Том 2. Руки Джинна

Первое, что он увидел – белая вспышка. Такая яркая, словно она была способна выжечь глазницы. А следом – грохот, такой силы, что казалось, будто он навеки оглох. Но страшнее была только оглушающая тишина после. И не от того, что это всё наконец-то закончилось, напротив. Мир вокруг, маленькая, вполне привычная комната складывались, словно карточный домик. И на комнату подобно огромному великану давил огонь. Он должен был хрустеть древесиной, которую пожирает, стучать и скрежетать, реветь как огромный разъярённый зверь. Но он молчал. Вокруг стояла ужасная, оглушающая тишина. А ещё было чертовски холодно. Всего секунду, но всё же. Этот холод пробирал до самых костей, заставляя кровь в венах на секунду остановиться. Его тело тряпичной куклой отлетело куда-то в сторону, с силой ударилось о стену. Но он сумел подняться. Падал не раз и поднимался тоже, а бежать сейчас нужно было как никогда раньше. Он попытался вдохнуть скорее на рефлексах. От удара воздух вылетел из лёгких, и непослушный мозг в ту же секунду попытался восполнить его недостаток. Это было ошибкой. Все внутренности будто бы обожгло, они сжались, как сушёные фрукты, скорчились и уменьшились. Он пытался судорожно, по-глупому, сделать вдох, но только глотал языки пламени. Он двигается, не встаёт даже, на это сил совсем не хватает, ползёт. Не чувствует пальцы на руках, не чувствует, как утопают руки в огне падающего карточного домика. Он ползёт вперёд, к той самой слабо заметной точке впереди. Глаза слезятся, отдавая огню последнюю влагу, пока перед ними совсем не темнеет. Но даже так он ползёт наощупь, прикасается к языкам пламени, придерживаясь за них, как за заботливые руки, которые пытаются ему помочь. Не чувствует вокруг себя ничего, кроме, пожалуй, того самого запаха. Он больше уже не дышит, лёгкие уже не открываются, не принимают этот горячий воздух. Но он всё равно чувствует его. Этот запах коснулся носа всего раз, но намертво въелся в одежду, в кожу, в мозг. Странный, приторно-сладкий, словно издёвка, аромат. Так пахнет горящая плоть. Его собственная плоть. И плоть того самого пятна, к которому он, забыв о себе, ползёт. Он кричит, зовёт, словно в бреду, да только собственного голоса не слышит. Цепляется руками за горячее тело, переворачивает. Наощупь, уже даже не пытаясь посмотреть, что перед ним, ощупывает чужую шею, но не чувствует ни единого удара под ней. Рычит, дёргается вперёд, пытается тащить. Понимает, что это глупость. Понимает, что мёртвого вытянуть из этой горящей бездны невозможно. Но всё равно тянет. Не видит, как уродливо выглядит дорогое тело, да только опьянённый болью мозг услужливо подкидывает картинки. Прогоревшая почти до костей чёрная плоть с уродливо изогнутыми конечностями, выпученными глазами и открывшимся в крике ртом. Его руки вязнут в мягкой коже, словно в мерзком желе, натыкаются на что-то жидкое, возможно, кровь. Он уже весь в этом нечто, не осознаёт, где кончается его тело и начинается чужое. Но всё равно ползёт. Ползёт вперёд, через рушащийся карточный домик, через огонь, который теперь уже совсем не чувствуется на коже. Пытается выбраться из этого горящего лабиринта. Да только выхода всё нет и нет, и не приходит Лави ему на помощь, никто не приходит. Никто не слышит его звериный рёв, даже он сам. Понимает, что уже давно должен был стать таким же обгоревшим трупом, но эта пытка, сотканная из боли и бессилия, всё не прекращается, словно странное наказание ему. Он уже не понимает, тянет ли он кого-то за собой, или его руки оторвались от тела, вцепившись в чужую плоть. Есть ли он вообще сам, сколько осталось от его чёртового тела, страдает ли он до сих пор сам или это уже его душа горит в безразличном пламене Аверно. Лучиано подскакивает на кровати, делает долгожданный вдох. Но он, кажется, отравляет ещё сильнее. Его скручивает в рвотном позыве, но он только хрипит – блевануть нечем. Тело трясётся, словно он до чёртиков замёрз, хотя на теле всё ещё ощущается тот самый жар. Ноги и руки не слушаются. Он падает обратно на мягкие подушки безвольной марионеткой. Голова гудит просто невероятно, глаза отказываются фокусироваться на чём-то одном. Перед ним только размытые очертания тёмного помещения