Особенный подарок

      Первоначальный план был прост — выжить. Подыграть. Это была отчаянная стратегия, рождённая в ужасе. Но сейчас в глубине души Шарль разрывался на части. Он чувствовал себя неудачливым актёром, который согласился на роль покорной жертвы, чтобы выиграть время и усыпить бдительность тюремщика. Но в какой-то момент произошло нечто ужасное: он начал получать удовольствие от этой роли. Он настолько погрузился в неё, что грань между персонажем и актером стёрлась, превратившись в неразличимое пятно.       Когда это началось? Когда подобострастные улыбки, натянутые любезности и наигранные вздрагивания превратились во что-то пугающе настоящее?       Шарль предавался старым воспоминаниям, пытаясь зацепиться за ненависть и страх, которые были его неотъемлемым правом по отношению к маньяку. Леклер вызывал в памяти образ человека в маске с Хэллоуина, блеск ножа в свете уличных фонарей, жгучую боль, металлический запах собственной крови. Это был монстр. Это была правда.       Но его коварный разум рисовал другие неожиданные и яркие картины.       Шарль тут же вспоминал громкий, искренний смех Макса над каким-нибудь дурацким мультфильмом по телевизору — звук, полный неподдельной, простой радости, который совершенно обезоруживал и вызывал ответную улыбку. Шарль видел сосредоточенное лицо Макса, когда тот готовил ужин. Его нахмуренные брови и то, как тщательно он отмерял специи. И как он смешно корчил рожицу, если все-таки пересолил еду.       Эти моменты были такими… обычными? Такими до боли человечными. Они яростно противоречили образу монстра в маске Призрачного Лица, который преследовал его по улицам и чей нож обжигал кожу. Медленно и незаметно Шарль перестал ассоциировать Макса с этим существом. Теперь перед ним предстал его Макс — внимательный, заботливый, очень игривый и… почти нормальный. И это «почти» было самым пугающим во всей этой истории. А ещё отрезвляющим. Это «почти» не позволяло Шарлю окончательно впасть в пучину новых чувств, которые спровоцировал мозг и которые с предательством принимало его сердце. Но сил противиться этому оставалось всё меньше.       Повествование о похитителе и жертве было слишком катастрофичным, чтобы выдержать его, не наложив на себя руки. Итак, его разум, в своей отчаянной изобретательности, начал редактировать историю. Он цеплялся за моменты нормальности, увеличивая их, полируя до тех пор, пока они не засияли значимостью, которая затмила ужас.       «– Макс готовит для тебя. Он всё делает для тебя, — прошептал отрицающий голос.– Он заботиться о тебе. Бережёт. Он надёжный. Он не причинил тебе боли с той первой ночи. Разве это не форма заботы? Разве это не любовь?»       Разум, чтобы спастись от уничтожения, примет любую ложь, какой бы нелепой она ни была, если она хоть немного логична.       Шарль больше не был тем Шарлем, который бежал от смерти в Хэллоуин, и не был тем полным надежд человеком, который верил в дружбу с Максом до Рождества. Он стал кем-то новым, кем-то сломленным и перекроенным, искажённым отражением, цепляющимся окровавленными пальцами за осколки собственной воли и тщательно складывающим эти осколки в картину, с которой он мог бы как-то жить.       Шарль блуждал в лабиринте собственной лжи, и стены вокруг него смыкались. Холодное, жестокое осознание придавило его к этим стенам: спасения не будет. Ни рыцаря, ни чуда, никого. Он был один. И ему не нужно спасение.

*****

      Сначала послышался лёгкий шелест, похожий на шуршание листвы за окном. Шарль не открывал глаз, лишь его сознание медленно всплывало из глубин. Шелест обрел форму. Это был шёпот. Низкий. Сдавленный. Лишённый тех искренних нежных интонаций, которые были днём.       — …просто крошечный надрез. Совсем маленький. Где-нибудь на плече. Он даже не проснется… Просто дай мне почувствовать, как рвётся его кожа. Как мой палец касается пульса. Я помню, как он кричал… как сиял от ужаса…       Раздался тихий, приглушённый стук, а затем мученический стон. Макс ударил себя кулаком по голове и с силой сжал корни волос, оттягивая и причиняя себе боль.       –… Ты этого не сделаешь, я знаю. А ещё ты дал обещание не трогать его. Ты хороший. Ты должен быть хорошим. Для него. Помни: мы оберегаем его. Ты любишь нашего Шарли. Ты его не тронешь. Ты его не убьёшь. Не убьёшь. Не убьёшь…— прошептал голос теперь более знакомый, но полный отчаяния и ярости. — Он доверяет нам. Он почти наш. Прошу тебя, не порть всё.       Это было произнесено с такой отчаянной, исступлённой убеждённостью, словно заклинание. Молитва.       — Да ладно тебе, Макс, не будь занудой. Всего одна капля, — настаивал хриплый шёпот. — Я просто хочу посмотреть. Хочу вспомнить вкус. Его вкус был другим. Особенным. Дай мне прикоснуться к нему. Жажда… Она скребется. Она требует его. Она хочет нашего сладенького ягнёночка. Я хочу его!       — Ты его не тронешь! — яростно шипел Макс. — Я тебе не позволю! Я это с таким трудом построил! Мы… Мы можем жить с жаждой. Мы можем справиться с ней. Просто… Просто надо постараться…       Шарль едва мог дышать. Что происходит? С кем говорит Макс? Леклер приоткрыл глаза. Возле окна на подоконнике, сгорбившись, сидел Ферстаппен, сжимал свою голову и качался взад-вперед. И вдруг перестал. Шарль уловил в этом какое-то опасное изменение и успел закрыть глаза, притворяясь спящим, за доли секунды до того, как на него посмотрели диким, горящим безумием взглядом.       — Врешь… С жаждой невозможно смириться, когда вокруг столько мяса. Посмотри на него, Макс, — промурлыкал хриплый голос. Монегаск услышал, как Макс жадно сглотнул. — Видишь, как он блестит в темноте. Как жемчужина. Ты хочешь просто наблюдать со стороны? Ты слаб. Труслив. Он наш. Мы можем брать то, что принадлежит нам.       — Мы не будем брать! Мы заслужили его! Мы ждали, мы терпели! Он начинает видеть в нас людей, ты чувствуешь? Он смотрит на нас не так, как раньше. Он почти не боится. Я добьюсь того, чтобы он полюбил нас. По-настоящему. А ты… ты всё портишь! Один раз я тебя уже послушался и снова надел костюм. Мы тогда чуть не потеряли нашего Шарли. И всё из-за тебя!       — М-м, ну кто же знал, что наш ягнёнок так отреагирует? — послышался тихий смешок. — Зато вспомни, какой был вкусный страх в его прекрасных глазах. Как он задыхался. Как дрожал. М-м, если бы не твоя утомительная сентиментальность, я бы наслаждался каждой секундой, разрывая его на кусочки.       Тишина. Шарль с ледянящем душу опозданием понимал, что стал свидетелем чего-то чудовищного. Это был не монолог, а диалог. Макс не просто разговоривал сам собой, он словно говорил с кем-то невидимым. С кем-то внутри себя. И этот кто-то отвечал ему.       — Ты не можешь… не можешь просто сорваться. Он нам нужен. Не труп. Не крик. А именно он. Живой. Дышащий. Мы должны быть хорошими. Ради него. Только ради него. Мы не можем его подвести.       Пауза. Гнетущая тишина.       — Но ты уже подвёл, — прошептал наконец голос глубокий, хриплый, словно из гортани, зажатой в тисках. — Ты каждый день подводишь. Ты стал слабее, потому что влюбился. Ты позволяешь ему жить, как будто он человек, а не добыча. Ты смотришь на него, и в голове не картинки убийств, а «что он будет есть на завтрак». Ты позволяешь ему дышать, смеяться, прикасаться к другим. Даже не запираешь дверь, как раньше. А что, если он сбежит? Хотя-я?.. Не-ет. Пусть убегает. Это будет только лучше для меня.       — Он этого не сделает. Он знает, что будет с его семьёй, с друзьями. Он боится этого. И… он привыкает. Он начинает видеть во мне не чудовище. И ты ему ничего не сделаешь, мы оба это знаем. Мы… Мы можем измениться ради него. Мы можем быть теми, кого возможно полюбить. Он сможет полюбить нас. Я это чувствую, — прошептал Макс, и в голосе прозвучала такая мука, что на мгновение стало его жаль.       Шарль старался контролировать дыхание. Но страх и непонимание происходящего настолько впечатляли, что это сжало диафрагму в тугой спазм. Воздух стал выходить прерывисто, ритм сбился.       Шепот прекратился.       Тишина стала зловещей. Тяжелый, пронизывающий взгляд тут же переместился на лежащего на кровати парня.       — Ой-ой-ой… Посмотрите, кто решил присоединиться к разговору, — прошипел хриплый голос, в котором звенела холодная, хищная радость. — Наш ягненок проснулся. Притворялся спящим и подслушивал нас. Какой маленький хитрец.       — Нет, — прошептал Макс. — Он спит.       — Нет. Он слушал. Ты чувствуешь? Его дыхание… изменилось. Раньше оно было ровным. А теперь чаще. Ой! Ягнёнок от страха дернул рукой. Заметил, Макс? Испугался бедненький, что его разоблачили.       Шорох. Тихие шаги. Леклер почувствовал приближение.       — Шарли? — тихо, ласково позвал Макс. — Ты не спишь?       Шарль не ответил. Он лежал как мёртвый.       Пальцы, которые могли так нежно касаться его лица и так легко наносить раны, мягко убрали прядь волос со лба.       — Видишь? — с торжествующим облегчением спросил Макс. — Спит. Ему просто снится дурной сон. Ему иногда снятся кошмары. Из-за тебя, между прочим.       — Ты лжёшь самому себе. Ты знаешь, что я прав. Он здесь, с нами. Он всё слышал. Он боится. Давай просто…       Пальцы Макса на мгновение замерли на виске Шарля, давление чуть усилилось.       — Нет, — тихо, но непреклонно сказал Ферстаппен, с силой отдергивая руку и прижимая к груди. — Не трогай его! Ты причиняешь ему боль.       Послышался низкий, скрипучий смешок.       — Я просто хочу прикоснуться к нашему человеку, — промурлыкал голос. — Я хочу почувствовать то же, что и ты. Прошло так много времени. С самого Хэллоуина я позволял тебе веселиться, играть в семью, в счастливого влюбленного мальчика. Но мое терпение иссякает. Теперь моя очередь веселиться, Макс!       — Нет! — голос Ферстаппена звучал как отчаянная мольба родителя, пытающегося вразумить дикое животное. Рука сильно задрожала, пальцы сжались в кулак, а затем снова разжались, и конечность потянулась к Шарлю. Это была бойня, которая велась в пределах одного тела.       Леклер не выдержал. Он приоткрыл веки, совсем чуть-чуть, и его взгляд встретился с парой глаз, пристально смотрящих на него из полумрака. Можно было различить лишь смутные очертания склонившегося над ним лица. Макс, заметив, что на него смотрит возлюбленный, виновато поджал губы и качнул головой, отступая назад.       — Не надо…       — Сегодня ты слаб, Макс. Жажда слишком сильна. Она делает меня сильным. Сегодня моя ночь.       И в этот миг что-то внутри выключилось.       Тело Макса замерло, напряглось и… расслабилось. Дыхание стало ровным. Глаза, только что полные мольбы, потемнели и стали пустыми, как два бездонных колодца. В них не было ни капли той нежности, к которой Шарль привык. Только холодная, мрачная пустота, освещённая изнутри голодным блеском.       Оно вышло.       И теперь смотрело на Шарля. Уголки губ медленно поползли вверх, образуя улыбку, в которой не было ничего человеческого.       — Привет…– произнес Макс и медленно, с преувеличенным интересом наклонил голову набок. — Всё-таки решил не притворяться спящим, мой ягнёнок? Умница. Гораздо интереснее, когда ты смотришь и понимаешь, что происходит.       — Макс? — собственный голос показался Шарлю чужим, хриплым от спазма в горле.       Ухмылка стала ещё шире.       — О нет, не угадал. Макс… отошёл. Ненадолго. Сделал перерыв в нашем бесконечном спектакле. — Оно сделало шаг вперёд. — И раз уж нам никто не мешает…       Макс (или то, что теперь носило его кожу) поставил одно колено на край кровати недалеко от ног Шарля и медленно стал приближаться к нему с грациозной, зловещей уверенностью.       — Иди ко мне, маленький ягнёнок. Я хочу прикоснуться к тебе, — проворковало насмешливо Оно. — Макс постоянно прикасается к тебе. Вдыхает твой запах. Слышит биение твоего сердца. У меня этого давно не было. Он говорит, что я тебя сломаю. Испорчу свою самую любимую игрушку.       Ухмылка мгновенно исчезла, сменившись плоским, безжизненным оскалом.       — Но я буду нежен, клянусь. Ну, может, сломаю один пальчик. Всего один. Чтобы ты помнил, кто здесь главный. Или… — рука потянулась в сторону Шарля, — сожму твою прелестную глотку чуть сильнее, чем надо. Кто знает? Будет сюрприз для нас обоих.       Шарль застыл. Не дыша. Не моргая. Его взгляд лихорадочно, в панике блуждал по знакомым до боли чертам лица, выискивая хоть что-то, хоть намёк на его Макса. Но он видел лишь ледяную, насмешливую пустоту и ужасающую ухмылку. Это не его Макс. Это опасность!       — Отойди, — выдавил кое-как из дрожащих губ монегаск.       Существо замерло, внимательно смотря на человека. А затем рассмеялось.       — Или что? Ты позовёшь на помощь? Ты убежишь? — Оно покачало головой с преувеличенной жалостью. — Мы оба знаем, чем это закончится. Твоя семья. Твои друзья. Их кровь будет на твоих руках, а не на моих. А теперь… Иди ко мне!       Приказ.       Но Шарль замешкался. Перед ним не его Макс. Это нечто другое, злое, жаждущее крови. Вместо того, чтобы поддаться навстречу, он дёрнулся в сторону, ближе к другому краю кровати. Ночник! Это может стать оружием и защитой.       Оно вздохнуло с преувеличенной досадой и тихо цыкнуло.       — Ну ладно. Если гора не идёт к Магомету…       Макс с нечеловеческой быстротой преодолел расстояние между ними. Шарль даже вскрикнуть не успел. Боль в плече от жёсткой хватки; острое ощущение впившихся пальцев в бок — и в следующее мгновение его грубо притянули назад, прижали спиной к твёрдой груди. Чужие руки обвились вокруг него, сдавливая рёбра и вытесняя воздух. Леклер задрожал, пытаясь вырваться, но объятия были как кольца удава.       — Тс-с-с-с, — прошипели ему прямо в ухо, и от этого шипящего звука по спине побежали мурашки. — Тише, ягнёночек. Теперь тише.       Чужой нос уткнулся Шарлю в затылок, прямо в завитки темных волос. Оно замерло. Послышался глубокий, протяжный вдох. А затем тихое, низкое урчание, доносящееся из самой глубины глотки. Звук абсолютного, хищного удовлетворения.       — Не двигайся. — вся игривость исчезла из голоса, уступив место холодной, смертоносной серьёзности. — Или я забуду о своём обещании и сломаю тебе пальцы один за другим. Ты услышишь, как хрустит сустав перед тем, как кость выскальзывает из плоти.       Шарль замер как вкопанный. Сердце забилось где-то под рёбрами, как пойманная птица. Он чувствовал, как грудь существа сотрясается у него за спиной, когда оно издаёт низкое, довольное урчание.       — Я никогда этого не понимал. Эта одержимость. Эта потребность уткнуться в тебя лицом и просто дышать. Я думал, это его сентиментальность. Его слабость.       Оно ещё глубже зарылось носом в волосы Шарля. Ещё один глубокий, протяжный вдох. Грохот в его груди стал громче и требовательнее, резонируя с бешено колотящимся сердцем Шарля. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым. Леклер едва смел дышать, боясь спровоцировать существо позади. Холод пронзил до костей, и мелкая дрожь пробежала по телу, словно его выбросили обнажённым на мороз. Смерть снова дышала ему в затылок. Каждый мускул тела напрягся, ожидая удара, укуса, чего угодно.       — Но от тебя действительно пахнет… божественно?       Оно рассмеялось. Неуверенно. С язвительным изумлением.       — Пахнет домом. Чем-то, что нельзя испортить. Это… опьяняет.       От этой версии Макса Шарль чувствовал только чистый, первобытный страх. Это существо будет ломать его медленно, методично, с изощрённым удовольствием, если только захочет. Но сейчас Оно, как и обычный Макс, наслаждается его запахом. Внезапно для себя Шарль понял, что очень сильно, до боли в груди, хочет, чтобы эта версия Макса ушла. Чтобы пришёл Его Макс. Беззвучные слезы текли по щекам. Шарль тосковал по одному монстру, чтобы тот спас его от другого. Он хотел найти утешения в объятиях того, кто сам был его тюремщиком. Потому что тогда он чувствовал хоть какую-то безопасность, а сейчас всё нутри кричало и дрожало от понимания — это существо способно без жалости содрать с него кожу. Оно закончит то, что начало на Хэллоуин.       — Макс… Макс… — тихо, на грани слышимости, словно в бреду, звал монегаск своего спокойного монстра.       Но никто не слышал тихие мольбы. Существо позади продолжало свою работу, с любопытством упиваясь новыми ощущениями.       — Хм-м. Это оно? Да-а, похоже на то… — глубокий вдох. — Неудивительно, что ты подсел на это, Макс. Это кайф покруче, чем от крови. Кто бы мог подумать, что это будет как наркотик?       Прошло несколько долгих, мучительных минут. Шарль чувствовал, как каждое мгновение скребёт по его полумертвым нервам. Разум бился в панике, ища выход, спасение, но тело отказывалось повиноваться, оставаясь застывшим в хватке ужаса. А дыхание существа продолжало обжигать затылок.       — Хм-м… Понятно. Теперь я наконец понял.       Хватка усилилась.       — Я удивлялся, как тебе это удавалось, — продолжило Оно насмешливым и резким тоном. — Как ты смог так долго держать меня взаперти в подвале своего разума. Я думал, что дело в твоей силе воли или… выдержке в конце концов. Я думал, ты борешься со мной, Макс. Но на самом деле не ты держал мой поводок, не так ли?       Одна из рук медленно поползла вверх, к горлу Шарля. Большой палец в насмешливой нежности погладил бешено пульсирующую жилку.       — Но это всего лишь утолённый голод. М-м, хотя не-ет…— прошипело Оно, и краткий миг откровения сменился прежней обжигающей злобой. — Это отложенный голод. И он стал таким огромным в ожидании своей очереди, что его не насытить одним лишь благоуханием. Мне нужна кровь. Её вкус. Её алое тепло на моих руках. Этот… этот сладкий аромат не утоляет боль, понимаешь? Он лишь усиливает её. Он напоминает мне, чего я лишён. Чего я на самом деле жажду.       Существо на мгновение оторвалось от затылка, и Шарль почувствовал на себе его ледяной, бездушный взгляд. Рука поднялась от шеи выше. Холодные пальцы мягко очертили линию подбородка, затем прошлись по щеке. Казалось, за спиной был не монстр, а любовник, явившийся прямиком из самых тёмных кошмаров.       — Итак, у меня к тебе вопрос, маленький ягнёнок, — прошипело существо и в его голосе прозвучала злобная, уродливая насмешка. — Ты причина, по которой я голодаю. Как именно ты собираешься меня сдерживать теперь? Каким волшебным трюком? Ублажишь? Уговоришь? Прикажешь?       Шарль вздрогнул, когда до его сознания наконец дошла простая мысль: обращаются именно к нему. Его мозг, затуманенный паникой, с опозданием начал расшифровывать слова. Как успокоить зверя? Что он хочет услышать?       — Я… я не буду пытаться сбежать, — выдохнул он первое, что пришло в голову. — Я буду послушным. Клянусь.       Оно разочарованно и презрительно фыркнуло, словно Шарль предложил ему пустую коробку от пиццы вместо сочного стейка.       — Скучно. Ты и так не сбежишь, ведь прекрасно знаешь, что будет в таком случае. Вторая попытка. Постарайся думать, ягнёнок.       Пальцы переместились на шею и легонько, демонстративно сжались. От качества ответа зависела жизнь не только его, но и всех, кого он знает.       Дрожь в теле усилилась. Мысли хаотично роились в голове в поисках верного ответа, но натыкались лишь на стены ужаса.       — Я… я позволю тебе… я сделаю всё, что ты захочешь, — прошептал он, ненавидя себя за эту слабость, за эту готовность на всё, но в цепких лапах безумия сопротивление только распаляет хищника.       Существо на мгновение задумалось.       — Теплее. Гораздо теплее. Рабская покорность — это приемлемо. Но скучно. И недостаточно… остро. Макса это устраивает. Меня — нет. Попробуй ещё раз. От твоего ответа зависит, чью кровь я буду пить сегодня. Твою? Или того добренького старичка, который живёт через дорогу и ровно в семь пятнадцать выгуливает свою глупую таксу?       