Spider Lily

            К ужасу Изуку, в этом семестре, похоже, появляется повторяющаяся тема.             Уставившись в потолок, смертельно уставший, Изуку трёт глаза, пока не видит звёзды. Отказавшись закрывать их прошлой ночью, боясь непреднамеренного соскальзывания мыслей, он не спал. Хотя этого и следовало ожидать.             Простонав, он опускает руки на грудь, чтобы почувствовать, как бьётся сердце внутри. Всё это реально? Сон? Или прошлая ночь была просто кошмаром, который он сам навлёк...             Ему нравится Бакуго.             В отличие от большинства здравомыслящих людей, у которых развивается влюблённость — с брыканием ног и трепещущими сердцами, — Изуку не может не ощущать, как по его телу распространяется огромное чувство страха. Ему хочется брыкаться, но не от восторженного визга.             Это почти тошнотворно. Ему дурно. Не только из-за того, что он сделал прошлой ночью, или о чём думал, но из-за того, что это было из-за мужчины, который, возможно, никогда не почувствует того же, что и он.             Который никогда не ответит взаимностью... Которому он должен помогать.             Боже... его друзья будут в восторге от этого. Он ни к кому так не привязывался со второго курса. Та ещё катастрофа.             Смирившись, он вздыхает и выкатывается из кровати, увлекая за собой постельное бельё на пол. Ему придётся в конце концов выйти из комнаты, хотя мысль о том, что блондин всё ещё в его гостиной, делает это особенно трудным.             Зевая, он тихо выскальзывает из спальни и идёт по коридору на кухню, двигаясь на автопилоте, чтобы включить кофеварку и позволить кофе завариться, пока он сам собирается. Он знает, что у него позже кофе с Ураракой, но ему отчаянно нужен кофеин, чтобы дожить до того времени.             Он, наверное, возьмёт чай или что-то такое...             Он устало моргает, открывая шкафчики и доставая пакет с кофейными зёрнами.             — Господи, даже в выходные ты встаёшь ни свет ни заря.             Изуку взвизгивает, роняя пакет на пол, и разворачивается, встревоженный.             Бакуго лежит на диване, держа телефон близко, и приподнимает бровь, глядя на Изуку и его более чем очевидно ужаснутое выражение лица. Он чувствует, как его лицо нагревается от смущения и осознания.             Конечно, всё это всё равно правда. Даже в такую рань Изуку не может не чувствовать слабость в коленях от его простоты и непринуждённых выражений. Рука вокруг его головы, обнажающая часть живота, так как свитер натянут. Растрёпанные волосы. Он сглатывает. Чёрт возьми...             Ему требуется слишком много времени, чтобы понять, что он уставился. Мысленно отвесив себе пощёчину, чтобы очнуться, Изуку прочищает горло и наклоняется, чтобы поднять упавший пакет, ругаясь под нос, когда видит пятнышки кофейной гущи на паркете.             — Кто бы говорил, — бормочет он, ставя пакет и открывая крышку своей кофеварки. — Ты хорошо выспался?             Бакуго издаёт звук, который не является ни положительным, ни отрицательным. — Лучше, чем я думал, но мог бы поспать и дольше. Сейчас, блядь, буквально семь утра.             — Хочешь кофе? — спрашивает Изуку, проглатывая твёрдый комок в горле. Он чувствует, как его руки начинают дрожать, пока он засыпает кофе и нажимает кнопку старта. В самóм присутствии в одной комнате сейчас есть что-то особенно щепетильное, будто его сердце видимо истекает кровью на стойку на глазах у блондина.             Ничего не изменилось, но, твою ж, всё изменилось.             — Если он крепкий, то да, — отвечает Бакуго, потягиваясь, и Изуку чуть не сворачивает себе шею, когда совершает ошибку, посмотрев в его сторону.             Накачанный пресс и чёткая v-образная линия на животе — гладкие и совершенные, как мрамор или глина. Искусство перед его глазами.             Да ну ёб твою мать, блядь!             Резко отвернув голову, он берёт пакет и практически швыряет его обратно в шкафчик. — О-отлично, будет готово через несколько минут.             Он даже не ждёт ответа, прежде чем поспешить в ванную и захлопнуть за собой дверь. Заперев дверь, всё, чего он хочет, — это взять полотенце, скомкать его и прокричать в его волокна кровавое убийство.             "О-отлично". Что это, чёрт возьми, было??             Сделав глубокий вдох, Изуку поворачивает и крутит ручку крана. Плеснув в лицо холодной водой, он трёт свою жирную кожу, пока она не становится красной.             — Возьми себя в руки, Изуку... — бормочет он себе под нос, выключая кран и вытираясь. Он выдыхает через губы. Конечно, он должен был это предвидеть, простым случайным возбуждением дело не кончается.                    Проблема сейчас, однако, в том, что это далеко за пределами всего, что он может спасти или оттолкнуть. В отличие от прошлого раза...             Глядя в зеркало, он смачивает зубную щётку и засовывает её кончик в рот, вспоминая разговор с Ашидо в кафе. Думая о том, как она упомянула, что ещё один инцидент в трезвом состоянии должен привести к переоценке. Потому что ещё один закрепит реальность всего этого.             Он сплёвывает в раковину. Может ли он вообще это осознать? Хватит ли у него сил отступить?             Изуку не смог бы, даже если бы все карты говорили ему об этом. Оставить Бакуго — для него с роду смерти, и невозможно предсказать, что это сделает с блондином, только научившимся быть уязвимым, только чтобы в конце концов его бросили.             Он мог бы погрузиться в интрижку с Сато, чтобы отвлечься, но он знает, что что-то подобное нечестно по отношению и к нему самому, и к темноволосому мужчине.             Изуку заканчивает, чистя язык, прежде чем снова сплюнуть и всё смыть. Вздох, когда он опускает щётку в стаканчик. Всё это — полный бардак.             Но, правда, влюбиться в недоступного друга — это бардак в любой ситуации. На этот раз он серьёзно не знает, что делать.             Он начинает перебирать пальцами волосы, размышляя, уложить их или оставить как есть сегодня, когда слышит приглушённые слова из гостиной. Приподняв бровь, он вытирает руки о штаны и поворачивается, чтобы отпереть дверь. Повернув ручку, он встречается со звуками громкой ссоры по телефону.             — Мама, я сказал тебе, пятьдесят, блядь, раз, что я не приду!             Смущение и нервозность, которые он недавно чувствовал, мгновенно уходят вниз, к его ногам, немедленно заменяясь кипящей вспышкой жара.             Изуку быстрым шагом идёт по коридору и поворачивает за угол, замечая Бакуго, стоящего в гостиной и вцепившегося рукой в волосы. Он держит телефон у уха, готовый вот-вот швырнуть его в стену.             — Повторяю, мне плевать, что я "опозорил тебя и должен это загладить", я не могу просто бросить всё и... — его прерывает приглушённый крик на другом конце, но достаточно громкий, чтобы его было слышно даже без громкой связи.             Половица скрипит, и блондин замечает его, взглянув в сторону. Он выглядит так, будто его сейчас вырвет.             Изуку следовало догадаться, что такая сцена, как прошлой ночью, могла привести только к этому. Вина начинает переполнять его, так как он знает, что частично виноват в этом.             Он сглатывает, подходя. Громкую, — беззвучно говорит он, и блондин кивает, подчиняясь.             Нажав кнопку громкой связи, Бакуго убирает телефон от уха и вытягивает его. Нет смысла это скрывать, и блондин знает, что Изуку просто хочет помочь.             — ...ты такой несносный, Кацуки! Твой отец и я выкраиваем время в нашем графике, чтобы приехать, а взамен получаем только паршивое отношение и позорное зрелище. И теперь, дав тебе ночь, чтобы остыть, ты всё равно наотрез отказываешься загладить свою вину на единственном мероприятии, которое значит всё для этой семьи.             Глаза Изуку резко встречаются с глазами Бакуго. Он видит, как его кадык дёргается, когда он проглатывает то, что, должно быть, крик отчаяния.             — Сначала ты позволяешь этому зелёноволосому уличному отребью оскорблять нас, а теперь ещё и ты пререкаешься? Я даю тебе шанс всё исправить, так что, клянусь богом, Кацуки–             Изуку чуть не выхватывает телефон в приступе слепой ярости, когда Бакуго берёт инициативу в свои руки.             — Мама! — перебивает он, заставляя Изуку почти вздрогнуть от резкости. — Оставь его в покое, пожалуйста. Мне, блядь, жаль, что я проебался прошлой ночью, но, как я уже сказал, я не могу просто бросить всё на следующих выходных и ехать три с половиной, сука, часа ради одной паршивой ночи в Сайтаме.             Изуку хочется ударить его за то, что он вообще извиняется, но он остаётся тихим, позволяя блондину справляться с этим как может.             — У тебя нет выбора, Кацуки! Мы встречаемся с координатором через час. Он проделал весь этот путь в Мидзу ради панельной дискуссии и чтобы посмотреть твою игру, на которой ты так любезно вёл себя, как грёбаный ребёнок.             