с низким потолком и ярких уж точно никак не вписывающихся в это помещение покрывал и подушек. А потом взгляд всё же фокусируется на внезапно появившемся совсем рядом лице. На золотых завитках волос, на забавных, непонятно почему заплетённых косичках. На округлом бледном лице, на котором никогда не проявляется румянец. На сжатых с силой таких же бледных губах. На совсем юношеских чертах. На забавной и очень милой родинке под левым глазом. И на этих приятных мятных глазах. Они напоминали тёмный густой лес, глубокое болото, омут, в самом центре которого разливалась огромная бездна, а в ней, конечно же, крепко обосновалась свора самых жестоких и неукротимых демонов. – Ебать у тебя глаза красивые, – выдавил из себя Лучиано и тут же зашёлся в новом приступе кашля. — С пробуждением, — мягко и ровно ответил Ноэль, осторожно придерживая чужое плечо одной рукой, давая какую-никакую опору в этой череде выматывающе сильных лёгочных сжатий. — Дыши. Он подождал, пока Лучиано и правда выровняет дыхание, а затем протянул ему маленькую пиалу из одного из своих многочисленных чайных наборов. В ней плескалась золотистая, почти карамельная жидкость. От неё исходил сладковатый аромат. — Пей, — тихо, но с нажатием произнёс Ноэль и приложил бортик пиалы к трясущимся сухим губам Лучиано. — Маленькими глотками. Не торопись. Лучиано бросил на него настороженный взгляд, но всё же сделал несколько глотков. Слегка горячая жидкость тут же обожгла пересохшее горло. Он почти не ощутил вкуса, только странные ощущения на языке. Ему потребовалось приложить усилие, чтобы проглотить жидкость. И тут же накатило странное ощущение, словно она не хотела проходить дальше горла. Тело снова сковала рвотная судорога, и он резко отодвинулся назад, хмуря брови. — Таз на полу, — Ноэль понимающе кивнул. — Рефлексы на месте. Хорошо. – Нихуя не хорошо, – пробурчал Лучиано. И тут же согнулся от очередного спазма. Ситуация была говёная. Он мало того что не пил нихуя целый день, так теперь его ещё и вырвало от первой же жидкости, что попала в организм. Он зашёлся сильным кашлем. Плечи задрожали, глаза наполнились крупинками слёз. Ебать, а вода в организме, оказывается, ещё есть… Его руки снова задрожали. Казалось, на это простое действие – согнуться над тазиком – он потратил все свои силы. Он задышал тяжело, пытаясь успокоить собственный организм и прийти в себя. Ноэль сидел на краю тахты, внимательно наблюдая за чужими судорогами, как безразличный сухой врач. Взгляд его мятных глаз скользнул по покрытой волдырями, обтёртой водой и лечебными мазями коже, по пёстрым подушкам — на содержимое таза. Он удовлетворённо хмыкнул. — Кровяных включений нет, есть подозрения только на желчные. Горько во рту? – Во рту никак, – прохрипел Лучиано, – вообще ничего не чувствую. — Это хорошие новости, — Ноэль едва заметно улыбнулся. — Значит, печень не отказывает. Крепкий же у тебя организм… Или у меня хорошо собранный список заклинаний. Он снова протянул непонятную жидкость Лучиано и осторожно убрал с его лба налипшие от пота волосы. — Ты заслужил отдых. Выпей и ложись обратно. Если я тебе понадоблюсь, то зови. Я буду неподалёку. Лучиано сделал несколько глотков и откинулся назад на подушки. Но стоило закрыть глаза – перед ними снова вставал тот самый пожар. Он будто бы опять чувствовал тот сладкий запах от собственной плоти, а руки неприятно сковывала та самая почти предсмертная судорога. – Вот скажи, – прохрипел он, снова открывая глаза, – почему, имея кучу свободного пространства наверху, мы так и не купили нормальную кровать и спим на этой сраной тахте? — Потому что это не очень соответствует колориту. И будет проблематично найти именно что кровать — затрата временного ресурса существенно превысит наши лимиты, — ответил Ноэль. — А ещё мы договорились, что наверху я могу оборудовать святилище и магический кабинет. Собственно, я это сделал, и место под кровать там не подразумевается. — Ебал я этот Калимшан, — честно признался Лучиано, — хочу домой. — Ты не обязан оставаться. Я больше не могу быть твоим богом, Лучиано. Какое-то время уж точно. Твой путь теперь в руках Огмы-Гонда, Огма-Денеира и Огмы-Милила, — Ноэль наклонил голову. — Но я благодарен, что ты всё ещё