Run, baby, run

Холодный ветер норовил задуть прямо под куртку, и Джисон вжал голову в плечи, сильнее укутываясь в мягкий шарф. На ушах плотно сидели объёмные наушники, спасая от обморожения и заполняя тишину знакомым плейлистом — тем самым, что он всегда ставил, возвращаясь поздно вечером. Сегодня он задержался на пару часов, но отменять свой ночной ритуал в виде прогулки по ночному парку, даже не думал. Это был его личный способ переключиться, стряхнуть с себя дневную суету. Он беззвучно подпевал, и его дыхание, смешиваясь с морозным воздухом, вырывалось ровными клубами пара. Тишину вокруг нарушал только хруст гравия под его кроссовками да редкое карканье ворон в голых ветвях, но парень почти не слышал этого, погруженный в бит и мелодии. Вдруг — будто ледяная игла провела по позвоночнику. По коже побежали мурашки, а в груди что-то резко и неприятно сжалось. Джисон замер, отодвинул один наушник. Прислушался. Тишина. Тот же далекий крик птицы, тот же шелест голых веток. «Паранойя», — мысленно буркнул он себе, но напряжение не отпускало. Он снова натянул наушник, застегнул куртку на все молнии, напялил капюшон и зашагал быстрее. Тревога разливалась под ребрами, сковывая дыхание. Через несколько шагов он снова остановился, на этот раз резко сняв наушники. И снова — лишь ветер и собственное неровное дыхание. «Усталость, — попытался убедить себя снова Джисон, — просто нервная система перегрелась. Работа с людьми — не сахар». Он сделал несколько осторожных шагов, стараясь ступать как можно тише. И услышал. Четко. Отчетливо. Второй набор шагов. Не в такт его собственным. Мерный, плетущийся метрах в двадцати позади. Ледяная волна накатила с головы до пят. Он ускорился — и шаги ускорились, сохраняя дистанцию. Замедлился — и они отстали, но не замолкли. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, оглушает само себя. Пальцы в перчатке судорожно нащупали в кармане телефон, сжали его, как единственный талисман. В голове немедленно всплыло одно имя. Минхо. Его лучший друг, человек, которому он мог позвонить среди ночи с любой, даже самой бредовой проблемой. Тот, кто всегда смеялся над его мнительностью, но смеялся так по-дружески, что даже это становилось лекарством. Сейчас, однако, смеяться не хотелось.

«Минхо, мне страшно»

«Я иду после работы и за мной кто-то идет»

«Помоги мне пожалуйста»

Джисон резко повернулся назад выискивая глазами хоть кого-то — но там была кромешная темнота с рядом из фонарей. Ответа не пришлось ждать долго. «Что?» «Ты где?» Джисон снова ускорился, сжимая дрожащими пальцами предмет, печатая ответ как можно быстрее.

«Я в прке»

Секунды, пока глаза смотрели на прочитанное сообщение, казались вечностью. Ноги Джисона, будто сами по себе, набирали скорость. Взгляд метался, разрываясь между ярким прямоугольником экрана, где он жаждал увидеть ответ, и тёмным, размытым пейзажем перед собой — нужно было не споткнуться о невидимую корягу, не врезаться в столб. В ушах стоял собственный прерывистый, хриплый выдох, заглушавший всё вокруг. Каждый нерв был натянут, как струна, в ожидании простого ответа, что успокоил бы его. Но Минхо молчал. Прочитанное сообщение так и висело. Он даже не печатал. В голове проносились обрывки мыслей: «Почему он не отвечает? Или…» — и этот «или» обрастал ледяными шипами паники. И тогда телефон наконец дрогнул в потной ладони. Короткая, сухая вибрация. Одно-единственное уведомление, всплывшее поверх тёмного чата. Сообщение было таким кратким, что мозг воспринял его как удар. Джисон замер на месте так резко, что гравий хрустнул под подошвами, и его собственная инерция едва не опрокинула его вперёд. Вся кровь отхлынула от лица, уступив место ледяному, пронизывающему оцепенению. »)))» Сердце Джисона упало, а потом забилось с бешеной скоростью. Что… что это вообще могло значить?

«Минхо?»

Он обернулся. Там стояла фигура. Прямо под фонарём и смотрела прямо на Джисона. Лица из-под капюшоне не было видно. Она просто стояла и смотрела. Пока не опустила голову, доставая телефон и через секунду в руках собственный телефон снова завибрировал. «Run, baby, run» «Run for your life» «I`ma tear out your heart» «It`ll always be mine» Адреналин ударил в виски. Джисон стоял в оцепенении и ничего не понимал. Какого чёрта? Что он такое пишет? Что это означает?

«Что… Минхо, нет…»

Осознание ударило не мыслью, а волной ужаса, которая накатила снизу вверх: от дрожащих коленей к пересохшему горлу. Взгляд, заторможенный адреналином, медленно пополз вверх по тёмному силуэту человека перед ним. Он задержался на знакомом изгибе плеч, на очертаниях капюшона, и на секунду мозг отчаянно цеплялся за последнюю соломинку: «Может, похож? Просто похож…» И тогда фигура перед ним совершила небрежное, почти театральное движение. Рука в тёмной перчатке плавно поднялась, и в ней засветился экран телефона. Призрачное синее сияние выхватило из мрака нижнюю часть лица, знакомую ухмылку, с едва видимыми передними зубами, как у кролика, и осветило сам экран. Всё сложилось. Пазл щёлкнул с такой невыносимой ясностью, что мир вокруг на миг поплыл. И в этот миг между пониманием и действием не осталось ни миллиметра. Он рванул. Не думая, не выбирая путь. Его тело, накачанное липким страхом, взорвалось спринтом. Ноги, будто пружины, оттолкнулись от земли с такой силой, что гравий взлетел веером из-под пяток. Он мчался, не чувствуя ног, не чувствуя холода, слыша только бешеный стук крови в висках и оглушительную тишину за спиной, которая была теперь страшнее любых шагов. Он бежал, не разбирая дороги. Тёмные ветки хлестали по лицу, корни норовили схватить за ноги, но Джисон не чувствовал ни боли, ни усталости — только инстинкт самосохранения твердил одно: «бежать, бежать, бежать». В ушах всё ещё стоял рёв собственной крови, заглушавший всё. Свет фонарей давно остался позади, и его теперь окружал лишь мрак голого зимнего леса и прерывистое облако пара, вырывавшееся из пересохшего горла, что начало саднить ещё и от ледяного воздуха. Впереди, едва угадываясь в темноте, показался тёмный контур — старая, полуразрушенная беседка, приют для влюблённых летом и уютное место для посиделок с семьей зимой. Без мысли, почти на автомате, Джисон свернул к ней, в последней