ужин

Каната заебался. Бесконечный круговорот уебанов в течение рабочего дня выматывал не столь физически, сколько морально, и его кулаки то и дело чесались снести кабину первому встречному. Он отписал Наюте, что выдвигается домой, и весь путь думал лишь о том, как вцепится в него, как повалит вместе с собой в постель и будет просто спать, прижавшись к теплу своей второй половины. Вяло вставив ключ в замок и так же вяло опустив ручку, Каната шагнул в прихожую и тут же обмяк всем телом, накрытый волной родного, спокойного домашнего воздуха. Только здесь, внутри этих стен, он по-настоящему выдыхал и был свободнее, чем на просторах улиц. Скинув кроссовки, он аккуратно поставил их рядом с парой Наюты у тумбочки, и уголки губ сами потянулись вверх, услышав знакомое шуршание и шаги из комнаты. Он дома. — Наюта, я- «дома» — хотел было сказать он. Но вместо этого разинул рот, когда глухой звук шагов заставил его голову повернуться. Перед ним стоял Наюта. На его лице играла та самая улыбка, которую Каната знал наизусть, как и тот особенный блеск в сиреневых глазах, искрящийся бирюзой. А его тело… Тело было прикрыто чем-то вроде халата. Из ткани, как вроде объяснял Наюта, которая называлась шёлком. — С возвращением, — улыбнулся брат. — А я ужин приготовил. Каната проглотил ком, мешающий говорить. Да и что говорить, когда единственное, чего хотелось — это потрогать Наюту. А Наюта, всегда умевший читать его с полувзгляда, мягко подозвал жестом. И в этом движении Каната разглядел, какие у халата красивые, широкие рукава… Каната, как завороженный, подошёл к брату и протянул руку вперёд, не решаясь коснуться ткани, будто перед ним самая хрупкая статуя. Но Наюта сам приглашающе двинул рукой, и пальцы Канаты погрузились в мягкий серый мех, которым были обрамлены рукава. — Как тебе? — улыбнулся Наюта и прищурился. — Мягко, — ответил Каната. — Это ты сшил? — Да, — гордо кивнул Наюта. Он сделал шаг вперёд, оказавшись в сантиметре от лица Канаты, и положил тёплые ладони на его щёки. Большие пальцы принялись выводить нежные круги, пока Каната водил руками по шёлку и пушистой оторочке. Каната не находил слов — так и замер, впитывая гладкую прохладу ткани под пальцами и глядя прямо в сверкающие глаза близнеца. — Ч-что ты приготовил? — тихо спросил он. — Ничего особенного, просто рамен. Наюта медленно облизнул губы. Под светом лампы они блеснули влажно и маняще. Каната шагнул вперёд, и Наюта отступил под его напором, тут же притянув его за щёки, а их губы слились в поцелуе — долгом, томном, таком нужном после целого дня разлуки. Язык Наюты гипнотически исследовал его рот, ласкал, касался нёба, втягивал в себя, и Каната отвечал с той же жадностью, не желая останавливаться. Но… но там же, на кухне, ждёт безумно вкусная еда, над которой брат старался. — Н-Наюта… — с трудом оторвавшись, он вцепился в рукава халата. — Я поужинаю… Каната с трудом мог различить эмоцию на лице брата. Наюта вздохнул и ещё раз кратко поцеловал его губы, переплетая их пальцы, чтобы отвести в комнату и усадить за стол. Поставив перед ним тарелку, он сел рядом, поджав под себя ноги. — Спасибо за еду, — Каната автоматически сложил ладони, но взгляд его прилип к обнажённым коленям брата. Ужин был безупречным. Всё, что готовил Наюта, всегда было лучшим — вкуснее любого пафосного ресторана, даже вкуснее, чем в «Райментее». Каната с удовольствием уплетал рамен, смакуя и наполняя пустой после рабочего дня желудок, а Наюта… — Ты не буде- Каната не договорил. Голая ступня брата, упёршаяся в его бедро, вызвала в горле новый ком. Он машинально положил ладонь на лодыжку, и нога плавно проскользнула выше. От Наюты стоило ожидать именно этого… И Каната солгал бы, сказав, что его сердце не забилось чаще, а дыхание не спёрло. Сквозь разрез халата отлично виднелось бедро, и Наюта, будто невзначай, поправлял пушистый подол, то приоткрывая, то скрывая кожу… — Вкусно? — спросил он, слегка потёршись ступнёй о промежность Канаты. — Очень, — смущённо пробубнил он, сладывая палочки. — Еда Наюты — лучшая… По телу бежали целые волны. Честно говоря, усталость будто испарилась, поэтому, отставив тарелку, он повернул корпус, чтобы обвести взглядом обнажённую ногу, талию завёрнутую в халат с очаровательным бантиком, выглядывающую грудь за вырезом, шею, усеянную яркими и бледными засосами, и в конце концов горящие глаза. — Десерт? — хихикнул Наюта. — Мгм… — Каната кивнул, отведя взгляд, и выдохнул, почувствовав движение у себя в паху. — Наюта… иди ко мне. Он развёл обе руки в сторону, приглашая ближе. Соскучился. Хотелось прижать Наюту так близко, как только можно. Как только мягкие