здесь. – Ой, фу, – Лучиано скривился, – с хуя ли мой путь вообще в чьих-то руках? Ещё и таких неприятных. — Контракт, пункт двадцать два, подпункт восемь. Если непосредственный субъект божественной стороны не в состоянии выполнить свои пункты договора, но есть третье лицо, способное заменить… или… восполнить? Ох. Я не помню дальше, — Ноэль резко замолчал. Будто смаковал давно забытое чувство: чувство, что что-то забыл. Восторг, ужас и ностальгия промелькнули на его лице едва заметной тенью, но быстро улеглись в привычное нейтральное выражение. — Если кратко, ты ничего не теряешь от этой замены и она для тебя неощутима, потому остальные пункты продолжают работать. Однако, из хорошего: я искренне просил этих троих оставить тебя в покое. – Какого хуя я перехожу по наследству, как земельный участок… – Лучиано недовольно заворочался на этой импровизированной постели, – я, вообще-то, с тобой договор заключал и не стал бы работать на кого-то другого в случае, если… Нахуй вообще этот пункт? — Если бы я сошёл с ума раньше, чем ты умрёшь, и был бы кто-то, кто мог бы меня заменить на месте твоего работодателя, — спокойно разъяснил Ноэль. — Это подстраховочный пункт. Мы можем его изменить, когда я верну себе возможность контроля над небесными контрактами Огмы, если ты хочешь. Для меня это минорный стандартизированный пункт, необходимый именно твоей стороне. — Ты не сойдёшь с ума раньше, чем я умру, – Лучиано хмыкнул, глядя на Ноэля из полуопущенных век, – особенно с учётом того, что твои задания эту самую смерть и приближают. И да, мы изменим этот пункт, потому что я не собираюсь работать ни на кого другого, мне это нахуй не нужно. — Как пожелаешь, — Ноэль пожал плечами. — Возможно, ты бы захотел изменить что-то ещё, если бы потрудился и дочитал документ, в некоторой степени определяющий твою жизнь, до конца. – Насрано, – протянул Лучиано равнодушно. — Таз под тахтой. — Не буду я при тебе срать! — Настаивать не буду, — Ноэль потянулся к карманам своей привычной хитро скроенной синей мантии. Только сейчас Лучиано заметил, что она лежит приятным глазу почти родным пятном на традиционных белых одеждах. — Что ещё ты хочешь обсудить? – Всё, что угодно, только бы не ложиться спать снова. — Отлично, — из подкладки показалась уже знакомая книга. Безупречно ухоженный переплёт, множество закладок, золотые надписи. Сборник заклинаний, многолетний труд и главное сокровище волшебника. — Значит, продолжаем опрос по минорным аспектам твоего самочувствия. Как кожа? Горит? Зудит? Болит? Боль нарывами, пульсирующая, или более сглаженная? Мне нужно выбрать наиболее подходящий ритуал. Лучиано прислушался к своим ощущениям, да только не мог до конца понять, что из них – реальность, а что – отголоски недавнего сна. Голова продолжала раскалываться, словно её разрывало изнутри, то ли палящим солнцем, то ли терпкими воспоминаниями. Он слегка пожал плечами и их тут же пронзила ужасная боль. Он скривился недовольно и замер, стараясь больше не двигаться. – Болит не постоянно, а от движения, – спокойно ответил он, – почему эти чёртовы соревнования пытаются убить своих участников? – Так веселее, – коротко ответил Ноэль. Он снова зашуршал страницами своей книги. Узкие брови слегка нахмурились, пока он вчитывался в абсолютно непонятные закорючки на листе бумаги. Лучиано уже даже не пытался в них разобраться. Он уже понял, что в записях волшебников чёрт ногу сломит, и всё равно обломается. Он просто рассматривал из полуопущенных век своего напарника, цепляясь взглядом за те черты лица, на которые раньше совсем не обращал внимания. – Восстановление пойдёт быстрее если ты будешь спать, – Ноэль поднял свои глаза и совсем равнодушно уставился на Лучиано. – Посидишь со мной? – обречённо произнёс он, всё же закрывая глаза, – мне… немного неспокойно. – Разумеется, – голос Ноэля стал совсем тихим, – если это поможет тебе уснуть. Лучиано ничего не ответил. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним снова всплыл тот самый пожар, запах горелой плоти и фантомная, старая боль, которую он больше никогда не сможет забыть. Но она ушла на задний план, стоило ушам уловить тихий шёпот голоса, читающий незнакомое ему заклинание. Совсем на грани сна и реальности Лучиано почувствовал лёгкое, почти невесомое касание к своим щекам. Это золотые искры опустились ему на кожу, согревая своим теплом.