надежде стать невидимым. Он влетел под её деревянный навес, споткнулся о ступеньку и с силой прижался спиной к холодной, шершавой колонне. Грудь ходила ходуном, каждый вдох обжигал лёгкие ледяным воздухом, вырываясь наруху с хриплым, сдавленным звуком. Он зажмурился, пытаясь хоть как-то обуздать это дикое, паническое биение сердца, которое, казалось, выпрыгнет из груди и покатится по мёрзлой земле. Попытки задержать дыхание делали только хуже — голова начинала кружиться от недостатка кислорода. Тихо. Тише, чем было за всю эту бесконечную погоню. Он прислушался, кое-как затаив дыхание. Ни шагов. Ни хруста веток. Только вой ветра в вершинах сосен и собственный, постепенно стихающий стук в висках. Слабая, дрожащая волна облегчения, горькая и обманчивая, промыла его изнутри. «Отстал… — пронеслось в голове клочьями мыслей. — Сбил со следа… Может… может, это и правда был не он? Может, я всё выдумал? Он мой лучший друг…» Он медленно, боясь пошевельнуться, приоткрыл глаза, сканируя черноту между деревьями. Ничего. Пустота. Только его одинокое, быстро остывающее тело дрожало у старой с облезлой краской колонны. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться от резкого озноба, и позволил голове откинуться назад, выдыхая длинное, дрожащее облако пара. Именно в этот миг абсолютной, хрупкой тишины он услышал едва уловимый звук. В следующую секунду реальность смялась, как лист бумаги. На его полуоткрытый от ужаса рот резко легла ледяная ладонь в тонкой кожаной перчатке. Холод был пронизывающим, почти обжигающим. Инстинктивный крик застрял в горле, превратившись в глухое, беспомощное бульканье. И тут же, прямо у самого уха, он почувствовал волну тепла — чье-то дыхание вырвалось наружу, и пар, горячий и влажный, опалил промёрзшую кожу. Этот контраст ввёл в ступор. — Я же написал тебе бежать, бельчонок, — прошелестел голос. Он был низким, узнаваемым до боли — это был голос Минхо, с его характерной бархатистой хрипотцой. Но в нем сейчас вибрировала непривычная нота — сладкая и бесконечно чуждая. От этих слов по спине Джисона побежали не просто мурашки — а будто кто-то провел по позвонкам острым ножом. Воздух в лёгких застыл, обжигая. Сердце, и без того выскакивающее из груди, принялось биться с такой яростной силой снова, что казалось, вот-вот разорвёт ребра. Гул крови в висках заглушал все остальные звуки. Разум разрывался на части: одна, маленькая и отчаянная, шептала, что это Минхо, его лучший друг, с ним ничего не может случиться; другая, громкая и истеричная, кричала, что этот человек, прижимающий его к колонне, — абсолютно чужой, опасный хищник. Друг не станет так смотреть. Друг не станет так дышать. Ладонь на его рту вдавила сильнее, прижимая затылок к шершавой, ледяной древесине. Холод просочился сквозь волосы, заставив содрогнуться всё тело. — А ты не послушал… — голос прозвучал почти с укоризной, но в ней сквозило странное, пугающее удовольствие. Джисон попытался что-то промычать, дёрнулся, но хватка была железной. Его собственное тело, зажатое между холодом дерева и теплом преследователя, казалось, больше ему не принадлежало. Дыхание Минхо снова опалило ухо, а затем что-то мокрое и тёплое — кончик языка — медленно, с отвратительной нежностью провели по его мочке. Это было настолько интимно, настолько чудовищно и выходило за все границы, что у Джисона перед глазами поплыли тёмные пятна. — Тссс, не шевелись. Не надо шуметь, — голос Минхо прозвучал прямо в ухо, тихо и ядовито. Джисон сглотнул ком в горле, пытаясь выдавить сквозь пальцы, сжимающие его рот, хоть какой-то звук. Получилось лишь подавленное и хриплое бульканье. Глаза испуганно бегали перед собой, он боялся пошевелиться или сделать любое движение. — Шшш… — Минхо, казалось, наслаждался этой минутой, этим полным контролем над чужим телом. — Разве не весело? Эта погоня? Адреналин? Я же видел, как ты бежал. Так красиво. Так… живо. Его губы почти касались уха Джисона, а голос снизился до интимного. Казалось Джисон, помимо собственного сердца и голоса, больше ничего и не слышал вокруг. — Ты же всегда говорил, что жизнь скучна. Рутина. А я… я сделал её интереснее. Я дал тебе убегать. И я буду давать тебе убегать снова… — Минхо выдержал паузу, заставляя Хана задержать дыхание, — и… снова. Ладонь на его рту немного ослабла хватку, позволяя сделать судорожный, хриплый вдох. — М-Минхо… п-почему? — выдавил наконец Джисон, голос его был разбитым, хриплый после пробежки и ледяного воздуха. — Почему? — Минхо мягко, почти задумчиво, повторил вопрос, проводя пальцем по его виску. Вторая рука сжималась около горла, угрожая. — Потому что ты мой. Моя самая интересная игра. Моя самая красивая игрушка. И игрушки… — он снова прижался ближе к уху, снова опаляя его горячим дыханием, — не задают вопросов. Они просто играют. По правилам их хозяев. Правила. От этого слова похолодело всё внутри. — А если я не хочу играть? — прошептал Джисон, всё ещё цепляясь за призрачную надежду на рассудок друга. Минхо тихо рассмеялся. Звук был тёплым, родным, и в то же время чуждым ему самому. — Но ты уже играешь, Сонни. С самого момента, как ты побежал. Ты захотел играть, когда испугался. Страх… он ведь такой сладкий, правда? И он твой. Только твой. Я просто помогаю тебе его… почувствовать. Он на секунду отстранился, и Джисон почувствовал, как ледяной воздух врывается в крошечное пространство между их телами. Но свободы не было — хватка лишь сменилась, и теперь Минхо одной рукой сжимал горло. — А теперь… беги, — сладко прошептал Минхо, и в его голосе снова зазвучала та же опасная, игривая нота, что и читалась в сообщениях. — Давай, бельчонок. У тебя… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — …десять секунд форы. Он рванул, как подкошенный. Не думая, не выбирая путь, — только прямо, сквозь колючие кусты, сбиваясь с тропинки, к огням на окраине парка, где кончались деревья и начинался спальный район. Десять секунд — это только в кино долгий срок. В реальности это три судорожных вдоха ледяного воздуха, который режет лёгкие, и безумный взгляд через плечо, где в черноте парка уже шевелилась тень. Но он бежал. Ноги, будто налитые тяжёлым свинцом, всё ещё слушались. Адреналин был единственным топливом. Он вынесся