бёдра плюхнулись на него, руки Канаты моментально обвились вокруг талии как лозы, крепко сжимая. Уткнувшись в ключицы, он оставил первый поцелуй на его коже с тех пор, как вернулся. Кожа под губами тут же согрелась и на ней заблестел мокрый след. Наюта поёрзал, и тогда Каната понял, что под халатом у него нет белья. Аккуратно отстранив Канату, Наюта взял его руку, погладил ладонь большим пальцем и приложил к своей груди. Всё в Наюте он любил до безумия, и особенно это место, где билось сердце, идентичное его собственному. Каната выполнил его молчаливую просьбу и начал медленно, как завороженный, гладить ткань его серого халата. Даже неосозанно он сел спиной к окошку, и свет падал на брата, оттеняя его красивые черты и заставляя ткань мягко поблёскивать. Наюта почти не двигался, лишь изредка, ненавязчиво потирался бёдрами, задевая твёрдый бугорок в штанах Канаты. Каната, словно оценщик или критик, гладил работу Наюты, над которой он очевидно очень старался. Из-под рук Наюты всегда выходили шедевры, но этот был особенным. Он был создан для глаз Канаты, и игнорировать это было невозможно. Невозможно было не отдать ему всё своё внимание, ведь Наюта заслужил его сполна. Ему хотелось ответить тем же, хоть как-то отблагодарить за этот труд, за весь трепет, что брат ему дарил. Ведь его Наюта старался ради одного… чтобы Каната был счастлив. Поэтому сшил эту невероятную вещь своими руками. Ради него. Ткань под пальцами была гладкой, как водная гладь, а мех на рукавах мягким, словно первый снег. Каната провёл ладонями от широких рукавов к груди, а затем ниже к атласному поясу, завязанному в изящный бант. Наюта помотал головой с нежной улыбкой, и глаза его сияли бирюзой. Каната послушно оставил бант в покое, продолжив своё исследование. Его рука скользнула к бокам, поглаживая и слегка сжимая чувствительные места, чтобы вырвать у брата тихий стон. Его близнец всегда сходил с ума от таких прикосновений, и Каната не упускал возможности его удовлетворить. На его пути встретилось что-то твёрдое. Карман. Пальцы тут же нашли в нём знакомый маленький тюбик яблочной смазки. Наюта, не говоря ни слова, выхватил тюбик, облизнул палец, не отрывая от Канаты горящего взгляда, — от чего член в штанах дёрнулся, упираясь в ткань — а затем налил смазку на уже влажные, вылизанные пальцы. Каната всё понял. — Наюта… — бесцельно произнёс он самое важное имя. — Кхм… Приподнимись… Он не был уверен, но Наюта будто засиял изнутри, тут же нетерпеливо приподняв таз. Предварительно согрев, Каната нашёл его вход и размазал смазку вокруг. Каждый раз это волнительно, каждый раз всё внутри сжимается в предвкушении, прежде чем палец погрузится в теплое нутро. Другой рукой он вцепился в пушистые волосы на затылке и наклонил голову брата, чтобы слиться в поцелуе. Первый палец плавно вошёл внутрь, пока их языки медленно кружили друг вокруг друга, сплетаясь, как и они сами, подобно двум змеям. Наюта вновь заёрзал на его пальце — он всегда так делает, когда жадно и нетерпеливо хочет большего, а Каната никогда не может отказать. Он, кажется, совсем не умеет его дразнить, и в итоге вечно проигрывает в этом соревновании. Но как… было устоять? Младший брат был невероятно красив в этом нежном образе, его тело плавно двигалось на бёдрах Канаты, а мягкие, как облако, волосы обрамляли милое лицо с потемневшим от желания взглядом. Каната будто вспыхнул, добавляя второй палец, а на лице Наюты расцвела хитрая ухмылка. — Разденешь меня? — спросил он. — Не могу, — покачал головой Каната, в то время как его пальцы поглаживали близнеца изнутри. Но он мог поступить иначе. Его ладонь спустилась к банту, ловко ослабила узел: пояс упал, халат распахнулся, обнажив грудь, плоский живот и вставший, блестящий от смазки член. Каната не смог удержаться, тут же касаясь его, проводя от основания до кончика, продолжая растягивать тремя пальцами. Наюта заскулил, вцепившись пальцами в плечи Канаты, мягкий мех на халате приятно щекотал кожу, а после крепко прижался всем телом, цепляя низ его футболки. — Я готов… — тихо проговорил он. Каната кивнул и позволил брату полностью невыносимо медленно раздеть себя. Наюта, будто смакуя, сам нанёс смазку на его член, плавно поглаживая длинными пальцами всю длину, вырывая у Канаты сдавленные стоны. Затем, взявшись за его плечи, он медленно приподнялся. У Канаты закончился воздух, его тряхнуло, и тело моментально среагировало тонной мурашек. Внутри Наюты было тепло, он принимал Канату с такой готовностью, сжимаясь вокруг него в нежелании отпускать. Совсем. И Каната начал двигаться вместе с ним, кусая губы, чтобы сдержать слишком громкие