***

Пожалуй, было не так много вещей, которые Лучиано не мог понять. За свою жизнь он повидал столько дерьма, что голова могла пойти кругом. Его родной брат даже дослушать его рассказы бы не смог – кривился бы, вскидывал брови, ахал и охал, а потом прочитал бы целую лекцию, почему так делать неправильно. А Лучиано было насрать. Он привык к разного рода жести, его мало что могло удивить. Но кое-что он точно никогда бы не понял. Рабство. В его голове просто не укладывалось, как люди дошли до того, что подчиняют себе других, считают их хуже животных, да что там животных – вещей. Тут иногда собаку жалко, а он, если вы вдруг забыли, жестокий серийник, который убивает людей на заказ. Но находятся же люди, которые способны на что-то такое. Именно поэтому, когда Ноэль протянул ему документы, он почувствовал некое моральное удовлетворение. Его первая цель – человек, который покупал в других странах товар, а позже привозил его в Альмрейвен. По сути, ничего страшного, так ведь? Разумеется, если ты просто читаешь его отчёты и всё. Пожалуй, мало кому, кроме Бога Знаний, было известно, что Сайбон Эль Бахирас был той ещё тёмной лошадкой. Из всего своего товара он отбирал самых лучших, не важно, мужчины это или женщины. И вёл их в свой дом, обещал, что они получат лучшую жизнь, которая только может у них быть. Да только несчастные не знали, что как только двери его поместья закроются – они больше никогда не увидят ни неба, ни солнца. Сейчас он стоял перед ним не как Лучиано и даже не как Анвар. Он был рабом. Молодым юношей, у которого ещё не сломался голос, с чистой девственно-бледной кожей и огромными голубыми глазами. Магические кудри падали ему на плечи, таинственно прятали шею, так, что посмотри на него быстрым взглядом – не поймёшь, мужчина он или женщина. Обнажённое тело скрывала лишь лёгкая полупрозрачная ткань, а само оно было настолько хрупким, что казалось, будто сломается от сильного нажима. Ноэль хорошо постарался над этим образом, учёл все нюансы, и только лишь ради одного – чтобы Лучиано, Анвар, этот безымянный раб, подходил под вкусы Бахираса. И теперь он нёс ему напиток, туда, где собрались его приближённые. Скользнул взглядом по уже знакомому лицу Рафи Аль-Шури. Она тоже была здесь, сидела вместе со своим давним другом на одной тахте и звонко смеялась, словно молодая девушка. Она окинула вошедшего раба взглядом, явно уважительно, и залепетала что-то на местном диалекте. Бахирас тоже поднял на него глаза, и в них проскользнуло то самое удовлетворение, которое может проскочить в глазах мужчины, который хвастается перед остальными купленной драгоценностью. Ему нельзя было особенно долго смотреть в чужие глаза. Поэтому он смиренно опустил их вниз, преклоняя колени и протягивая Сайбону чашу с вином. Тот принял её, но с колен встать не позволил, явно наслаждаясь властью над столь прекрасным телом. Лучиано и оставалось лишь сидеть перед ним, вслушиваться в их болтовню и смотреть на искусно расшитый куфий и кожаные вставки с удивительным золотым узором. Вот оно. То, подтверждение чему Лучиано искал, стоило ему лишь услышать рассказ Ноэля. Он не был судьёй, да и не стремился никогда. Но ещё пара часов и ему придётся взять на себя эту роль, стать лицом правосудия и палачом Сайбона Эль Бахираса. И свидетельство его преступления – эта кожаная вставка с удивительным узором. Этот псих (а по-другому Лучиано никак не мог его назвать) оборудовал у себя под домом специальный подвал. Он был настолько далеко, что никто из обычных рабов никогда бы не услышал криков, что исходили оттуда. И подвал этот он обставил в лучшем стиле – пыточная Невервинтера обзавидовалась бы. Но из всех доступных ему вариантов у него был любимый. Искусство, так он это называл. Бахирас опьянял своих жертв, а потом методично, словно обычный художник, наносил на кожу узоры. За много лет он натренировался в этом, говорят, получалось правда красиво. Но это было не всё. В кровоточащие раны он втирал опермент – эмульсия красивого золотого, почти царского оттенка, будь это краска для татуировки – получилось бы настоящее