на асфальтовую дорожку, ведущую к его дому, и помчался по ней, не чувствуя под собой ног. В ушах стоял гул, в глазах от напряжения плясали чёрные точки. Он не оглядывался. Инстинкт кричал, что это смертельно — обернуться, что любая потерянная доля секунды позволит Минхо настигнуть его. Он мчался по знакомому маршруту, который до всего этого казался скучной дорогой домой, а теперь был полосой выживания. Его ключи отчаянно звенели в кармане, отбиваясь в такт его бегу. Вот его двор. Жёлтый свет фонаря выхватывал из мрака детскую площадку и машины. На мгновение в груди вспыхнула слабая, истеричная искра надежды. Дом. Дверь. Замок. В голове на повторе только одно: Дом. Дверь. Замок. Он влетел в подъезд, захлебываясь отдышкой и скапливающийся во рту слюной. Дрожащие пальцы, одеревеневшие от холода и страха, с трудом нащупали в кармане связку ключей. Он тыкался ими в скважину, не попадая, роняя, с проклятьем подхватывая. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он был готов рвануть дверь на себя, чтобы ввалиться внутрь, захлопнуть её, прижать спиной, рухнуть на пол и никогда больше не выходить. И в тот самый миг, когда дверь уже начала поддаваться, из густой тени под лестницей отделилась стремительная тень. Рука в чёрной перчатке легла на дверь рядом с его головой, с мягким, но неумолимым давлением прихлопнув её обратно. — Упустил секунду, бельчонок, — раздалось у него за спиной наигранное сожаление, полное тёплой усмешки. Дыхание снова коснулось его уха. — Игра ведь ещё не окончена. Джисон замер, прижавшись лбом к холодной поверхности двери. Ключ бессильно болтался в замке. Бегство снова привело его прямиком в ловушку. — Пошли… Я хочу ещё поиграть… В следующую секунду Минхо действовал с пугающей четкостью. Его пальцы, все еще в той же тонкой кожаной перчатке, впились в сгиб локтя Джисона, хватка была железной, не позволяя сопротивляться. Одним резким движением он рывком втянул Джисона внутрь, переступив порог. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Джисона швырнуло в узкий коридор. Он едва успел выставить руки, ударившись ладонями о противоположную стену, чтобы не рухнуть на кафель. Ноги подкосились, дрожа теперь не от мышечного напряжения после бега, а от страха, который сводил икры судорогой. Глаза, широко распахнутые, судорожно метались по знакомому полу, по вешалке, по собственным ботинкам, ища точку опоры, но находили только ужас. А затем прозвучал звук. Громкий щелчок. Замок повернулся, ригель задвинулся с металлическим скрежетом. Это был звук словно у захлопнувшейся клетки. Сердце Джисона не просто пропустило удар — оно, казалось, остановилось, сжавшись в ледяной комок, а потом рванулось вновь с такой адской болью, что он невольно зажмурился, вжав голову в плечи. В глазах вспыхнули белые искры. Проиграл. Все кончено. Он загнан в собственное логово. Когда он с трудом разлепил веки, его взгляд наткнулся на Минхо. Тот не суетился. Он стоял спиной к двери, совершая медленные и обдуманные движения. Сначала скользнул цепочкой дверной защёлки, убедившись, что та закреплена. Потом, не отрывая от Джисона изучающего взгляда, стал расстёгивать свою тёмную куртку. Каждое движение было плавным. Он снял одежду и аккуратно повесил на крючок, как делал это сотни раз, заходя в гости. Будто ничего не произошло. Будто это была обычная ночь. Затем он повернулся к Джисону полностью. Его лицо было спокойно, лишь в уголках губ таился всё тот же непроницаемый оскал. Минхо мягко усмехнулся, будто наблюдал за пугливым зверьком. — Не надо так пугаться. Я же не чужой, — он сделал один шаг, сокращая дистанцию до минимума. Он был так близко, что Джисон чувствовал исходящее от него тепло и слышал его ровное, спокойное дыхание — такой явный контраст с его собственным прерывистым хрипом. — Я просто пришёл… проверить свою игрушку. Она немного испугалась, пока бегала. Нужно её успокоить. Он медленно поднял руку. Джисон замер, ожидая удара или нового захвата. Но пальцы Минхо лишь легли ему на висок, такие холодные, и начали исследовать бешено пульсирующую артерию. — О-о-о, — протянул Минхо с фальшивым сочувствием. — Как колотится. Сильно испугался. Это… хорошо. Не надо так бояться, бельчонок, — прошептал он, и в его голосе прозвучала фальшивая, ужасающая нежность. — Ты же дома. В безопасности. Со мной. — Он наклонился так близко, что его слова стали тёплыми отпечатком прямо на губах Джисона. — Я ведь не для того, чтобы причинять боль. Я — для того, чтобы ты чувствовал. Видишь разницу? Минхо отступил на шаг, давая тому глоток воздуха, который Хан не мог вдохнуть, и оглядел прихожую с видом собственника. — А теперь, — сказал он, и его тон сменился на лёгкий и игривый, отчего стало ещё страшнее. — Давай-ка сделаем наш маленький мирок… уютнее. Выключим свет в коридоре, а? Чтобы было темнее. И… спрячем твой телефон. На всякий случай. Не возражаешь? Он ждал не ответа. Он ждал следующей волны ужаса в глазах Джисона — и получил ее. Игра не закончилась. Она просто перешла на новый и абсолютно безысходный уровень. Правила по-прежнему диктовал Минхо. И первое правило было: убежища больше нет. — Зачем… — голос Джисона сорвался в хриплый шёпот, полный надлома. Он поднял взгляд, ища в чертах лица Минхо хоть крупицу того парня, с которым делил все последние годы. — Зачем ты это делаешь? Кто ты? Ты не мой лучший друг, которого я знал… ты другой. Минхо, поправляя рукав своего свитера, лишь слегка склонил голову, как учёный, рассматривающий любопытный, но наивный вопрос. — Я и есть он, Сонни. Просто ты никогда не видел меня целиком. Ты видел только ту часть, которую я позволял тебе видеть. Удобную. Безопасную, — Ли сделал шаг вперёд, и Джисон инстинктивно отпрянул к стене. — А теперь ты увидишь больше. Это же хорошо, правда? Больше — не значит хуже. Он плавно, без суеты, закрыл расстояние. Его пальцы нашли молнию на куртке Джисона и медленно, с тихим шелестом, потянули её вниз. — Дай-ка помогу. Ты весь дрожишь. Дома же тепло, — его голос был низким, бархатистым, словно он успокаивал испуганного зверька. Это была пародия на заботу, страшная в своей искусственности. Он стянул куртку с неподвижных плеч Джисона, аккуратно повесил на крючок, будто это был самый обычный вечер. Затем