Шарль зажмурился, но картинка перед глазами вспыхнула ярче, чем в реальности. Мистер Эдвардс. Его добрые морщинистые глаза, его неизменное «Доброе утро, зеленоглазка! Погодка сегодня улётная, да?». Такса по кличке Барон, виляющая коротким хвостом. И он увидел это — алую, яркую кровь, растекающуюся по девственно-белому снегу и окрашивающую его в багровые, жуткие узоры.       Мозг, зажатый в тисках между собственным страхом и страхом за другого, рванулся вперёд, лихорадочно ища лазейку. Слабое место. Кнопку, которая могла бы остановить эту машину смерти.       Как? Как успокоить это? Макс… с Максом всё было ясно. Максу нужны были привязанность, псевдо-семья, имитация нормальной жизни, в которой Шарль играл роль возлюбленного. Макс хотел обладать им и обещал защищать от всего. Он хотел, чтобы Шарль был рядом живой, а не истекающий кровью. Но существо позади него хотело совершенно иного. Оно жаждало криков, боли, убийств, запаха горячей крови. Оно не искало любви, даже самой извращённой. Оно искало удовлетворения голода, который Макс так долго держал взаперти.       Внезапно, сквозь панику, в его голове мелькнула мысль. Макс, его Макс, никогда по-настоящему не причинял ему серьёзного вреда после Рождества. Да, были угрозы, пугающие слова, но не насилие. Ферстаппен оберегал его как самое ценное в своей жизни. Всегда говорил что-то про обещания не трогать его, про то, что Шарлю он не причинит боль. Это было странное, дикое правило, глубоко укоренившееся в сознании Макса, даже когда оно было искажено. Это существо, каким бы жестоким оно ни было, действовало схожим образом: угрозы, террор, но физического увечья Шарлю оно не наносило. Оно действовало как обычный Макс, только с удвоенной грубостью, с звериной злобой. Могло сломать, но этого не делало.       Потому что оно — часть Макса.       Потому что оно не может разрушить то, что оберегает Макс.       Зверь рычал и щёлкал зубами, но не кусал свою любимую игрушку.       Сердце Шарля ёкнуло, замерев в нерешительности. Это была либо гениальная догадка, либо билет на тот свет.       — Ты… — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он заставил себя выговорить следующее. — Ты не посмеешь.       Тихий недовольный выдох через нос обдал затылок Шарля горячей волной и слегка взъерошил волосы.       Укус.       Челюсти сомкнулись на стыке между плечом и шеей не прокусывая кожу, а слегка сжимая её зубами. Предупреждение.       — Ты не посмеешь убить меня или причинить мне вред. Все это фарс. Ты так долго был заперт внутри Макса, а теперь хочешь поиграть. Но ты не можешь навредить мне, так как теперь я ваш. Твой и Макса. Я стал… вашим человеком. — он выделил это слово, произнося с надрывной уверенностью и принимая это внутри себя. — А своему ты вредить не станешь. Я слышал ваш разговор. Ты сам говорил, что хочешь прикоснуться. Не разорвать. Не сожрать. Прикоснуться. Потому что тебе приятен мой страх. Мой запах. Он нравится тебе, да? Он пьянит тебя. Ты не ищешь моей смерти, ты ищешь бесконечное, извращённое наслаждение моим ужасом. Ты хочешь, чтобы я жил, чтобы я чувствовал, чтобы мой страх кормил тебя каждую секунду моего существования рядом с тобой. Но не моей смерти. Потому что после смерти всё исчезает.       Голос Шарля дрожал, пока он говорил, запинаясь и задыхаясь, почти не делая вдохов. Вываливал наружу свои догадки, словно заклинание, способное усмирить демона.       — И если я пострадаю по-настоящему… Макс никогда тебя не простит. Он возненавидит ту часть себя, которая разрушила единственное, что он действительно ценил. Это будет… это будет всё равно что разрывать себя изнутри. Агония. Для вас обоих. И этот голод покажется тебе детской забавой по сравнению с этой болью!       Тишина. Тягучая, звенящая, наполненная невыносимым напряжением. Существо не двигалось, переваривая его слова.       Шарль ждал. Ждал разрыва плоти, всепоглощающей боли, конца.       Затем тихий смех, полный холодной, зловещей иронии. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах, смешивая в себе хищное торжество и едва уловимую нотку… восхищения.       — Ох, ягнёнок, какая пламенная, отчаянная речь. Не устал говорить? Или мне принести водички? — прошептало существо, и его голос стал похож на шёлк, намотанный на нож.       Оно насмехалось.       И Шарль понял — он попал в цель.       Пауза. Долгая.       А затем существо выдохнуло, и хватка изменилась. Ослабла. Теперь эти объятия были не прелюдией к насилию, а просто желанием удержать.       — Ты поймал меня. На моих же словах. На моих ошибках. Наш ягнёнок оказался с зубками. Очень хорошо. Это достойно нас.       Оно сново прижалось носом к шее Шарля, приглушенно продолжая говорить.       — Да, ты прав, я не убью тебя. Я слишком… обожаю твой страх, твой ужас. Мне до сих пор хочется вновь почувствовать аромат твоей крови, увидеть кровоточащие порезы на твоей прекрасной коже.       