произведение искусства. Да только был во всём этом маленький нюанс. Эта краска содержала в себе всего несколько гран мышьяка. Не так много, чтобы умереть быстрой смертью. Достаточно, чтобы несколько дней биться в агонии, раздирать пальцы в кровь, пить, и никогда не насытиться. Бахирас оставлял своих жертв в тёмном подвале и ждал, когда же наконец исчезнет человек и появится удивительное произведение искусства. Когда по его приказу слуги снимут с несчастного кожу, с проворством хороших кожевников. Снимут так, чтобы не повредить искусство, которое их господин с такой тщательностью создавал. Они обработают кожу и вошьют в его новый наряд, чтобы он мог блистать в нём на фестивалях и званых вечерах. Так, в тёмном подвале Эль Бахираса человек и в самом деле становится просто вещью. Третий день фестиваля медленно подходил к концу. Гости Бахираса стали постепенно расходиться, но не все смели уйти раньше господина. Колени начали болеть, но этот безымянный раб не смел с них подняться. Он ждал, как ждёт зверь в засаде, теша собственное предвкушение от ощущения добычи в своих руках. Это было уже не просто задание ради получения выгоды. Это было личное возмездие, то, что этот безымянный раб держал в своих руках, хоть и не имел на это никакого права. Наконец, Сайбон Эль Бахирас поднялся и жестом приказал встать и ему. Безымянный раб, внешне совсем ещё ребёнок, сделал как ему велено, склонил голову как можно ниже и побрёл за своим господином, не имея даже права смотреть на его ноги. Его вели по коридору огромной усадьбы. Слуги слонялись по проходу, вежливо приветствовали своего господина и бросали равнодушные взгляды на молодого раба, который шёл за своим хозяином. Он шёл следом словно каменное изваяние, в своей детской и искусной невинности он походил на ангела, спустившегося с небес на эту землю. – Кто сделал тебя столь прекрасным? – обратился к нему Бахирас, стоило им начать спускаться вниз. – Можешь отвечать мне. – Тот, кто стоит выше земли и выше неба, – тихо ответил этот безымянный раб, всё ещё не смея поднять головы. – Гордости тебе не занимать, – кажется, Бахирас ухмыльнулся, – но даже боги не смогли наградить тебя идеалом, твоё тело до того хрупко, что я могу сломать его одним ударом, они дали тебе грубый мужской голос, так не подходящий твоему ангельскому лицу. – И потому я здесь, – тихо вторил ему безымянный раб, – для того, чтобы хозяин исправил неточности небес и своей рукой сделал из меня идеал, который может служить ему в лучшей форме. – Ты ставишь меня выше небес? – Бахирас замер, проворачивая ключ в двери. – Разве этот раб не прав? Вы выше неба и его законов, вы тот, кто повелевает, кому из этих презренных жить, а кому умереть. – Всё так, – Бахирас довольно улыбнулся, – и я сделаю из тебя лучшее произведение искусства. Он толкнул дверь и прошёл внутрь. В этом огромном подвале, кажется, никогда не гасили факелов, а оттого в нос в первую же секунду ударил неприятный запах гари, а за ним – металлический, знакомый до одури. – Как имя тебе, раб? – спросил Бахирас, проходя вглубь и оборачиваясь. Безымянный раб сделал шаг вперёд, в эту полутьму. И тут же на него хищными глазами уставились всевозможные орудия пыток: кляпы, плети, зажимы, ножи всех мастей, пилы, дыбы, молотки и то, чему ещё никто никогда не давал названия. – Аль Кисас, – спокойно произнёс он и уставился прямо в спину мужчины. А тот, стоило ему только услышать его слова, расхохотался, вскинув голову так высоко, что казалось, шея должна щёлкнуть. Бахирас забавлялся, будто услышал самую смешную шутку в своей жизни. Что ж, пусть. Это его последний смех, который услышат эти стены. – Мне нравится здесь, – спокойно продолжил Аль Кисас, – столько удивительных вещей, столько способов их применения… Бахирас продолжал смеяться, но теперь, кажется, над чем-то другим. Он решил вдруг повернуть голову и посмотреть на этого дерзкого юношу, да только не успел. Худая совсем мальчишеская рука взлетела вверх с удивительной ловкостью и с такой же удивительной силой, которой никто не признает в юном теле. Бахирас пошатнулся и упал на пол словно грузный мешок. В ту же секунду покорность сошла с юного лица, вернулась привычная холодность и резкость. Он медленно