его рука плавно скользнула в карман этой куртки и извлекла телефон. Минхо взглянул на экран, улыбнулся призрачному отражению своего лица и, не глядя, чиркнул пальцем, активировав авиарежим. Глухой щелчок блокировки прозвучал как второй щелчок замка. — Не будем никого беспокоить, — прошептал он, опуская телефон в свой карман. — Это наше время. Только наше. Затем его рука легла на плечо Джисона — не грубо, но с давлением. Тот вздрогнул от неожиданности, а Минхо повернул его и направил в сторону кухни. — Пойдём. Выпьем чего-нибудь горячего. Ты продрог, бедный. Джисон позволил себя вести, ноги двигались сами, как во сне. Его разум лихорадочно искал выход. «Поговорить. Нужно до него достучаться». — Минхо, послушай… это ненормально. Ты же понимаешь? — он попытался говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Если тебе нужна помощь… мы можем вместе… я могу тебе помочь. Просто отпусти меня сейчас. Давай забудем это. Я никому не скажу, обещаю. Они вышли на кухню. Минхо мягко подтолкнул его к центру комнаты, а сам двинулся к шкафу, доставая две кружки. Его движения были спокойными и домашними, такими рутинными. — Помочь? — переспросил Минхо, не оборачиваясь. Звук льющейся из чайника воды заполнил паузу. — Но я не болен, бельчонок. Я наконец-то проснулся. И ты… ты мой самый яркий сон наяву. Зачем мне просыпаться от него? Отчаяние кольнуло Джисона. Слова не работали. Логика разбивалась о эту тихую, уверенную убеждённость. Инстинкт выживания, заглушенный шоком, рванулся наружу. Он метнул взгляд на прихожую. Дверь была далеко, но там была цепочка… может, если рвануть сейчас… Не думая, он развернулся и бросился назад, в коридор. Но не успел сделать и трех шагов. Пространство перед ним будто сжалось. Минхо оказался на его пути не рывком, а быстрым и плавным смещением. Его лицо не исказила злоба. На нем было выражение легкого, почти отеческого разочарования. Но рука взметнулась с такой скоростью, что Джисон не успел даже зажмуриться. Пальцы впились ему в волосы у виска, не причиняя настоящей боли, но с такой демонстративной силой, что мир накренился. Минхо развернул парня и мягко вдавил в стену лицом. Он не хотел причинять боль, это было видно, но у него словно не было выбора. — Ай-ай-ай, — тихо прошипел Минхо прямо в самое ухо, и его дыхание стало горячим и быстрым. В нём впервые прозвучала металлическая нота. — Так нельзя. Я же просил не шуметь. Не портить игру. Она ведь только началась. Он продержал его так несколько секунд, заставляя прочувствовать всю беспомощность своего положения — лицом к холодным обоям, с головой, зажатой в железной хватке. Потом так же резко отпустил. — Пойдём, — приказал он уже без тени игры в голосе. На кухне Минхо подвёл Джисона к дивану у стены. Он сел сам, затем, взяв Джисона за запястье, потянул его к себе, усаживая на колени, спиной к своей груди. Это была поза объятий, но объятий сковывающих. Одна рука Минхо обхватила его талию, прижимая к себе, другая легла на его колено, фиксируя. Джисон задыхался от близости, от стыда и ужаса. Он сидел на своем лучшем друге, как кукла, лишенная воли. И ведь он хотел сидеть, но не при таких обстоятельствах… — Вот так лучше, — Минхо выдохнул ему в шею, и голос его снова стал ласковым, словно ничего и не произошло. Он покачался слегка, будто укачивая ребенка. — Тепло? Видишь, ты в безопасности. Никто тебя здесь не тронет. Кроме меня. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — И я трону лишь тогда, когда заслужу. Или когда ты провинишься. Как минуту назад. Он провел ладонью по дрожащему бедру Джисона, снова смакуя его страх. Тишину на кухне нарушал лишь тихий шелест ветра за окном и прерывистое дыхание Джисона. А потом губы Минхо коснулись его шеи. Сначала это было почти незаметно — просто прикосновение, тёплое и влажное, к чувствительной коже у линии волос. Потом — еще одно, чуть ниже. Медленно, с противной нежностью, он начал оставлять легкие поцелуи вдоль его позвонков. Каждое прикосновение было огненным шрамом на ледяной коже. Рука Минхо, обнимавшая его за талию, пришла в движение. Его теплая ладонь скользнула под тонкую ткань кофты Джисона. Пальцы медленно прошлись по ребрам, ощущая резкие вздрагивания под кожей, затем легли плашмя на напряженный, трепещущий живот. Он не хватал, не щипал — он владел. Медленно завладевал. И внутри Джисона разразилась целая война. Его тело, преданное и запутанное, откликалось на знакомую близость. Мурашки бежали по коже вслед за губами Минхо, живот непроизвольно вздрагивал под умелыми пальцами. Это была та самая близость, которой он иногда, в самые темные и одинокие ночи желал. Но не так. Никогда не так. Это же Минхо, — кричал один, потерянный голос в его голове, голос привязанности. Тот, чей смех был домом. Чье присутствие успокаивало. Он здесь, рядом. Он держит тебя. Разве это не то, чего ты хотел? Это не он! — вопил другой, пронзительный и истеричный. Это тот, кто наслаждается твоим страхом! Посмотри на него! Стыд, густой и удушливый, подступал к горлу. Он чувствовал предательство собственного тела — тепло, разливавшееся внизу живота, слабость в коленях, желание облокотиться назад, на эту твёрдую грудную клетку, и просто позволить всему случиться. Сдаться. Может, тогда станет не так страшно? Может, в этой ужасной игре есть какая-то извращенная награда за покорность? Но вместе с этим желанием рос и чистый ужас. Ужас от потери себя. Если он сдастся сейчас, то обратной дороги не будет. Он станет игрушкой, вещью, персонажем в чужом больном спектакле. Перестанет быть собой. «Бежать», — приказывал инстинкт, но тело было слабым и парализованным. «Остаться», — шептало измученное одиночеством сознание, но душа содрогалась от отвращения. — Видишь? — голос Минхо, низкий и густой от удовольствия, прозвучал прямо у его уха, от чего Джисон вздрогнул. Его губы продолжали свое медленное движение по шее вверх. — Ты уже не хочешь убегать.