Сердце Изуку болит. Их никогда по-настоящему не волновало, чтобы навестить его без скрытых мотивов — всё это было ради дела. Вот это пощёчина...             Бакуко выдыхает, соединяя всё воедино. Его красные глаза смотрят на потолок. — Вау, невероятно. Приятно знать, что увидеть меня даже не было для тебя приоритетом на этих выходных. Стоило, блядь, догадаться, не удивительно, что ты так, чёрт возьми, злишься из-за всего этого.             Изуку знает, чем это кончится. Как бы сильно Бакуго ни сопротивлялся, нарциссизм всегда на шаг впереди. А когда это не так? Он наступает тебе на пятки и вырывается вперёд.             Он не выиграет эту битву. Даже если выиграет, это оставит синяки.             — Не смей искажать мои слова, Кацуки, — шипит его мать. — С меня достаточно тебя в этом семестре. Если ты не придёшь на это мероприятие и не покажешь нам всем, что серьёзно относишься к своему будущему, я навсегда отстраню тебя от хоккея и переведу в финансовый отдел работать под руководством консультанта.             Тяжесть опускается на дно желудка Изуку. Воспоминания о старшей школе накрывают его с головой. Воспоминания о разбитом стекле и криках в его собственном доме. Упакованные сумки и горькие прощания.             — Ты не можешь этого сделать! — кричит Бакуго, его голос звучит на грани слёз, и Изуку физически чувствует, как болит сердце блондина с каждой секундой. Забрать последнее, что у него есть под контролем? Сжимать всё сильнее, как змея, обвивающая свою жертву; сжимать до последнего вздоха?             Нет.             Не думая, Изуку выхватывает телефон из рук Бакуго. Это происходит быстро и импульсивно, настолько, что Изуку осознаёт свой поступок, только когда он уже совершён.             Вздох. — Деку, какого чёрта–             — Утречко, миссис Бакуго? — начинает Изуку, впиваясь ногтями в чехол телефона, чтобы прийти в себя. Бакуго пытается забрать свой телефон, но Изуку выставляет руку вперёд, кладя её на грудь блондина, которая ходит ходуном.             Бакуго больше не толкает его.             — Я– подожди? — спрашивает его мать, делая паузу, чтобы осознать, с кем она говорит. — Кто, блядь, это?             Изуку прочищает горло. — Приветик, да, то самое уличное отребье здесь. Мне есть что сказать по поводу всего этого.             Всё становится на свои места. — Ты–             — Я, да, — подтверждает Изуку, раздражённый. — Бакуго поедет на мероприятие.             Всё тело Бакуго напрягается за рукой Изуку. Движение и исходящее тепло создают дымку в его голове, которую он вынужден игнорировать.             — Деку–             Изуку поднимает палец, чтобы заставить его замолчать. — Он поедет, но при одном условии.             — Да неужели? И что же это может быть? — фыркает она с насмешкой, как будто он для неё какая-то шутка. Камешек под её ботинком.             Изуку смотрит на блондина и быстро облизывает губы. — Я поеду с ним.             Глаза Бакуго расширяются, а на другом конце телефона слышится удивлённое запинание. Его собственный мозг кричит ему замолчать, но он уже по колено в этом деле.             — Абсолютно, блядь, нет... — пытается отвергнуть она, но Изуку не позволит ей говорить. Он сделает то же самое, что делал со своим отцом — не даст ей возможности сделать всё о себе. Взять контроль и не позволить ей получить всё, что она хочет.             — Нет, я серьёзно, он не поедет, если я не поеду с ним. Ты его родитель, да, но это несправедливо — заставлять своего взрослого сына участвовать в том, в чём ему некомфортно, — oн делает паузу, беря руку Бакуго. Он проводит большим пальцем по его бицепсу, не задумываясь. Всё будет хорошо. — Ты хочешь, чтобы он хорошо себя вёл? Покажи, что ты готова пойти на компромисс.             — Я... — запинается она, застигнутая врасплох.             — Ну? — спрашивает Изуку, придавая своему тону более грубый оттенок. Держись прямо, не сгибайся. Он узнал в детстве, что если съёжиться, домино начнут падать.             Резкий выдох, полный раздражения, после нескольких долгих секунд молчания. Прорыв в её непоколебимости. — Мы с тобой, дитя, поговорим наедине, когда вы приедете. Это, блядь, ясно?             Это цена, которую он готов заплатить.             — Ясно как стёклышко, до встречи, — говорит он и завершает звонок, бросая телефон Бакуго на диван, который сразу же взрывается новым приступом вибрации.             