опустился перед мужчиной, проверил его пульс и ухмыльнулся. А потом так же, совсем не спеша, повернул в замке ключ и принялся выкладывать из потайного кармана своей лёгкой одежды то, что принёс с собой. Ничего особенного, лишь маленький бутылёк с ярко-красным порошком и совсем крошечная серёжка–гвоздик. Он поставил флакон на один из множества столов, так удобно расположившихся здесь, и принялся осматривать чужие вещи. Всё с удивительным спокойствием и отрешённостью, будто выбирал фрукты на базаре. Найдя, наконец, тугие наручи, скреплённые между собой цепями и совсем узкие кандалы он вернулся к Бахирасу. Закрепить их на этом теле оказалось довольно сложно – они были рассчитаны скорее на худые, чуть ли не детские конечности, и на оплывших жиром руках и ногах работорговца не хотели сходиться совсем. Но Кисас спокойно сдавил чужую плоть, понимая, какой сильный дискомфорт будут приносить эти штуки. Впрочем, Бахирас совсем не обратит на это внимания. Среди вещей своего “хозяина” он также нашёл хороший, просто охуенный кляп, который вставил ему в рот и затянул так, что был риск, что он проглотит собственный язык. После этого молодой человек принялся спокойно вставлять в своё ухо серёжку, даже не смотря в сторону лежащего на полу мужчину, только на стол с инструментами. – Ноэль, можешь снимать заклинание, – тихо произнёс он, но его слова всё же отбились от стен и разнеслись по округе гулким эхом. – Уверен? – прозвучало в голове мыслеречью. – А кому он расскажет? – молодой человек ухмыльнулся. – Боюсь, он может сколько угодно орать о том, что на него напал приспешник треклятого Калима, да только никто не услышит. – Как тебе будет угодно. Заклинание словно краска принялось постепенно сползать вниз, возвращая коже синий цвет, волосам – чёрный, а глазам ту самую пустоту и серость, которая живёт в них долгие годы. Безымянный раб больше не походил на хрупкого ребёнка. Свободная полупрозрачная одежда открывала вид на широкую подтянутую спину, крепкие руки, усеянные шрамами. Впрочем, Лучиано это мало волновало. Он спокойно перебирал все сокровища Бахираса, ища то, что ему нужно. Ножи здесь в самом деле были хорошими, а оттого Лучиано и мучался, пытаясь выбрать самый идеальный, самый подходящий. За этими муками выбора его и застал Бахирас. Он издал какой-то странный, почти нечеловеческий рёв, задёргался на полу, не в силах встать, он напоминал рыбу, так неудачно выброшенную на сушу. – Какая у тебя замечательная коллекция, – спокойно произнёс Лучиано, – прямо-таки глаза разбегаются. Может, посоветуешь какой-нибудь нож? – мужчина замычал что-то невразумительное. – Жадина. Ладно, возьму этот. Он подкинул в руке один из ножей и развернулся. Улыбнулся ослепительно мужчине и сделал несколько шагов вперёд. Бахирас задёргался сильнее, попытался перевернуться и уползти, да только тяжёлая нога нагнала его раньше. Лучиано наступил на чужую спину, с силой вдавливая в пол, а потом и вовсе уселся сверху, зажимая мужчину в тисках своих ног. – Тебе нужно было лучше следить за своей формой, – спокойно проговорил он и резко дёрнул куфий, разрывая ткань, – кажется, твой огромный живот мешает тебе уползти. К твоему счастью, я не настолько жестокий, чтобы гонять тебя по всему этому подвалу. В отличие от тебя. Он с силой сжал чужое плечо, отмеряя примерное место. Ему нужна была сама плечевая кость, да только под прослойкой жира её было совсем трудно найти. Он помаялся несколько секунд, в то время как Бахирас пытался извиваться и что-то кричать, пока наконец не нашёл нужное место. Приставив нож к коже, он принялся медленно разрезать её, словно пирог. Сначала кожу, затем жир, после мышцу, пока не добрался до самого главного – алой, запачканной кровью кости. Бахирас визжал, дёргался, но Лучиано был в разы сильнее своей жёртвы. Он почти не обращал на него внимание. Проделав то же самое со вторым плечом он поднялся и забрал со стола бурав. Бахирас воспользовался этой заминкой, принялся ползти вперёд, попытался забиться в угол, измазав всё вокруг в своей крови. – Да блядь, – как-то недовольно произнёс Лучиано и прихватил с собой заодно и верёвку, – ну куда ты собрался? Ты же прекрасно знаешь, что я быстрее, чего пол мараешь? Он догнал мужчину и