Твое тело… оно меня знает. Оно меня хочет. Даже если твоя упрямая головушка еще не поняла. Его рука под кофтой поднялась выше, к груди, ладонь легла прямо над бешено колотящимся сердцем. Он чувствовал каждый его удар. — Оно бьётся для меня, — прошептал Минхо, и это звучало как факт, известный только ему. — Всё твоё… теперь бьётся для меня. И кричит, и дрожит… всё моё. Джисон закрыл глаза. По его щеке скатилась горячая слеза — слеза ярости, стыда и полной, абсолютной отдачи перед невыносимым выбором. Бежать было невозможно. Принять — немыслимо. И он застрял в этом ужасающем пространстве между двух бездн, где единственной реальностью были губы на его шее и рука на его сердце, напоминающие, кому теперь принадлежит и то, и другое. Тихие, исследующие поцелуи сменились более влажными и требовательными. Зубы Минхо легонько задели кожу и Джисон вздрогнул всем телом. Рука под кофтой перестала просто ласкать — пальцы с медлительностью прошлись по соску, вызвав непроизвольный, предательский спазм, за которым последовала волна жгучего стыда. — Не сопротивляйся своему телу, — прошептал Минхо, и его голос звучал как-то приглушенно. — Оно умнее. Оно знает, что это правильно. Его вторая рука, до этого лежавшая на колене Джисона, пришла в движение. Твёрдая ладонь скользнула вверх по внутренней поверхности бедра. Джисон инстинктивно сжал ноги, но это было слабое сопротивление. Минхо лишь мягко разомкнул их своим запястьем, продолжая движение. — Минхо… остановись, — выдавил Джисон, но его голос был тихим. Это была мольба, а в мольбе уже есть признание чужой власти. — Шшш, — в ответ прозвучало у его уха. Губы Минхо на секунду оторвались от его шеи. — Ты же не хочешь, чтобы я остановился. Ты хочешь понять, где граница. Я помогу тебе её найти. И тогда движение рук стало решительнее. Та, что была под кофтой, опустилась к поясу джинс. Пальцы нашли металлическую пуговицу, и тихий, но отчетливый щелчок её расстегивания прозвучал громче любого крика. Молния поползла вниз с шипящим звуком. Паника, наконец, прорвала паралич. Джисон дёрнулся, попытался вскочить, сбросить с себя эту кошмарную тяжесть. Но Минхо был готов. Его объятие превратилось в железную хватку. Рука, скользившая по бедру, резко обхватила его за таз, прижимая и фиксируя к себе с такой силой, что у Джисона перехватило дыхание. Борьба длилась две секунды и закончилась полным поражением. — Я же сказал, — голос Минхо прозвучал прямо в его ухе, и в нем впервые явно вспыхнуло раздражение. — Не портить. Ты портишь всё. Он резко, одним движением, поднялся, не выпуская Джисона из рук, и развернул его. Спина Джисона ударилась о край кухонного стола, и прежде чем он смог сориентироваться, Минхо встал перед ним, вплотную, зажав его между своим телом и твёрдой поверхностью. Его ладони легли на стол по обе стороны от бёдер Джисона, блокируя любую возможность движения. Лицо Минхо было близко. Очень близко. Его глаза, тёмные и бездонные, изучали каждую черту испуганного лица Джисона. Раздражение уже угасло, сменившись чем-то более холодным. — Хочешь сопротивляться? — тихо спросил он. — Хорошо. Давай. Но знай, что за сопротивление будет… последствие. Не боль. Нет. Нечто более обидное для тебя. Одна его рука соскользнула со стола и легла на расстегнутую ширинку джинсов Джисона, просто лежала там, ладонью вниз. — Я отниму у тебя даже возможность этой… робкой, глупой реакции твоего тела, — прошипел он. — Я сделаю так, что ты будешь просто смотреть. И чувствовать только страх. Чистый, без всякой примеси. Ты этого хочешь? Джисон замер, его грудь судорожно вздымалась. Глаза, широко раскрытые от ужаса, бегали по лицу Минхо, ища хоть проблеск того, кого он знал. Но находили только незнакомца, который изучил все его слабости. — Нет? — Минхо медленно выдохнул, и его выражение вновь смягчилось, стало почти ласковым. Он провёл большим пальцем по линии челюсти Джисона. — Тогда не заставляй меня быть строгим. Дай мне показать тебе… как может быть хорошо. Когда ты слушаешься. Его рука снова пришла в движение, уже не встречая попыток физического сопротивления. Вместо этого внутри Джисона бушевало последнее, отчаянное сопротивление ментальное — стыд, отвращение к себе, ужас и та самая, проклятая, предательская искра чего-то еще, что цеплялась за призрак близости, за жажду не быть одному, даже такой ценой. Он стоял, пригвожденный к столу этим взглядом и этой ужасающей заботой, понимая, что каждая секунда его бездействия — это согласие. Что-то внутри Джисона сломалось. Напряжение, сковывавшее мышцы, начало спадать, уступив место апатичной слабости. Усталость накрыла с головой — усталость от страха, от бега, от этой невыносимой борьбы с тем, кто знал его наизусть и был сильнее. Сопротивляться было уже бесполезно. Эта мысль постепенно начала казаться единственной. А потом, в глубине этой покорности, шевельнулось что-то ещё. Тёмное, запретное, прятавшееся за пластом дружбы и приличий. Что, если… сдаться не поражению, а ощущениям? Что, если позволить этому течению унести себя, забыв о всех приличиях и отдаться тому, о чем так желал Джисон? Искра любопытства, пропитанная адреналином и страхом, разгоралась всё больше. Ему начало нравиться. Не происходящее — нет. Но острота момента. Полная потеря контроля. И та внимательность, с которой Минхо наблюдал за каждым его вздохом, каждой дрожью. Он перестал держать спину прямой. Плечи его обмякли, голова слегка упала вперёд, касаясь груди Минхо. Это был белый флаг, поднятый истощённым гарнизоном. Минхо почувствовал это мгновенно. Железная хватка, приковывавшая его к столу, смягчилась. Раздражение в его глазах растворилось, уступив место глубокому, почти ликующему удовлетворению. Он не сказал ни слова. Просто выпрямился, взял Джисона за руку и повел из кухни. Их шаги по коридору к спальне были беззвучными. Джисон шёл, почти не поднимая ног, позволяя себя вести. Его мир сузился до точки соприкосновения ладони Минхо с его запястьем и до тяжёлой двери в конце коридора, которая, казалось, вела не в комнату, а в иное измерение. Минхо толкнул дверь, ввёл его внутрь и закрыл её, повернув замок. Звук поворачивающегося механизма прозвучал слишком громко. Теперь они были в логове. В его собственной спальне, которая внезапно стала чужой, наполненной тенями от уличного фонаря, падавшими странными узорами на кровать. Минхо мягко развернул парня лицом к себе. Его руки поднялись медленно и легли на щёки Джисона, большие пальцы провели по влажным следам под глазами. — Совсем мой, — прошептал он, и в его голосе звучало удовлетворение