Язык коснулся места укуса влажно, медленно, словно извиняясь. Шарль задрожал, сглотнув. Это ощущение странно отзывалось в теле горячей волной.       — Но… — оно на секунду замолчало, словно раздумывая, а затем: — Вместе с этим, я хочу видеть, тебя целехоньким. Хочу видеть, как ты живёшь. Как дрожишь. Как боишься, но не убегаешь. Как ты сам выбираешь нас. Пока ты рядом, пока ты тут, пока ты наша собственность — ты в относительной безопасности.       Оно сжимало его всё крепче. Пальцы впились в бока.       — Однако стоит тебе оступиться, стоит тебе заставить меня усомниться в тебе… — каждый слог, каждое слово звучали как обещание вечной пытки. — Я сдеру с тебя кожу так медленно, что ты будешь молить о быстрой смерти. Каждый нерв будет кричать. Каждая капля крови будет капать… вечно. Я не позволю тебе бросить нас. Я не отпущу.       Пауза. Тяжёлая. Долгая.       — Но остаётся довольно насущная проблема, ягнёнок.— прошипело оно прямо в ухо. — Моя жажда. Голод. Он бушует во мне. Как лава. Он не терпит. И кто-то должен его утолить…       И чуть тише добавил:       — Кровь старика будет жидкой и горькой. Это жалкая замена, но сойдёт…       Новая волна ужаса и паники пробежала по спине Шарля. Он добился для себя временной передышки, но эта победа была оплачена жизнями других. Перед его глазами мелькнул образ мистера Эдвардса, сломленного, опустошённого…мертвого. Нет, Шарль не мог это позволить и не хотел быть причиной этого.       — Нет.       Существо замерло.       — Нет?       — Если ты тронешь кого-нибудь… хоть кого-нибудь… я… Я покончу с собой.       Существо позади него дёрнулось, как от физического удара. Этот тон, с которым говорил монегаск, был серьёзен. Предельно серьёзен. Существо чувствовало, осозновало, улавливало — Шарль не шутил. Дыхание Макса сбилось. Он издал хриплый, нечеловеческий звук. Взгляд, который до сих пор был насмешливым, расчётливым, теперь вспыхнул чем-то похожим на искренний шок, на грубую, почти человеческую уязвимость.        Хватка ещё ослабла. На мгновение. И тут же руки обвили тело Шарля с новой силой. Оно не могло потерять его. Не могло допустить, чтобы его собственность была уничтожена. Чтобы его добыча ускользнула в никуда.       — Ты что?.. Хах, ты бы этого не сделал. Это глупый блеф! — прошипело Оно, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на панику. Или, по крайней мере, на абсолютное, чистое бешенство от мысли о потере своего «наркотика». Своего человека. — Ты трус. Ты боишься боли. Ты цепляешься за жизнь.       Шарль, несмотря на давление, нашел в себе силы улыбнуться, улыбкой, полной горькой решимости.       — Так и есть, я цепляюсь за жизнь, которая не запятнана кровью других людей. Ты сделал свой выбор. Ты забрал меня. И тем самым ты сделал меня тем единственным, что ты не можешь позволить себе потерять. Моя жизнь теперь — твоя уязвимость. Прикоснись хоть к одному человеку, и я превращу эту уязвимость в рану, от которой ты никогда не оправишься. Макс останется ни с чем, кроме твоего провала и моего трупа, — рисково высказался монегаск.       Он словно играл в русскую рулетку, приставив дуло к виску, и каждое его слово было щелчком курка. Он ждал, будет ли это спасительная пустота или смертельный выстрел.       — Ты смеешь… — прошипело оно, и в его голосе зазвучала первобытная ярость. — Ты смеешь использовать то, что принадлежит мне, против меня? Ты думаешь, что понимаешь это? Макс, глупец, пытается быть хорошим. Он пытается измениться, забыть эту грызущую его нутро потребность. Но я и есть эта потребность! Я — правда, которую он хоронит! И я. Не. Буду. Отвергнут! Каждую ночь, с каждым вздохом я чувствую голод. Он сжигает меня. Это часть нас. Мы не можем его уничтожить!       Его горячее прерывистое дыхание обожгло шею Шарля, словно ветер из преисподней.       — Твой запах мучает меня! Он шепчет о пиршестве, которого я не могу вкусить! Это ключ, вставленный в замок, который мне запрещено открывать! Он насмехается надо мной, ягнёнок, он не насыщает меня! От этого только сильнее хочется есть! Я жажду крови! Я жажду криков! Я жажду хруста костей и последнего булькающего вздоха угасающей жизни!       — Ты не можешь меня убить, — тихо констатировал Шарль. — А я не могу позволить тебе убивать других. Значит… мы в тупике. Кто-то должен уступить.       — И это точно будешь не ТЫ! Ты это хотел добавить, Шарли?! — взревело тут же существо. — Да вы совсем ахуели с этим идиотом?! Один запирает меня в клетке сознания, как бешеную собаку, другой шантажирует собственной жизнью! Вы думаете, я игрушка?! Думаете, сможете сдерживать океан, заперев его в жалком ведре?! Я… Я не просто разорву тебя на куски, ягнёнок. Я обещаю, что сдеру плоть с твоих костей, выпью твою кровь до последней капли и сделаю так, что в этот момент ты будешь в сознании. Ты будешь ощущать весь спект гребаной боли! И это всё равно не сравнится с тем, что чувствую Я!       