снова взгромоздился на него. Бахирас издал какой-то странный хрип, а потом содрогнулся в кашле. Непонятно было, подавился ли он слюной или уже просто захлёбывался своей кровью. Лучиано это не сильно волновало. Он приставил к оголённой кости холодное остриё бурава. Крик мужчины оборвался в ту же секунду, когда Лучиано принялся вращать рукоять. Эхо разнесло по огромному помещению неприятный скрежет металла о кость. Мужчина больше не мог кричать, он, кажется, вовсе потерял сознание от болевого шока. Костная крошка, смешиваясь с алой кровью, сыпалась Лучиано на руки, но он спокойно продолжал. За всё время сверления Бахирас то приходил в себя и начинал истошно орать, то снова впадал в беспамятство и это были лучшие моменты, потому что он переставал дёргаться и мешать. Закончив с первым этапом, Лучиано продел в образовавшиеся дыры верёвку и, наконец, слез с мужчины. Осмотревшись по сторонам, он нашёл идеально подходящие крючья на потолке. Ухватился за верёвки и принялся перетаскивать тело поближе к ним. Закинул наверх и резко дёрнул. Кость скрипнула, но выдержала и он смог зафиксировать тело в нужном ему, подвешенном положении. Осмотрев результат он удовлетворённо кивнул и снял со рта Бахираса кляп. Он хотел задать ему парочку вопросов перед тем, как тот умрёт. Лучиано вернулся к столу. Открыл тот самый флакон и высыпал содержимое в небольшую чашу, которая здесь для чего-то стояла. Потом подобрал с пола разорванный куфий и оторвал от него небольшой кусочек. Взвесил в руках тонкий нож и повернулся к Бахирасу. Тот медленно, но всё же приходил в сознание. Он открыл свои помутневшие от боли глаза и заорал, громко, неумолимо. А потом резко замолчал, явно осознавая, что его рот больше не занят кляпом. В ту же секунду на Лучиано посыпалось множество ругательств на незнакомом диалекте. Что-то про проклятых дженази, про Калима, про демонов… Лучиано прервал его, сделав несколько шагов вперёд, ухмыляясь всё сильнее. – Скажи, Бахирас, – спокойно произнёс он, – почему ты кричишь? Разве я не сказал тебе с самого начала, кем я являюсь? Он аккуратно опустил нож на чужую, обнажённую кожу и мужчина замолчал, внимательно глядя за его действиями. Его огромное лицо опухло от слёз, которые градом катились по его щекам. – Скажи, помнишь ли ты имена тех рабов, которых ты здесь замучил? – голос Лучиано стал совсем хриплым, а пальцы на руках лишь слегка задрожали. – Отвечай. – Нет, – прохрипел Бахирас. – А я помню, – Лучиано поморщился, недовольно, – кажется, тебе было тридцать два, когда ты начал этим заниматься. И с тех пор ты замучил четыреста восемьдесят шесть человек. Примерно по два раба в месяц, не так ли? Понимаю, сложно запомнить такое количество имён. А вот у меня память хорошая. Лучиано поставил нож немного по-другому и принялся медленно выводить буквы. Бахирас закричал, казалось, так громко, что мог сорвать голос. Кровь бежала по его тёмной коже и медленно падала на пол. Кап. Кап. – Фарид, Рахман, Рашид, Надия, Захир, Джамиля, Хадиджа, Самир… Как думаешь, на твоём теле хватит места, чтобы написать их все? – Лучиано поднял глаза вверх. – Кажется, ты готовился к этому, вон, какие бока отрастил? Но знаешь, что меня злит больше всего? Он продолжил медленно выводить символы. Бахирас дёргался и извивался, выл и всхлипывал, но явно прислушивался к его словам. Возможно, пытался отвлечься от адских ощущений. Возможно, просто надеялся найти способ сбежать. – Это всё были дети. Самым старшим всего шестнадцать. Ты брал их, потому что они были слабее тебя? Потому что не могли дать тебе отпор? Ну и, нравится тебе быть на месте тех, кто не может сопротивляться? Что ты испытываешь, а, Бахирас? Тебе страшно? Больно? Ты чувствуешь, как смерть цепляется пальцами за твою шею? Надеюсь, ты в ужасе. В таком же, в каком и были твои жертвы. Лучиано не знает, как долго он выводил надписи на теле Бахираса. Но он уместил все четыреста восемьдесят шесть имён. Кожа мужчины окрасилась в яркий алый, всё смешалось, он больше не мог прочесть то, что написал. Бахирас совсем выбился из сил. Он больше не кричал, не выл, не звал на помощь. Возможно, просто проглотил свой язык, а может просто сорвал голос. Теперь его было совсем невозможно узнать. Он был просто