тут нет любви

Детдом. Страшное место, в котором я живу уже четыре года. Попал сюда по простой и банальной причине: мать забеременела от какого-то мудака, моего «отца». Он сразу же её послал, как узнал о беременности. Мать хотела сделать аборт, но срок был уже слишком большой. Так родился я — Денис Крылов. Мать у меня была «ещё та» — помню, каждый месяц в нашем доме появлялся новый «папа». Жили мы бедно. Я помню свой первый класс: все дети разодеты, у всех классная канцелярия, игрушки, куча всего, а я — в застиранной рубашке, синих брюках и каких-то кроссовках с базара. Возможно, денег бы хватало, если бы мать их не пробухивала и не содержала половину своих «алкашей-мужиков». Наверное, единственное спасение в детстве — бабушка. Мы жили все вместе: я, мать и бабушка, в её маленькой квартире на 4-м этаже, квартира 19. Бабушка была единственным человеком, который хотя бы немного меня любил. Пенсия у неё была маленькая, но она старалась как могла. Помню Новый год, мне восемь. Сидим за столом, отмечаем праздник. Бой курантов. Бабушка протягивает мне пакет с подарком. Если бы вы видели, сколько радости было в моих глазах, когда я доставал из пакета набор машинок. Но радость длилась недолго: какой-то урод из двора сломал их. Потом я его отпиздил знатно. Да, с детства я любил драться. Кто меня этому научил? Не знаю сам. Видимо, у меня это было в крови. Собственно, как я оказался в детдоме? Очень просто: у бабушки нашли рак. Денег на лечение не было. Через некоторое время она умерла, и моя жизнь пошла на откос. Три месяца спустя меня забрали в детдом. В школе учителя начали жаловаться, что я стал неуправляемым. Заглянула соцслужба — и всё, меня забрали. Мать была только рада. За все четыре года она приезжала ко мне два раза: первый — привезла вещи, второй — проведать, так сказать. И всё. Уже четыре года её ни слышно, ни видно. Может, она давно здохла— кто знает Я встал с кровати нехотя, натягивая носки. В голове одно: «Сука, опять это утро… и всё по новой». Комната пустая, но не тиха. Димон где-то уже шуршит, готовясь к завтраку, а по коридору слышатся голоса других детей, скрипы полов и металлический звон дверных ручек. Запах сырости смешан с чем-то варёным, невкусным, словно все кухни города слились в один невнятный аромат. Столовая уже слышна — гулкий зал, где дети переговариваются и спорят, кто за кем сидит. Полы скрипят, как будто предупреждают: «Здесь каждый шаг имеет цену». Столы старые, с облезшей краской, а посуда звонит противно громко, когда её переносят. Я иду по коридору, стараясь не смотреть в глаза никому. Кто-то хохочет, кто-то спорит, кто-то тихо рыдает. Каждый сам за себя. Здесь почти нет дружбы, почти нет тепла. Люди вокруг такие же серые, как стены, но кто-то ярче — кто-то сильнее — и сразу это раздражает. Садясь за стол, я вижу знакомые лица: Димон уже рядом, с ухмылкой смотрит на еду. Машка подходит, слишком громко и слишком близко. как же меня она бесит это приставучая дура. помог ей там с одной хуйней как то раз так она теперь липнет ко мне. За окном тусклый свет просачивается сквозь грязные стекла — он едва освещает еду, серый бетон и детей, которые привыкли выживать. И в этой серости, в этих запахах и звуках, я понимаю На этом месте никто тебя не ждёт. Никто, кроме тебя самого. И, может, это единственное, что держит тебя на плаву. кирилл ест за обе щеки запеканку. хоть раз за неделю чет нормальное дали на завтрак. -пацаны вы слышали что этот сиротка пытался вскрыться сегодня ночью.не громко говорит руслан. «сиротка» это один чел который тут живет как пол года. Он сюда попал из-за того,что у него не стало родителей. тихий,скромный,ниче никому не скажет лишнего ну или вообще ничего не скажет. дружит с такой же тихоней Аней. по началу я его как то подкалывал с пацанами ну а потом хуй забили пусть живет своей жизнью. Я едва досидел за столом и направился обратно в комнату. Каникулы начались, и половина детдома сьебались куда-то, но только мои шаги по коридору никуда и некогда не дивались. Запах сырости, невкусной еды и старых матрасов врезался в нос, а скрип полов и голоса из соседних комнат создавали ощущение, что дом живёт своей собственной, чуждой жизнью. В комнате со мной сейчас остался только Димон —гондон. Стас уехал на каникулы, и я честно завидую ему. Через неделю приедет — будет хвастаться: «А мы с тётей ездили туда», «А я с сестрой Ульянкой ходил на каток». Конечно, рад за него, но в глубине души хочется, чтобы он там провалился. И тут в дверях появляется Илья Исаев. Тихо. Словно старается не потревожить этот серый, гулкий мир вокруг. В отличие от меня, он не прячет эмоции. Его глаза бегают по комнате, внимательно изучают всё и всех. — Ты взял под? — спрашивает он нервно. — Чё? Какой под? Чего ты от меня хочешь, потлатый? — честно, я не понимаю, о чём этот нефор. — Мне сказали, что это ты спиздил его! Возвращай по-хорошему. Ты хоть представляешь, каким трудом он мне достался? — теперь он стоит уже рядом, чуть впереди, и воздух вокруг будто стал плотнее. — Слышь, тон попроще, уебан. Я твои курилки пидорские не беру, я нормальный пацан. Курю только сигареты, — показываю ему фак. Он молча уходит, а я остаюсь с этим странным ощущением: бесит и в то же время тянет к нему. Он странный. БУКВАЛЬНО во всём. Внешность у него одна на всех: крашеные чёрные волосы каре, белые брови, татуировки на пальцах, приятные черты лица, одежда, которая цепляет. Раньше он жил в богатой семьи но из-за проделок радоков на них завели судебное дело и вот уже как год его батя и мать сидят в тюряги вроде..вроде как за мошенничества. Ну и из-за этого он здесь.Но по его высказыванием я понял что он тут не надолго,всегда ходит и говорит «вы лохи тут всю жизнь проторчите и это будет ваша часть жизни,а для меня это-временное жительство» бесит безумно. Но не только внешность цепляет..Его характер — другой. Он не боится никого, хотя по факту постоять за себя не может. Даже если на него идут сильные, он всё равно не ссыт.Вроде как говорят он гей и еще как его там.. ну болячка тип беды с головой у него это.. прл какое то. Мы похожи, но такие разные. И это… странно притягивает.