Ярость достигла пика. Шарль зажмурился, ожидая, что сейчас клыки вонзятся ему в горло, разорвут артерию и положат конец этой затянувшейся пытке. Он чувствовал, как существо дрожит от жажды насилия, как оно балансирует на грани полного безумия. Воздух трещал от сконцентрированной в нём ненависти.       Но удара не последовало.        Была только тишина. Шарль чувствовал, как внутри существа бушует жестокий конфликт — ненасытный, чудовищный голод борется с новой, более собственнической потребностью. Это был зверь, перед которым стояла задача, которую он не мог решить с помощью зубов и когтей. Его шантажировали его же собственностью.       Из груди Макса вырвался звук. Сначала тихий, сдавленный. Затем грубый, рваный. То ли вой. То ли крик отчаяния. То ли смех безумца, который понял, что выиграл всё — и проиграл всё. Руки сжались вокруг Шарля, но не в гневе, а в отчаянном, почти безумном объятии. Существо снова уткнулось лицом в чужой затылок, и глубоко вдохнуло, словно пытаясь утолить голод одним лишь запахом.       — Ты… — голос позади был надломленным, в нём смешались ярость, болезненное благоговение и горькое, сокрушительное негодование. — Ты оставляешь меня с ничем! Ты отказываешь мне в моей природе и не предлагаешь никакой альтернативы? Ты приковываешь меня моим же желанием к тебе, а потом издеваешься надо мной своей хрупкостью? Такова твоя стратегия, ягнёнок? Заморить меня голодом до полного безумия?!        За спиной Шарля раздался низкий мрачный смешок, в котором не было ни капли веселья — только бесконечная, вселенская горечь и обещание грядущей бури.       — Отлично. Будь по-твоему. Ты отказываешь мне в охоте. Ты отказываешь мне в крови других. Ты отказываешь мне в собственной жизни. Ты оставляешь меня ни с чем, кроме этого… этого сводящего с ума голода, который вы с этим дураком создали. Мы будем голодать. Вместе. В этой тихой маленькой комнате.       Пауза.       — Но помни вот что, мой ягнёнок. Этот голод, который вы оба навязали, нарастает. Он накапливается. И однажды он станет таким огромным, таким могущественным, что даже твоя драгоценная, самодовольная угроза не сможет его сдержать. И в тот день ты пожалеешь, что вообще пытался меня запереть. Ты неприкосновенен. Но другие — нет. И когда я наконец вырвусь… всё, всё окрасится алым.       Это было не обещание.       Это был приговор всем, кроме одного человека.       — На сегодня представление окончено. Перестань дёргаться и ложись спать, — его тон стал резким, раздражённым, как будто Шарль был непослушным ребёнком, отвлекающим его от важного дела. — Я буду рядом.       Существо с недовольным кряхтением устроилось на кровати, прижав Шарля к себе и снова уткнувшись в его затылок.       Наступило долгожданное затишье. Леклер лежал неподвижно. Каждая мышца его тела была напряжена до предела, готовая в любой момент сорваться в бегство. Но невозможно было вырваться. Невозможно было уснуть, когда за спиной дышал ужас, заключённый в тело любимого человека.       Любимого… Это слово ударило, как кувалда по голове. Любимого! Шарль почувствовал, как губы растягиваются в нервную, вымученную улыбку, а левый глаз начинает дёргаться в неконтролируемом спазме. Кажется, только сейчас, в этой абсолютной тишине, до него потихоньку, но неотвратимо стало доходить всё произошедшее. Только-только он признался сам себе, только-только принял факт, что влюбился в Макса Ферстаппена — в этого убийцу, этого сумасшедшего. И вот, судьба подкидывает ему новые сюрпризы, столь же ошеломляющие, сколь и смертоносные. Шарль захотел засмеяться. Громко. Истерично. Так, чтобы этот смех разорвал его грудь, разорвал тишину, разорвал всё к чертям собачьим. Засмеяться над всей абсурдностью этой нелепой, чудовищной ситуации. Но вместо этого он лежал смирно, неподвижно, сжимая руку в кулак так, что ногти впивались в кожу, отрезвляя его от наступающего безумия, причиняя реальную боль.       Терпи.       Тебе деваться некуда.       Терпи.       Люби.       Принимай это.       И Шарль лежал, прислушиваясь к равномерному, но глубокому дыханию Макса, чувствуя его тяжёлую руку на своей талии, его подбородок, уткнувшийся в затылок. Леклер старался не думать, не анализировать, просто существовать, переживать эту минуту, эту ночь, как узник, цепляющийся за затишье перед казнью.       И вдруг резкий рывок.       Макс навис над Шарлем. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. В голубых глазах горели искры странного любопытства. Оно словно вспомнило что-то важное, пропущенное в вихре его собственных угроз и ярости.       В тусклом свете Леклер увидел, как уголок губ изогнулся в едва заметной усмешке, которая на этот раз не несла в себе угрозы, лишь странную, любопытную интригу.       — Знаешь, ягнёнок, я ещё кое-что вспомнил. Этот идиот любит ещё одну вещь помимо постоянного обнюхивания.       