неизвестным телом, смеси мяса и крови. – Скажи мне, – Лучиано отбросил нож в сторону и вернулся к столу, – почему ты решил, что имеешь право отнять их жизни? – Они были моими рабами, – его голос еле звучал, – моей вещью. – Глупый, – Лучиано ухмыльнулся, – такой взрослый мальчик, а так и не понял… Человек не может принадлежать другому человеку. Только самому себе. Даже боги стараются не вмешиваться в течение людской жизни, даже они ими не владеют. Так почему ты решил, что ты выше их? – Кто тебя нанял? – вдруг спросил Бахирас. – Скажи мне, сколько он тебе заплатил, и я дам тебе больше. – Бог. Меня нанял бог, – Лучиано взял со стола чашу с порошком, – и поверь, ты никогда не заплатишь мне больше, чем он. К тому же, он намного симпатичнее тебя. – Если я признаю, что был неправ, ты остановишься? – Нет, – Лучиано довольно улыбнулся, – ты же не остановился. – Прошу, не делай этого. – Ты делал. Так почему мне нельзя? Он обмакнул тряпку в порошок и подошёл к Бахирасу. Тот задёргался снова, в последней попытке что-то исправить. Но Лучиано лишь спокойно принялся втирать алый порошок ему в раны. – Ты ведь думаешь, что это опермент, верно? – принялся спокойно пояснять он. – Но только это лучше. Слышал когда-нибудь про белый мышьяк? Хорошая вещь, но мы немного её улучшили. Узор получится просто замечательный, ярко-красный, как твоя кровь. И, к твоему счастью, ты не будешь мучаться несколько дней, умрёшь за два часа, а может даже быстрее. Но не потому что я сжалился над тобой, а потому что у меня нет времени ждать столько. Лучиано втёр весь порошок, без остатка. А потом просто отошёл подальше, облокотился на стену и стал ждать. Бахирас поднял на него красные, с лопнувшими капиллярами глаза и не сказал, выплюнул: – Надеюсь, ты сгоришь в огне Аверно. – Обязательно, – Лучиано хмыкнул, – но не раньше, чем ты. Больше он не проронил ни слова. Бахирас кричал, выл, пытался заставить его ответить, но он молчал. Просто смотрел, как Бахирас дёргается. Спустя какое-то время его начало рвать. Нечасто, приступами. Он скручивался и тут же выл от боли в плечах. Потом рвота стала чаще, она всё больше темнела, пока совсем не стала кровавой. Он просил пить, но Лучиано его игнорировал. Вода только убьёт быстрее и Бахирас знал это. Примерно через полтора часа мужчину скрутили жуткие судороги. Он корчился, извивался непроизвольно, застывал в странных позах, а потом опадал марионеткой. Он больше не мог говорить, только мычал. Его дыхание стало совсем хриплым, словно он захлёбывался в собственной рвоте. А потом, будто кто-то замедлил время, он стал дышать через раз, пока совсем не прекратил. К этому моменту он больше не напоминал человека. Только тушу, подвешенную на крюки. Так на скотобойне подвешивают трупы животных, чтобы содрать с них кожу, освежевать. Комната наполнилась по настоящему отвратительным запахом: смесь металлического запаха крови, пота, рвоты и мочи. Лучиано ещё несколько минут смотрел на него, ждал, пока сердце перестанет биться. Когда тело совсем уже перестало подавать признаки жизни, он прочитал заклинание. Острые маленькие разряды вцепились ему в кожу, и вот, на его месте стоит Сайбон Эль Бахирас. Не тот разорванный кусок мяса, а живой, почти как настоящий. Он провернул ключ в замке и спокойно вышел. Побрёл по коридорам туда, на свежий воздух, где не пахнет рвотой и кровью. На выходе он поймал одного из слуг и весело заявил: – Я отлучусь на пару дней, вернусь к концу фестиваля, – а потом, будто бы вспомнив, добавил, – я готовлю очередной шедевр, поэтому не заходите в подвал без меня, вы можете всё испортить. Думаю, это будет лучшая моя работа. Слуга немного растерянно кивнул. Лучиано улыбнулся и вышел из дома. Ветер приятно обдувал его лицо. Фестиваль не прекращался даже ночью. Всюду горели фонарики, кружились в танцах и песнях люди. Он прошёл несколько кварталов вперёд, пока, наконец, не свернул в один из тупиковых тёмных переулков. Стоило ему только скрыться от чужих глаз, как ноги подкосились, желудок скрутило неприятной судорогой. Он упал на колени и выдал обратно всё то немногое, что съел за сегодняшний день. – Молодец, – раздался вдруг знакомый голос в голове, – один есть. Надеюсь, твой желудок выдержит ещё двоих?