коллекционера, нашедшего бесценный артефакт. — Совсем. Он наклонился и прижал губы ко лбу Джисона. Поцелуй был долгим, но от этого не менее властным. Потом его губы скользнули вниз — к векам, к вискам, к уголкам губ, которые безвольно дрожали. — Ты так прекрасен в своей податливости, Сонни, — шептал он между поцелуями. Его руки опустились на плечи Джисона, мягко толкая его назад, к кровати. — Так идеален. Никогда не видел ничего прекраснее. Ты был создан для этого. Для того, чтобы быть вот так… моим. Подколенные ямки Джисона наткнулись на край матраса, и он сел, потом лег, уступая мягкому давлению. Минхо навис над ним, опершись на руки, и продолжал говорить. Его слова ложились на кожу, словно заклинания, заставляя с каждым новым словом трепетать эго Джисона. — Только мой. Никто никогда не увидит тебя таким. Никто не услышит этих звуков. Никто не почувствует, как ты трепещешь. Его губы наконец нашли чужие губы. Это не был порывистый, страстный поцелуй. Это было глубокое завоевание. Минхо владел, не оставляя пространства для неуверенности. И тело Джисона, преданное разумом, начало отзываться. Сначала это была едва уловимая дрожь, но не от страха. Потом губы, сначала сжатые, невольно разомкнулись под настойчивым напором, позволяя вдоху Минхо смешаться со своим. Его руки, лежавшие беспомощно по сторонам, наконец пошевелились. Пальцы вцепились в простыни, затем, будто против его воли, поднялись и коснулись спины Минхо, ощущая жёсткие мышцы под тонкой тканью свитера. Минхо воспринял это как высшую форму принятия. Он издал низкий, одобрительный звук глубоко в груди и углубил поцелуй, одна его рука вплетаясь в волосы Джисона, мягко оттягивая его голову назад, открывая шею для новых ласк. Джисон плыл. Тёмное течение наконец подхватило его и понесло. Стыд, страх, отвращение — всё ещё были там, на периферии, но они превратились в далекий шум прибоя, а в центре было только нарастающее, оглушительное гудение в крови, тепло, разливающееся по жилам, и навязчивая правота слов Минхо. Его. Только его. В этой ужасной простоте была странная и извращённая безопасность. Не нужно больше выбирать. Не нужно больше бороться. Нужно только чувствовать. И он чувствовал. Каждое прикосновение, каждый шепот, каждое биение сердца над ним. И в этом порочном принятии была своя горькая сладость. Он тонул, и это ему начало нравиться, как нравится последний выдох перед тем, как вода накроет с головой. Руки Минхо, наконец оторвавшись от его лица, начали медленное исследование. Он снова принялся расстёгивать одежду, но теперь без спешки, обнажающего чистый холст для творения искусства. Каждый слой — кофта, футболка — отзывался тихим шуршанием, а затем падал с края кровати, и холодок воздуха касался кожи Джисона, заставляя её покрываться мурашками. Минхо следил за этой реакцией, его глаза в полумраке казались почти светящимися. — Смотри, — прошептал он, проводя ладонью от ключицы вниз, по центру груди, к животу. — Как ты отзываешься. Каждая клеточка. Его прикосновения были теперь совсем другими. Широкие, тёплые ладони скользили по бокам, ощупывая рёбра, затем опускались на бёдра, задерживаясь там, пальцы вдавливались в мышцы с силой, но сейчас это чувствовалось не как боль, а как ещё одно клеймо. Джисон лежал, глядя в потолок, его дыхание стало глубже, прерывистей. Каждое новое прикосновение на коже будто замыкало очередную цепь, приковывающую его к этому моменту, к этому человеку. Минхо наклонился, и его губы снова нашли свою цель — но теперь это была не шея, а ключица. Он целовал, покусывал, лизал впадинку у основания горла, и Джисон не смог сдержать первый тихий, сдавленный стон. Звук вырвался наружу против его воли. Услышав это, Минхо замер, а потом рассмеялся с безграничным удовольствием. — Да, вот так, — он поощрительно провёл языком по шее. — Не запирай звуки внутри. Они тоже мои. Его путь продолжился вниз. Губы и язык оставляли влажные и горячие следы на груди, задерживаясь на сосках, заставляя их набухнуть и затвердеть под настойчивым вниманием. Джисон вздрогнул всем телом, его руки снова вцепились в простыни. Волны противоречивых ощущений накатывали одна за другой: жгучий стыд, отвращение к своей слабости и наркотическое головокружение от того, что его тело может чувствовать так, даже сейчас, даже здесь. — Минхо… — вырвалось у него, но это уже не было просьбой остановиться. Это был сдавленный звук, в котором слышлось всё — и протест, и мольба, и признание. — Я здесь, — отозвался Минхо, поднимая на него свой взгляд. Его лицо было скрыто тенью, но голос звучал ясно. — Я всегда буду здесь. Всё, что ты чувствуешь… это я. Он вернулся к поцелуям, но его руки уже работали над последним барьером — джинсами и нижним бельём. Движения были уверенными и быстрыми. Холодок воздуха коснулся самых интимных участков кожи, и Джисон инстинктивно попытался сдвинуть бёдра, но Минхо просто прижал его ладонью к матрасу. — Шшш, — снова зашипел он, но теперь это был звук утешения. — Доверься. И Джисон… доверился. Последняя искра сопротивления погасла. Он отпустил простыни из своих побелевших пальцев, и его руки бессильно упали по сторонам. Он закрыл глаза, позволив тьме под веками поглотить остатки стыда. Минхо, видя это, издал звук, похожий на рык удовлетворения. Его прикосновения стали властнее, целеустремлённее. Одна его рука легла на внутреннюю поверхность бедра Джисона, мягко, но настойчиво разводя ноги шире. Другая, не теряя времени, обхватила его, уже полностью возбуждённого, и медленно провела снизу вверх. Джисон взвыл. Громко, не сдерживаясь. Его тело изогнулось дугой, спина оторвалась от матраса. Это было слишком. Слишком неожиданно, слишком постыдно, слишком… правильно. Минхо знал каждый уголок, каждый нерв, за какую ниточку дёргать, которая заставляла его стонать. — Да, мой хороший, мой красивый, — бормотал Минхо, не прекращая движений. — Вот так. Извивайся. Плачь. Всё моё. Каждый твой вздох, каждый стон, каждое содрогание… только для меня. Джисон не мог не извиваться. Ощущения переполняли его. Он метался на простынях, его голова беспомощно поворачивалась из стороны в сторону, волосы прилипли ко лбу. Стоны, низкие и разбитые, рвались из его груди один за другим, смешиваясь с тяжёлым