Оно сделало паузу. Взгляд скользнул по губам Шарля, вернулся к зелёным глазам, словно ища там ответ, и снова обратно к губам.       — Максу нравится целоваться с тобой. И знаешь что? Мне тоже любопытно. Я хочу попробовать. Что это даёт? Это ведь новое ощущение, верно?       Последние слова сказаны странно. Как будто зверь впервые увидел огонь и не знает, бояться его или потрогать. И затем оно замерло. Полностью. Его тело, ещё секунду назад излучавшее энергию, стало абсолютно неподвижным. Ожидающий взгляд оставался прикованным к губам Шарля. В этой паузе не было ни принуждения, ни угрозы. Было лишь ожидание. Ожидание, что монегаск сам сделает первый шаг.       Леклер понял намёк. Было ощущение, что за эту ночь он столько раз был так близко к краю, что падение казалось неизбежным. И если падать, то уж со вкусом. Медленно Шарль потянулся вперёд. Это движение было нерешительным, осторожным, как прикосновение к горячим углям. Существо оставалось абсолютно неподвижным, ожидая, наблюдая. Шарль ощутил лёгкий трепет, когда его губы коснулись губ Макса. Мягкие, искусанные, чужие. Это был лёгкий, невесомый поцелуй без давления и скорее вопросительный. Ты вот это хочешь?        Дыхание Макса остановилось. Зрачки расширились. Оно впитывало. Как будто впервые поняло, что такое близость. Не контроль. Не охота. В глазах отражался странный коктейль эмоций: смесь жажды и новорождённого удивления.       Но этого было мало.       Доли секунды полной неподвижности, и затем всё изменилось. В мгновение ока Оно перехватило инициативу. Его руки, до этого лежавшие вдоль тела, резко, с неожиданной силой, обвились вокруг Шарля, притягивая его ближе, почти впечатывая в себя. Поцелуй, едва начавшийся как нежное, робкое прикосновение, мгновенно углубился.       Теперь это был поцелуй, который не спрашивал, а брал. Жадно. Губы Макса стали требовательными, резко приоткрываясь, требуя взаимности, которую Шарль не успел бы даже осмыслить. Чужой язык вторгся в рот монегаска, властно, дерзко, исследуя каждый уголок. В нём была первобытная дикость, без намёка на ласку, лишь чистая, неистовая потребность.       Шарль тихо, сдавленно застонал. Он не отталкивал. Он отвечал. Мягко. Сбивчиво. Но отвечал. Он как будто прикоснулся к чему-то запретному, к чему-то, чего нельзя касаться, но ему разрешают.       Оно почувствовало это. Заметило. Довольный стон в губы Шарля и поцелуй приобрёл иной тон.       Оно целовало жёстче. Глубже. Прикусывало слегка нижнюю губу, оттягивало её, возвращало на место, сжимало. Пальцы в волосах дёрнули сильнее, Шарль вскрикнул, но звук растворился в поцелуе. Воздуха стало не хватать. Лёгкие горели. Перед глазами — чёрные вспышки, будто его душа вытягивается из него, поглощаемая чужим голодом. Леклер чувствовал, как его собственное тело отвечает на этот натиск. Приятная дрожь пробежала по телу, концентрируясь в низу живота, откликаясь на эту дикую, хищную энергию. От поцелуя уже болели губы, но отстраняться никто не хотел.       Когда Макс наконец оторвался, он сделал это так же резко, как и начал. Воздух ворвался в лёгкие Шарля, который задыхался. Существо смотрело на него сверху. Его грудь тяжело вздымалась. Но губы растянулись в довольную улыбку.       — Ну что ж, — голос был низким, мурлыкающим, полным зловещего удовлетворения, — оказывается, это куда интереснее, чем я думал. А ты, ягнёнок, совсем не так уж плох.       Оно облизнулось, медленно, с преувеличенной чувственностью, словно пробуя на вкус сам момент.       — Даже вкусный. О-очень вкусный.       Оно провело большим пальцем по влажной губе Шарля, чуть надавив.       — Кажется, Макс знает толк в удовольствиях. Что ж, спасибо, что показал. Мне понравилось. О-очень понравилось. Но это было только начало. Следующий раз будет куда более… насыщенным. Обещаю, мой милый ягнёнок, мы к этому вернёмся.       В его глазах вспыхнул зловещий огонёк, обещающий одновременно блаженство и гибель. В этом язвительно-ласковом тоне было больше угрозы, чем в любом открытом проклятии. А последующий за этим быстрый поцелуй в лоб поставил точку на этой ночи.       Существо снова сжало Шарля в своих объятиях и уткнулось в его затылок. Тихое урчание возобновилось, но теперь оно было глубже, чем прежде. Шарль лежал неподвижно, пока его губы горели, сердце бешено колотилось, а в голове царил хаос. Но во всём этом он начал смутно различать… тепло. Искажённое, уродливое, но всё же подобие комфорта. И его к этому тянуло, как мотылька на гипнотизирующее, но смертоносное пламя.       Шарль закрыл глаза, чувствуя, что проиграл. Или выиграл? Он не знал. Но одно было ясно: Леклер больше не боролся с Максом. Он боролся с тем, кто спал внутри него.       И тот, кто спал, уже просыпался.       И вместе с ним из самых глубин на поверхность выходило безумие, которое всё это время тихо ждало своего выхода.