стоны, но Наюта погладил их подушечками своих нежных пальцев, просунув их в его рот, будучи таким невероятно… охуенным в распахнутом халате. Каната был таким жадным собственником, но такой Наюта лишь для него, был рождён для него, и это всё, что ему когда-либо было нужно. — Наюта… — прохрипел он, водя руками по гладкой коже его груди, которая ритмично поднималась и опускалась. — Мне так хорошо… Фраза «поделиться своим счастьем со всем миром» звучала так правильно, ведь Наюта и есть его мир. Они соединили губы, и хоть поцелуй получился рваным, никто из них даже не думал о том, чтобы прекращать. Задевая соски, проводя ладонями по бокам, вырывая мелодичные стоны, член скользил по горячим, влажным стенкам, погружаясь всё глубже в Наюту, соединяясь с ним в одно целое. Кажется, у Канаты родилась новая песня под звуки шлепков их бёдер. — Я кончаю… — прохрипел он и сделал резкое движение вверх по члену Наюты, от которого тот громко вскрикнул и содрогнулся. — И… я… Ах! — брат вжался всем телом, горячим и дрожащим, а стоны его были то протяжные и звонкие, то похожие на рык, но каждый из них подразумевал, что ему хорошо. И от этого осознания Каната излился внутрь, сделав несколько резких толчков. Наюта кончил почти одновременно с ним, подпрыгнув на его члене и вцепившись в него ещё сильнее. — Н-Наюта… — тяжелый вздох в попытке привести дыхание, но голос пропал, а тело могло лишь искать тепло в близнеце, всё еще находясь внутри, пока руки бегали по его спине поверх шёлковой ткани. — Спасибо, Каната, — хихикнул он, потираясь щекой об висок. — За что? — неуверенно спросил Каната, нежно целуя плечо. — Ты по достоинству оценил мою работу, — расслабленно проговорил Наюта, наматывая прядь волос на палец — Тебе понравилось. — Конечно, понравилось, — ответил Каната, хотя прекрасно понимал, что слова Наюты не были вопросом. — Ты… ебануто красив. — Сам-то… — мягкая ладонь скользнула по щеке. — Хочешь примерить? Каната точно покраснел. Его щёки вспыхнули, и он чувствовал это кожей. Они наверняка обожгли брату пальцы. — Можно… — он не мог отказать. Наюта положил руки на свои плечи и халат мягко сполз с них, падая за его спину, на ноги Канаты. Их тела всё ещё были соединены, по бледным животам стекала сперма, и Наюта наклонился назад, опираясь об стол так, чтобы Каната хорошо видел, как его член покидает тело, а сперма начинает вытекать следом. И ему было абсолютно всё равно на то, что они перепачкаются, хотя для Канаты страшнее всего было запачкать халат. Это же произведение искусства. Наюта поднялся, открывая полный доступ к своей нижней части тела. Каната обнял ладонями его бёдра и провёл языком по внутренней стороне ляжки, слизывая жидкость. — Каната! — близнец рассмеялся и Каната вздрогнул, почувствовав дрожь от пальцев, которые зарылись в его волосы. — Это необязательно. — Всё испачкается из-за меня, — буркнул Каната и продолжил слизывать собственную горьковатую сперму. — Подожди немного. Раздвинув ягодицы, он скользнул между ними, обводя языком растянутый вход, чтобы собрать всё до капли, заодно помял пальцами нежные мягкие бёдра и втянул губами бледную кожу, оставляя отметины, как Наюта всегда любил. — М-м-м, Каната, — Наюта постанывал, слегка оттягивая его волосы. — Не увлекайся пока. Точно, он же хотел примерить халат. Каната неохотно оторвался от его ног, облизнулся и встал, припав к уже опухшим от поцелуев губам. — Ты не можешь от меня оторваться, — констатировал Наюта, и был ебейше прав. — Не могу, — Каната чмокнул его губы. Наюта улыбнулся и накинул халат на его плечи. Ткань сохранила родной естественный запах брата, особенный, ни на что не похожий, смешанный с ароматом их общего геля для душа. Каната продел руки в широкие рукава с меховой оторочкой, а близнец завязал на его талии такой же аккуратный бант, какой был на нём самом. — Каната… ты такой милый, — Наюта подтолкнул его к зеркалу. — Может, тебе тоже такое сшить? — Не знаю… — Каната осмотрел себя в отражении: вещь идеально села на такое же как у Наюты тело, пояс вроде подчёркивал талию или как это называется, но он был вовсе не таким элегантным, как его брат. — Думаешь, мне такое подходит? — Тебе всё подходит, — с улыбкой закатил глаза Наюта. — Особенно такие нежные вещи. Каната никогда об этом не задумывался, но после этих слов ему даже стало интересно: что, если дать Наюте нарядить себя во что-то… подобное? — Понял, — Каната ещё раз посмотрел на себя в зеркале и улыбнулся, поворачиваясь к брату. — Тогда… продолжим вот так? Его неловкий взгляд тут же сменился удивлённым, а после он прикрыл глаза, рассмеявшись, когда Наюта налетел на него, обсыпая поцелуями.