дыханием Минхо. Он был полностью раскрыт, обнажён и уязвим, но в этом не было больше страха. Был только огонь, разлитый по венам, и присутствие другого человека, который управлял этим огнём, то раздувая его до нестерпимой жары, то едва касаясь, доводя до исступления ожиданием. Минхо наблюдал за каждым его движением, за каждой гримасой на лице, как будто собирал эти моменты в коллекцию. Он наклонился, прижавшись грудью к телу Джисона, и захватил его губы в ещё один глубокий поцелуй, заглушая его стоны, делая их своими. Его собственная потребность была очевидна, давящая и горячая, но он не торопился. Он растягивал момент, смаковал каждую секунду этой сладкой пытки, этой абсолютной власти над другим существом. Джисон был за пределами мысли. Он тонул, и на дне этой тёмной воды его встречало уродливое принятие. Он был игрушкой, предметом, вещью — но в этой роли была своя, извращённая свобода. Свобода от выбора. Свобода от себя. И его тело, предавшее его разум, отзывалось прерывистыми стонами и судорожными объятиями, в которых уже не было попытки оттолкнуть, а было лишь бессильное цепляние за источник и боли, и наслаждения. Минхо приподнялся над ним, его дыхание было горячим и прерывистым. В его глазах, затуманенных желанием, всё ещё светился острый луч контроля. Он прижал ладонь к центру груди Джисона, прижав его к матрасу. — Не двигайся, — его голос был низким, он приказывал. — Я сказал: лежи. Если ты сдвинешься хотя бы на сантиметр… игра закончится. И начнётся наказание. Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя наказывал, правда? Джисон, всё ещё дрожа от предыдущих ласк, замер. Его тело напряглось, но не для бегства, а в послушном оцепенении. Мысль о «наказании» от Минхо, которое теперь могло быть чем угодно — от лишения этого мучительного внимания до чего-то действительно болезненного, — заставила его замереть. Он слабо кивнул, не в силах вымолвить слово. Удовлетворённо хмыкнув, Минхо отстранился. Он встал с кровати, и на мгновение Джисону показалось, что тот уходит, оставляя его лежать одного, растерянного и охлаждающегося. Но нет. Минхо подошёл к комоду, к тому самому, где Джисон держал вещи для себя самого. Он знал. Конечно, знал. Он знал о нём всё. Слышно было, как один за другим открываются ящики. Звук был грубым и таким контрастным по отношению к тому, что происходило секунду назад. Джисон лежал, уставившись в потолок, его сердце колотилось в такт этим звукам. Стыд полыхал на щеках: Минхо роется в его вещах, находит его секреты, делает их частью этого кошмара. И Минхо нашел то, что искал. Он выпрямился с тихим, удовлетворённым звуком, держа в руке небольшой пластиковый тюбик. Он потряс им, встретившись взглядом с Джисоном, и на его губе дрогнула та самая, знакомая и теперь чуждая ухмылка. — Я же знал, что ты подготовлен, — прошептал он, возвращаясь к кровати. Его тень снова накрыла Джисона. — Готов для меня. Минхо снова встал на колени между его ног, и Джисон почувствовал, как по его коже пробежала новая дрожь ожидания. Минхо взял его за колени, снова мягко раздвинул, и Джисон позволил это сделать. Первое прикосновение было холодным. Непривычно холодным. Джисон аж вздрогнул, и тихий выдох сорвался с его губ. Это была смазка. Минхо нанес её сперва на свои пальцы, а затем прошёлся по напряженному кольцу мышц… Подготовка была медленной. Очень медленной. Минхо не торопился, наблюдая за лицом Джисона, за каждой сменой выражения. Первое проникновение было осторожным, но неотступным. Лёгкое жжение, непривычное давление, чувство чужеродности. Джисон зажмурился, вцепившись пальцами в простыни. Он хотел отодвинуться, но испугался последствий. Но потом, по мере того как движения пальцев становились увереннее и ритмичнее, что-то начало меняться. Острая боль стала смягчаться. Она не исчезла, но в неё начали вплетаться другие ощущения — глубокая стимуляция, волны тепла, расходившиеся от точки соприкосновения. Минхо что-то бормотал, похваливая его податливость, называя его хорошим, своим. И тут, сквозь туман стыда и боли, к Джисону пришло осознание, от которого захватило дух. Он хочет этого. Не этой конкретной боли, нет. Но этого. Этого поглощения, этой близости, этого ощущения. Он хочет увидеть то, что он действительно может принадлежать вот так, полностью. Что он может быть тем «идеальным», о котором шептал Минхо. Когда Минхо добавил второй палец, растягивая его, Джисон издал долгий, дрожащий стон. В нём была отдача. Его бёдра едва заметно подались навстречу, и это движение не осталось незамеченным. — Видишь? — прошептал Минхо, наклоняясь, чтобы его губы снова коснулись живота Джисона. — Твоё тело умнее. Оно знает, чего хочет. Оно жаждет этого. Жаждет меня. Джисон не мог отрицать. Он кивнул, запрокинув голову назад, обнажая горло в жесте, который был приглашением. Боль стала острее, но и желание стало острее. Он был уязвим, подготовлен, и каждая клеточка его кричала о потребности в завершении, в том, чтобы это ожидание наконец закончилось и началось нечто новое, пугающее и неотвратимое. Он хотел, чтобы Минхо взял то, что так настойчиво требовал. Чтобы игра перешла на новый уровень. Дыхание Минхо сбилось, превратившись в короткие, хриплые вздохи. Вид Джисона — растерзанного, покорного, с глазами, полными слез и тёмного желания, — был слишком сильным. Его собственная выдержка дала трещину. Он больше не мог терпеть. Он снял с себя остатки одежды, и его обнажённое тело в полумраке казалось больше, мощнее, чужим и при этом ужасно знакомым. Он снова оказался между его ног, и на этот раз не было никаких прелюдий. Только тяжёлый вес на его бёдрах и кончик, давящий на подготовленное, всё ещё пульсирующее от прикосновений пальцев место. Минхо замер на секунду, его лицо было искажено гримасой невероятного напряжения — он буквально сдерживал себя силой воли. — Смотри на меня, — выдохнул он, и Джисон, повинуясь, открыл глаза. Их взгляды встретились. — Это твой выбор. Помни это. И он вошёл. Медленно. Невыносимо медленно, даже для себя самого, раздвигая сопротивляющиеся мышцы. Боль была режущей от непривычного размера, и Джисон вскрикнул, его тело напряглось, пытаясь отстраниться, но Минхо уже держал его за бёдра, не давая отступить ни на миллиметр. — Всё, всё