Сделав вдох, Изуку снова смотрит на Бакуго, который отвечает ему взглядом, полным крайнего изумления. Адреналин от всего этого ещё не покинул его организм.             — Что... — заикается он. — Что за хуйню ты только что сделал? — его взгляд падает на телефон, разрывающийся на диване, но Изуку снова сжимает его руку, привлекая внимание.             — Она дала тебе ультиматум, так что я ответил ей тем же. Я знал, что она не отступит, — отвечает он. Глаза Бакуго метаются к руке, держащей его за руку, и Изуку возвращается в реальность — теперь, когда прилив адреналина наконец спал. Волна жара охватывает его с головы до ног, и он отпускает руку. Его снова осенило осознание своего положения.             О чёрт... о чёрт, что он только что наделал–             Он вздрагивает, отводя взгляд в сторону. — Я-я знал, что она не перестанет тебя доставать, пока ты в конце концов не сдашься, это то, что делают нарциссы — давят и давят, пока не получат своё, — он чешет затылок. — Я просто... я не мог вынести мысли, что она мучает тебя одного. Не после того, как увидел, как она с тобой обращается.             — Но ты в ответ ставишь себя в плохую ситуацию, — с трудом выговаривает Бакуго, качая головой в неверии. — Какого хуя, Деку?             Если честно, Изуку и сам не знает полного ответа. Он у него только что были дебаты в ванной, стоит ли отступить или нет. Но что-то первобытное внутри него взяло верх. Что-то заставило его принять это решение.             В груди сжимается. — Потому что ты... — он почти давится словами, прочищая горло. — Потому что ты мой друг, Бакуго, — сказать это было больно для его желудка, хотя он очень хотел, чтобы это было не так. — Позволь мне сделать это для тебя, хорошо? Сука, позволь мне продолжать помогать тебе.             Боже, позволь мне попытаться пережить эти чувства, не отталкивая тебя. Найти способ заставить это работать.             Проведя пальцами по клочкам колючих волос на голове, Бакуго вздыхает. — Чёрт... Господи Иисусе, ты невероятен.             Изуку сглатывает, грызя щёку. Он понимает, что, возможно, совершил гораздо более серьёзную ошибку, чем предполагал изначально. — Прости, я-я не имел права так вмешиваться. Просто что-то нашло на меня–             — Нет, не извиняйся, блядь, всё нормально... — Бакуго стонет, опуская руку. — Всё нормально, Деку, я не злюсь на тебя. Я, честно говоря, просто до усрачки напуган и так сбит с толку прямо сейчас, что не знаю, как со всем этим справиться.             Удар пропускает внутри его груди. В голову приходят самые худшие мысли.             Изуку сдвигает брови вместе. — Что происходит? — мягко спрашивает он. — Поговори со мной, Бакуго.             Бакуго трёт лицо одной рукой. — Я не... — он запинается, вдыхая ещё раз. — Всё это в новинку для меня, Деку. У меня никогда не было никого, кто сделал бы для меня что-то подобное... и так готов идти на неудобства, чтобы просто облегчить мою, блядь, жизнь.             Изуку тяжело сглатывает.             — Ты... — Бакуго опускает руку и подходит ближе. Так близко, что Изуку чувствует, как жар поднимается по его груди и добирается до щёк. Он снова сглатывает, когда его сердце пульсирует с удвоенной силой. Не надо. Пожалуйста, не надо–             — Я не понимаю тебя, — тянет Бакуго, опуская голову на плечо Изуку.             Застыло. Всё тело Изуку застыло. Блядь.             Блядь.             Блядь.             Блядь.             Закусив язык, Изуку закрывает глаза, вдыхая утренний запах дыхания Бакуго, борясь с желанием просто отойти и сказать ему перестать прикасаться. Перестать делать всё хуже, когда Изуку и сам уже идёт по этому пути.             Это так ужасно больно — это чувство внутри. Это чувство безответного незнания всего этого. Но это не вина Бакуго. Это не его вина.             И он просто не может наказывать блондина за это, особенно когда тот наконец начал впускать эту уязвимость и дружескую близость, которые никогда не видели белого света.             Он обхватывает блондина руками и прижимает к себе, сжимая, чтобы отвлечься от болезненного биения в груди. Чтобы остановить дрожь в руках.             Бакуго не обнимает в ответ, держа руки по бокам, и выдыхает в одежду Изуку.             — Честно говоря... — начинает Изуку, сжимая ткань на его спине. — Я иногда тоже себя не понимаю».

