Снегопад повалил глава три (Заснеженные Акт 3)

Температура всё падает. Примерно минус полтинник уже. Так сказал термометр на старой заправке, но он врал, наверное. Столбик застыл где-то внизу, ему просто надоело. В такую погоду нормальные люди не высовывались. Но Ланя была не совсем нормальной. Она ехала на своём чернющем гелике, но теперь он стал больше ржавой и скрипучей. На крыше примотан скотчем и чем-то вроде верёвки пластиковый мешок с подарками. Из выхлопной трубы валил жирный дым. Он не рассеивался, он оседал на дорогу чёрными хлопьями и прямо тут же вмерзали в лёд. Ланя сидела за рулём в полном отличном костюме. Борода из какого-то синтетического волокна, шапка с помпоном, красная шуба на рыбьем меху. Она называла это просто невероятным словосочетанием «костюм Деда Мраза». Говорила, что мороз это слишком мягко. Здесь именно мраз. По факту ведь так быстрее пишется и звучит прикольно. Она увидела дом Миры. Одинокий, почти полностью ушедший в сугроб. Труба дымила едва-едва. Ланя резко затормозила. Гелик занесло и развернуло поперёк дороги. Она вылезла и даже не приглушила мотор. — Эй, домик! — крикнула она. Голос охрип от морозильника вокруге. — Кому тут подарки от Деда Мраза? Хуя вам, а не подарки! Она полезла на крышу и оторвала угол скотча. Потом достала первую коробку. Просто картонку, обмотанную скотчем. Просто скотчем. Просто да. Да и ввырнула её в сторону окна. Коробка ударилась о стену и так снег с крыши осыпался. Дверь дома скрипнула и вышла сама Мира. Она смотрела без выражения. — Ты чего опять мутишь там? — Развожу хуйню, — ляпнула Ланя срыгивая в сугроб. — В такую погоду только хуйней и заниматься. Мне важно только что сейчас. А то с ума сойдёшь. На. Она протянула другую коробку которая поменьше. Мира не взяла. — Что там? — Хер его знает. Может, гвозди. Я не помню. Бери, чё уставилась. Мира после небольшого тупняка взяла коробку. Она была лёгкой, как пустая. — Ты замерзнешь, — сказала Мира без задней мысле. — Я уже отмороженная, — Ланя махнула рукой и полезла обратно в машину. — Ещё по спискам надо. Там, говорят, одна пианистка не пришла. Наверное, умная. Сидит дома, не тупая может даже. Она захлопнула дверь и дала по газам. Колёса долго буксовали, пока не зацепились за лёд. Машина рванулась вперёд и оставила тот самый чёрный след. Мира смотрела ей всему, держа в руках коробку. Потом взглянула на термометр за окном. Казалось, столбик задёргался и пополз ещё ниже. Ветер усилился. Он выл с нотками нечистого визга. Зима, увидев этот красный костюм и дымящую машину, будто окончательно разозлилась. Стало не просто холодно. Стало обидно холодно. Так холодно, что даже шутейки переставали смешить как надо. Он становился единственной логичной реакцией. Как мат в пустоту. Как красная шуба в белой мгле. Как подарок, в котором, наверное, гвозди. Или печенье. Хрен его разберёт. Дороги были для скукоты. Она свернула на подъезд к складам, разогналась, и гелик с диким рёвом вполз на крышу длинного гаража. Сверху мир был другим. Он был плоским как торт с сахарной глазурью. Трубы торчали как сломанные свечки. Антенны гнулись от инея. Она ехала по крышам, будто так и было задумано. Где-то под ней, в ячейках бетонного улья, люди пытались греть щели у окон. Она же грела двигатель. Он тарахтел, а она кидала подарки в трубы то в световые фонари то просто в белизну. На одной из крыш, над общежитием, где стекла были особенно тёмными, она остановилась. Захотелось посмотреть, что там. Внизу было окно. За ним видно тусклый свет и силуэт. Кто-то сидел неподвижно и спокойно. Может, пианистка та самая. Может, нет, никто и не знает. Ланя плюнула. Слюна замёрзла в воздухе, упала на снег. Потом она взяла банку с чёрной смазкой для швов, ведь в машине всякое валялось. Потом подошла к трубе, что спускалась к тому окну. Зачерпнула тряпкой густой массы. На всякий случай ещё раз плюнула и со всей силы швырнула куда подальше. Тряпка шлёпнулась прямо по стеклу, оставив жирную, растёкшуюся звезду. Теперь изнутри вообще ничего не было видно. Беллисимо! Ланя удовлетворённо хмыкнула. Пусть сидят в темноте, раз не выходят. У каждого своя берлога. Потом был городской центр. Там лёд на крышах был особенно толстым и бугристым. И там она его увидела. Не живого, конечно. Старый автобус, вмёрзший в сугроб на одной из площадей. Он выглядел как чёрная запятая, которую забыли стереть. Ланя остановила машину и вышла. Она подошла к самому краю парапета и смотрела вниз. От автобуса веяло такой тоской, что даже Ланю проняло… Брезгливой, ледяной жалостью. Как к сломанной игрушке. — Ну и хуй с тобой, — тихо сказала она автобусу и зиме, так и всему, что в нём замёрзло. — У всех своя песня. Твоя кончилась. Она вернулась к гелику, дала газу, и погнала дальше, чем оставила на идеальном снегу грязные следы шин. Она была Дедом Мразом, который пачкает. Который ещё и напоминает, что снаружи кто-то есть. И ему плевать. И ему холодно. И у него есть чёрная смазка и куча ненужного хлама в мешке. Ланя сидела в своём дурацком костюме и смотрела на остатки подарков. Мешок почти пуст. Она достала последнюю коробку и потрясла у виска. Внутри лежал один сухарь завёрнутый в промокашку. Она вздохнула и сунула сухарь в рот. Есть невозможно, он же как камень. Но она грызла его, смотрела в ветровое стекло, на котором уже нарастал новый узор из мороза, и думала примерно ни о чём. Просто было холодно. И точка. Вся философия заканчивалась вот на этом: холодно, сухарь отвратительный, костюм дурацкий, ехать больше некуда. Вечер странностей стал не просто логикой. Он стал единственным оставшимся фактом. Как минус пятьдесят. Как этот сухарь. Как чёрная звёзда на чьём-то окне. Она дохлебла остатки холодного чая, завела мотор и поехала обратно, уже не по крышам, а просто по дороге, след в след своим же старым колеям. Дело сделано. Скука была развезена.