хорошо, — бормотал Минхо сквозь стиснутые зубы, его голос дрожал от усилия сдерживать темп. — Прими меня. Прими полностью, бельчонок. Боль постепенно начала отступать, уступая место чувству приятной наполненности. Джисон дышал, ловя воздух ртом. Было полное осознание. Он был полон. Полон им. Минхо начал двигаться — неглубокие, осторожные толчки, каждый из которых заставлял Джисона вздрагивать и издавать тихие и сдавленные звуки. Но этого было мало. Слишком мало. Эта осторожность, эта почти нежность от того, кто только что был воплощением контроля, казалась фальшивой. Она оставляла место для мысли, для стыда, а Джисон уже не хотел думать. Он хотел утонуть. Полностью. — Ещё… — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Минхо, пожалуйста… ещё. Это слово, эта мольба, стало спусковым крючком. Что-то щёлкнуло в Минхо. Вся его показная осторожность испарилась. Низкое рычание вырвалось из его груди. Он резко вытащил себя полностью и в один миг перевернул Джисона, как тряпичную игрушку. Прежде чем тот успел понять что происходит, его поставили на колени, грудь прижали к прохладным простыням, а бёдра высоко подняли. — Хотел ещё? — прозвучал над ним грубый голос. — Получи. Он вошёл сзади одним глубоким толчком. На этот раз без церемоний. Грубо, властно, по-собственически. Боль вспыхнула с новой силой, смешавшись с шоком и унизительным чувством подчинения. Джисон вскрикнул, но его крик был тут же заглушён следующим толчком, и следующим. Ритм, который задал Минхо, был неистовым. Это было наказание и награда одновременно. Каждый жёсткий толчок заставлял тело Джисона подаваться вперёд, каждый толчок вырывал у него стон. И где-то там, в глубине, сквозь жгучую боль и чувство растяжения, начало просыпаться иное. С каждым движением Минхо задевал что-то внутри, ту самую чувствительную точку, которая превращала боль в электрический разряд чистого удовольствия. Громкий всхлип вырвался у Джисона так же неожиданно, как и этот разряд, что впервые пронзил его насквозь. Его стоны изменились. В них появились нотки жадного наслаждения. — Да? Вот здесь? — Минхо, казалось, чувствовал это мгновенно. Он сменил угол, и следующий толчок был точным. Джисон взвыл. Его пальцы вцепились в простыни, слёзы ручьём текли по лицу, смешиваясь со слюной на наволочке. Он был разбит, унижен, использован, и ему это нравилось. Боже, как нравилось. Каждое прикосновение к той точке внутри заставляло его всхлипывать и умолять, но он уже не знал, о чём просит — то ли остановиться, то ли никогда не заканчивать это. — Чей ты? — рычал Минхо над ним, его движения становились ещё глубже. — Т-твой! — выкрикнул Джисон в разгар очередного толчка, и это была правда. В этот момент никакой другой правды не существовало. — Кричи громче! Пусть все слышат, чья ты игрушка! И Джисон кричал. Он кричал от боли, которая стала сладкой, от удовольствия, которое было унизительным, от осознания полной, абсолютной потери себя. Его тело сотрясали судороги наслаждения, нарастающие с каждым точным движением Минхо. Мир сузился до точки их соединения, до грубых ладоней, сжимавших его бёдра, до хриплого дыхания над ним. Он был на краю, и тянул туда своего мучителя, своего владельца. Игра была проиграна. Это было слишком. Волна, которая копилась где-то в глубине, сжавшись в тугой, болезненный узел, уже готова была разорвать его изнутри. Джисон метнулся, его тело извивалось в попытке найти точку опоры, но Минхо держал его в железной хватке, не позволяя даже дышать полной грудью. И тогда рука Минхо скользнула между его телом и простыней. Тёплые и влажные пальцы обхватили его член, который был напряжён до боли, и сжали. Нежно, но властно. Это прикосновение стало последней каплей. — Кончай, — приказал Минхо прямо в ухо, его голос был хриплым, насыщенным собственным нарастающим экстазом. — Кончай для меня. Сейчас же. Приказ сработал как спусковой крючок. Оргазм нахлынул на Джисона не волной, а сокрушительным цунами. Он закричал, заглушая собственный крик простыней, его тело выгнулось, а затем безвольно рухнуло, сотрясаемое мелкими, непроизвольными конвульсиями. Мир померк, оставив только пульсирующую пустоту и жгучую влагу на животе и на пальцах Минхо. Вид Джисона, полностью сломленного и отдавшегося, стал тем, что свело с ума самого Минхо. Он потерял последние остатки своего контроля. Его движения стали резкими и хаотичными. Ещё несколько глубоких толчков — и он вошёл до основания в Джисона, замер, и протяжный стон вырвался из его груди. Тот почувствовал внутри себя горячую пульсацию, чувство заполненности, и его охватила новая, странная слабость. Минхо рухнул на него всем весом, затем медленно, будто с неохотой, вышел и перевернулся на бок. Несколько секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Потом Минхо пошевелился. Он не ушёл. Он притянул к себе бессильное тело Джисона, уложил его голову себе на плечо, обвил руками, сплетя ноги. Его прикосновения, ещё минуту назад были грубыми, а сейчас стали невероятно нежными. Он начал целовать. Сначала виски, смахивая губами солёные капли пота и слезы. Потом веки, щёки, уголки губ, которые всё ещё подрагивали. Он целовал его шею, плечо, ключицу — бесконечной вереницей тихих прикосновений, словно зашивая поцелуями те раны, что сам же и нанёс. Джисон лежал неподвижно. Слёзы текли по его вискам сами собой, беззвучно, выливая остатки шока и стыда. Он не мог остановиться. Он просто смотрел на Минхо и плакал. — Тссс, всё хорошо, — зашептал Минхо, его губы касались мочки уха. Его рука медленно, ритмично гладила Джисона по спине, как испуганного ребёнка. — Всё кончено. Всё прошло. Я здесь. Он прижал его ещё крепче, будто пытаясь забрать себе всё его дрожание. — Ты был прекрасен. Идеален. Всё, что ты делал… всё было правильно. Ты — мой. Мой самый совершенный. Он сделал паузу. — И теперь я никогда тебя не отпущу. Никогда. Ты понял? Ты навсегда мой. Мы навсегда вместе. Джисон закрыл глаза. Новые слёзы просочились сквозь ресницы. Но в этом объятии, в этих тихих словах, сквозь ужас и опустошение, он чувствовал жуткую правду. Бежать было некуда. Да и незачем. Игра была окончена. Он нашёл своё место. В клетке, которая говорила на языке поцелуев и называла тюрьму — вечным домом.