***

            — Так... — тянет Урарака, пытаясь мысленно догнать происходящее, пока Изуку старается не уйти в себя. — Если я всё правильно поняла, ты... — она замолкает, откидываясь назад на водительском сиденье с озадаченным выражением лица. — Ты осознал, что у тебя есть чувства, и вместо того, чтобы сделать паузу и всё обдумать, ты согласился поехать с ним в поездку на следующих выходных за три с половиной часа? Поездку, на которой будет вся его психованная семья??             Изуку кусает трубочку. — Э-э... да, это в двух словах, — он сглатывает, сжимая пластиковый стаканчик.             Урарака моргает на него, и моргает сильно. — Я знаю, мы все дразнили тебя на этот счёт, что, оглядываясь назад, определённо не помогло, но, учитывая, что это перешло от невинного к безрассудному очень быстро... я немного волнуюсь.             После тихого часа, проведённого за кофе на диване с блондином, Изуку позвонил Урараке, чтобы она немедленно приехала и забрала его, как только Бакуго ушёл. Ему было всё равно, что она всё ещё в постели с Иидой, в полном комфорте.             Однако, как только он кратко объяснил свою проблему, она выскочила из кровати так быстро, что Изуку мог бы поклясться, что слышал, как Иида упал на паркет.             — Я действительно проебался, да? — стонет он, поднимая ногу на сиденье.             — Немного, да, — настаивает она, глядя на него с беспокойством. — Я не видела, чтобы ты так себя вёл со второго курса.             Ему не нужно, чтобы она напоминала ему об этом. Вздохнув, он откидывает голову на окно. Они припаркованы на южной стоянке уже около двадцати минут, пользуясь уединением в закрытом и тихом месте, вдали от других.             — Я просто... — он играет с трубочкой кончиками пальцев. — Боже, что-то нашло на меня. Эта глупая часть меня прыгнула раньше, чем я успел подумать.             Это страшно. Действительно страшно, особенно когда он знает, что внизу — сплошной бетон.             Урарака хмурится, ставя свой напиток в центральную консоль. — Я знаю, что он тебе действительно небезразличен, особенно когда ты видишь так много себя в его переживаниях, — вздыхает она, поднимая ногу, как Изуку. — Я не виню тебя за то, что ты принял такое решение, или за твои чувства, я просто не хочу, чтобы ты пострадал.             Он знает.             Скользнув большим пальцем по губам, Изуку кивает. — Я знаю, Урарака... я просто– блядь, — он поднимает руку, чтобы сжать переносицу. Всё это — сплошной беспорядок.             Всё было бы по-другому, если бы блондин не был натуралом. Если бы он не был Бакуго Кацуки.             Но он таков, и в этом всё — абсолютно сокрушительно.             — Слушай, — начинает она, протягивая руку, чтобы потереть его бицепс в знак утешения. — Я знаю тебя, и я знаю, что ты сойдёшь с ума из-за всего этого.             Он поворачивает к ней голову, всё ещё сжимая переносицу.             — Давай пока не будем погружаться в эту яму. Может, расскажи мне, почему он тебе нравится. Например... какие его стороны заставляют тебя действовать так импульсивно? — она отпускает его руку, пожимая плечами. — Я не знаю, может, это поможет понять корень проблемы, чтобы ты смог найти способ пережить всё это.             Изуку сглатывает, ставя свой напиток рядом с её. Обхватив рукой колено, он делает паузу, прежде чем кивнуть. Он всегда ценил её за попытки быть поддерживающей, когда это нужно, несмотря на ухабы. — Ладно...             Ему не нужно много думать.             — Ну, он очень привлекательный, очевидно, — начинает он, вызывая закатывание глаз от Урараки. Сука, любой, у кого есть глаза, знает это. — Я... — его грудь снова начинает сжиматься, как раньше, руки сжимают лёгкие. Это никогда не была его общая привлекательность, которую он сначала находил такой притягательной…             — Мне очень нравятся его глаза — какие они красные и сильные, и как они могут выглядеть такими мягкими в то же время, — он проводит пальцами по швам своих штанов. — Какой он умный, как он обращается со словами в нужной обстановке и на бумаге. Боже, Урарака, его письмо такое красивое — у него такой талант к уязвимости, когда его направляют в правильное русло, — Изуку сжимает штанину. — Мне нравится, насколько он человечен, хотя все остальные в этом городе видят в нём кого-то совершенного и неприкасаемого, и как я один из немногих людей, которым он позволяет видеть его настоящим. Он знает, как соответствовать моей энергии и ставить меня на место, и я не могу не быть одержимым тем, как он пахнет в любой ситуации. Корицей на вечеринках и чистотой после душа. Даже его утренним дыханием, — короткий смех вырывается из его горла. — Что, даже когда он застал меня за занятием, которое большинство людей считает отвратительным и позорным, он никогда не смотрел на меня по-другому. Что, даже зная, что я гей, он позволяет мне прикасаться к нему и сидеть так близко–             Он ловит себя на середине разглагольствования, захлопывая рот, когда румянец ползёт по его шее. Он так не разглагольствовал с тех пор– оу.             Оу.             Урарака смотрит на него с открытым ртом. — Чувак... — она сглатывает, закрывая приоткрытые губы. — Ты так влип.             — Урарака! — восклицает он, хватаясь за лицо со стоном.             — Прости! — кричит она в ответ. — Я искренне думала, что здесь будет какой-то факт, на который я могла бы указать, но он тебе действительно нравится. Прям, ну, действительно, я в шоке, что тебе потребовалось так много времени, чтобы с этим смириться, если честно.             Очевидно, это потому, что его разум боролся изо всех сил, чтобы этого не произошло. Конечно, его тело было первым, предав его, открывая каждую дверь, несмотря ни на что. Даже те, которые он запер на засов много лет назад.             — Господи, что мне, чёрт возьми, теперь делать, Урарака? — спрашивает он, боль и паника начинают просачиваться в его голос. — Я не хочу ранить его или спугнуть. Я знаю, что должен думать о себе, но не могу не беспокоиться только о нём.             Он видит, как она изо всех сил пытается подобрать слова, теребя пальцы.             Изуку качает головой, раздражённый на себя и на всё, что сделал, чтобы сделать хуже. — Я, блядь, не могу не беспокоиться только о нём, — повторяет он, и лицо Урараки падает. — И хотя мир кричит мне остановиться, я скорее утону, чем оставлю его позади, как все остальные в его жизни. Потому что я точно знаю, каково это.             Урарака не говорит ни слова, и он не осознаёт, что плачет, пока тёплая слеза не падает на его щеку. Это отрезвляет — осознать тяжесть всего этого, горечь. Шмыгнув носом, он поворачивает голову и быстро вытирает слезу.             Но это не сильно помогает скрыть боль. Он думал, что разговор с ней поможет, но на самом деле стало только больнее.             — О, милый... — подняв подлокотник, она раскрывает объятия и крепко прижимает его к себе, игнорируя, насколько неудобно и неловко это положение. Изуку не требуется много времени, чтобы ответить на объятия, обхватывая руками её меньшее тело.             Он давится собственным дыханием, пытаясь переварить всё это. — Почему он должен быть натуралом, Урарака?             — Я знаю... — шепчет она, усиливая хватку.             Проморгав ещё одну слезу, Изуку позволяет ей упасть на её плечо, впитываясь в розовый свитер на её плечах, который едва уловимо пахнет Иидой.             — Почему он должен быть натуралом... — бормочет он в последний раз, прежде чем позволить реальности всего этого опуститься в его кости.             Как и Бакуго прошлой ночью, он ломается. Но на этот раз блондин никогда не поймёт, почему.

***

            Изуку трёт сухие и тяжёлые глаза тыльной стороной ладони, пытаясь не заснуть, хотя сейчас нормальное время дня. Банка Red Bull, которую он выпил залпом, не подействовала, по крайней мере, пока.             Но он на это не рассчитывает, не после того, как плакал ранее, и учитывая, что выходные были тяжёлыми.             Телефон жужжит на его тележке с красками, Изуку откладывает кисть и берёт его. Быстро взглянув на контакт, он позволяет себе улыбнуться, проводя по экрану, чтобы ответить.             — Привет, мамуль, — говорит он, наклоняясь вперёд на коленях, игнорируя мокрую краску, которая теперь пачкает его локти.             — Привет, милый, — её мягкий голос щекочет его ухо и расслабляет плечи. — Удобное время?             С ней всегда удобное время. Он мычит, кивая сам себе. — Всегда. Я просто в студии, что случилось?             Изуку не звонил маме какое-то время. Переписывался — да, но у него не было возможности услышать её голос уже больше месяца. Не из-за каких-то проблем, к счастью, а просто потому, что он был не в том настроении. Из-за учёбы, репетиторства, его портфолио, Бакуго...             Время, если уж на то пошло, идеальное. Ему действительно хотелось маму после такого дня. Даже если это кажется эгоистичным, учитывая все обстоятельства.             Он слышит, как она возится в чём-то, предположительно в шкафу. — Твой отец ушёл на весь день, и я занимаюсь делами по дому, вот и подумала спросить, как ты. Мы давно не разговаривали.             — Да, — говорит он со вздохом, сильно сжимая пальцами заднюю часть шеи и морщась. Он чувствует, что там пытается образоваться узел. — У меня всё в порядке, но я определённо беру на себя больше, чем могу вынести. Ты знаешь меня и мои привычки.             Его мать издаёт звук лёгкого беспокойства. — Привычки, которые я иногда хотела бы, чтобы ты менял. Но я знаю, что ты ничего не можешь с этим поделать, — пауза, когда ящик шкафа закрывается. — Расскажи, что происходит. Это только школа? Друзья?             Опустив руку на колени, Изуку откусывает кусочек отставшей кожи на внутренней стороне щеки. — Немного всего, но да, школа — часть этого, — стул под ним скрипит, когда он устраивается поудобнее. — Я не помню, говорил ли тебе, но я репетирую кое-кого в течение семестра.             — О! — восклицает его мать, оживлённо пытаясь добавить света. — Как идёт?             Сложно.             — Это... идёт, — говорит он, не зная, как вообще объяснить свою ситуацию. Или сможет ли он. Он сглатывает.             Провести тот разговор с Ураракой было достаточно тяжело.             — Трудный ученик?             — Поначалу да, — признаётся он, наклоняясь, чтобы поковырять засохшие пятна краски на своей палитре. — Но сближение и построение доверия со временем облегчили задачу. Проблема, однако... в том, что, думаю, мы стали немного, ну... — он запинается на последнем слове, прочищая горло. — Слишком близки.             — Оу, — говорит она с меньшим энтузиазмом. Осознание. — Хорошо, ну, вы предохраняетесь, Изуку?             Его лицо нагревается. Боже, мама...             Он шипит сквозь зубы, морщась. — О боже, не... — он выдыхает, когда жар на его лице вызывает головокружение. — Не настолько близки, мама, — отчасти это его вина, он должен был знать, что такая формулировка приведёт только к материнским предположениям.             — Ну, я не знаю, — говорит она, явно не смущаясь своих предыдущих слов. — Ты же знаешь, я делаю такие выводы. Я понимаю, тебе не нужно беспокоиться, что кто-то забеременеет, но безопасный секс всегда важен, независимо от обстоятельств.             — Мама... — напряжённо произносит он. Эти выходные точно станут его точкой кипения, ради всего святого–             — Не мамкай, Изуку, мне разрешено задавать неловкие вопросы, — легкомысленно фыркает она, зная, что он сейчас смущён. — А теперь расскажи мне об этом человеке, я так понимаю, это он?             Она знает уже давно — с начальной школы. Он помнит, как, перепуганный до смерти, подошёл к ней на кухне, готовый излить душу, когда она взяла его за руку и улыбнулась. Усадив его, она убедилась, что он не волнуется.             Она уже знала.             — Да, это он, — он делает глубокий вдох, чтобы попытаться унять жар на щеках. — И он сводит меня с ума.             Усмешка. — Он тебе нравится, да?             Изуку опускает глаза на заляпанный краской пол. — Да...             Его мать мгновенно улавливает его настрой. Он слышит, как она прикладывает телефон к уху. — Что случилось, Изуку? Ты не выглядишь воодушевлённым всем этим.             Изуку качает головой. — Трудно быть воодушевлённым, когда это касается того, кто никогда не почувствует того же. Я говорил об этом с Ураракой, и я люблю её, но она не помогла так, как мне хотелось. Честно говоря, я чувствую себя отвратительно больше всего на свете.             Грязно. Неправильно.             — Ты не отвратителен, милый, — он слышит надрыв в её голосе — она убита горем от того, что её сын может так думать о себе. — Любовь — это очень сложная штука, которая эволюционирует и меняется каждый день, — её слова смягчаются. — Я, возможно, никогда не смогу понять ту боль, через которую ты проходишь, но я тоже не неопытна. Мы, люди, иногда не можем контролировать эмоции и желания, которые бушуют внутри нас, и простой стыд только усиливает боль.             — Я просто... — он изо всех сил пытается подобрать слова, отдирая кусочек засохшей церулеи. — Я не знаю, что делаю. Кажется, что, даже понимая, что мне нужно отступить, я вместо этого делаю только хуже.             Сука, как же он хотел, чтобы она была здесь. Он скучает по маме больше, чем думал.             — Ну... — начинает она. — Всё становится сложным, когда голова и сердце смотрят в разные стороны.             — Но к какой стороне мне следует прислушиваться? — выдыхает он, проглатывая комок в горле. Ему действительно не хочется снова плакать. — Я не хочу его терять, и я не хочу так себя чувствовать.             — Я не могу сказать тебе это, милый, — грустно вздыхает она. — Всё, что я могу сказать, — что независимо от исхода этой ситуации ты должен быть добр к себе. Ты беспокоишься о других и о будущем гораздо больше, чем сам думаешь, и в результате это приводит к твоему истощению.             — Ты говоришь так, будто это легко.             — Это не так, — признаёт она. — Это тяжело и отстой. Я знаю, потому что я всё ещё замужем за твоим отцом, и я тоже ещё не нашла в себе эту доброту.             Изуку кивает, хотя она не видит его движения. — Тебе действительно нужно уйти, мама...             — А тебе действительно нужно перестать быть таким строгим к себе, Изуку, — парирует она, и он замолкает. — Будущее неопределённо для всех нас. Оно пройдёт, или нет. Но ты не сможешь добраться до этого конца, пока ты сначала не смиришься с этим.             Он снова сглатывает, слушая её короткие вдохи. То, как она задумчиво цокает языком. — Так что мне делать? Просто продолжать, как будто ничего не случилось?             — Необязательно, — она делает паузу. — Я думаю, дело больше в принятии — принятии того, что мы не можем контролировать то, что происходит, только то, как мы это воспринимаем. Он либо никогда не почувствует того же, либо что-то может удивить вас обоих. Если ты будешь слишком много времени зацикливаться на одной единственной вероятности, ты разрушишь шанс на что-то лучшее или на то хорошее, что у тебя есть в этот момент.             — О...             — Он тебе дорог, да?             Его сердце сжимается. — Больше всего на свете.             Она усмехается его быстрому ответу. — Тогда продолжай заботиться. Будь рядом, уважай границы и продолжай ценить всё то хорошее. Если дойдёшь до точки, где нужно будет горевать, — горюй. Но также не бойся поговорить с ним, если когда-нибудь это станет слишком тяжело. В те моменты ты поймёшь, к какой части своей головы и сердца прислушиваться, но ты не узнаешь этого, пока не придёт время.             Изуку улыбается, борясь с комком в горле и жжением в глазах. С желанием снова заплакать. Он ценит своих друзей, их слова и готовность помочь, но он забыл, как сильно ценит и слова своей матери. Она всегда знает, что сказать.             Ему это было нужно. Ему это было очень нужно.             — Блядь, я скучаю по тебе, мамуль.             — Выражение, — дразнит она. — Но я тоже скучаю по тебе, милый. Больше всего на свете, — она шмыгает носом, и он знает, что она и сама близка к слезам — всегда такая же эмоциональная, как он. — Не кори себя, хорошо? Большинство видов любви не должны быть тем, о чём мы сожалеем.             Он не может не нахмуриться, поднимая руку с палитры. Его сердце болит по-другому.             — Ты когда-нибудь жалела, что полюбила папу?             Она снова цокает языком. — Я не жалею, что влюбилась, — она делает паузу, чтобы сделать дрожащий вдох. — У меня не было бы тебя или положительных воспоминаний. Но о чём я действительно жалею, так это о том, что не прислушалась к своей голове, когда она говорила мне, что пора уходить, и теперь я не уверена, что смогу.             — Мне жаль, мама... — сглатывает он, зная, что оставить её одну с ним было для него разрушительно.             — Тебе нечего жалеть, — обрывает она. — Несправедливо заставлять тебя жить во лжи только для того, чтобы удовлетворять чьи-то желания. Ты ушёл, когда знал, что нужно, и я всегда буду гордиться тобой за это.             Он не отвечает. Просто кивая сам себе, он не может сдержать набухающую влагу в глазах. Он моргает, и слеза падает на колени.             — А теперь, — шмыгает она, прочищая скопившееся в горле. — Хватит этих мальчишеских разговоров, я хочу услышать, как идут все остальные дела.             — Хорошо, — он давится смехом, поднимая большой палец, чтобы вытереть глаза. — Может, хочешь услышать о моей новой подруге Ашидо? Думаю, она тебе понравится.             Она хихикает, и он слышит, как она берёт один из кухонных табуретов, вытаскивая его, чтобы сесть и послушать.             — Я бы с удовольствием.