Mama's boy

— Шото, я не спрашивал об этом раньше, но почему ты ненавидишь свою внешность? – неожиданно спросил Изуку. Вопрос застал Шото врасплох, вогнав в ступор. Он не думал, что Мидория, погруженный в свои мысли, задаст именно это. В последнее время тот часто уходил в себя, что было неудивительно. Сейчас всем нужна передышка. Осознав, что начал уходить от ответа, Тодороки всё же вернулся к сути. — Я не ненавижу свою внешность, – он покачал головой, прогоняя навязчивые образы. — Просто… часть, доставшаяся от отца, до сих пор вызывает во мне отвращение. Он умолчал, что и сторона матери вновь начала пробуждать в нём жгучую, мерзость. В голову лезли мысли, что неправильно чувствовать такое к тому, кто любит тебя. Но он не мог ничего поделать. Мать всегда смотрела на него с нежностью, а он отвечал ей этим гнилым, ползучим чувством. К горлу подкатил знакомый мерзкий ком, а на ум пришла уже знакомая фраза. «Ты сам до ужаса мерзок и уродлив. Ничтожество, которое даже изувечив себя, не смоет позорных следов». Голова снова заныла, а тошнота усилилась, скручивая желудок. Он привык к слабости в такие моменты и к бешеному стуку сердца, рвущегося из груди. Но сейчас рядом был Изуку. И хотя они давно безоговорочно доверяли друг другу, Шото не хотел его тревожить. Он судорожно выдохнул, пытаясь подавить дрожь. Проморгавшись, он встретился взглядом с Мидорией. В зелёных глазах читалась лёгкая нерешительность и, как показалось Шото, готовый сорваться вопрос. — Нет, Изуку. Ненависть и отвращение –разные вещи. И нет, это не связано с моей причудой. Понимаю, тебя это беспокоит, но всё в порядке. Правда. Сейчас есть дела поважнее. Он устало вздохнул. — Точно! – Мидория слегка замешкался. — Ты всё же решил навестить брата, после… – Он замолчал, не желая продолжать. Они понимали друг друга без слов. Прозвучал звук сообщения. — Извини, это Каччан. Я пойду. Если что – обращайся! – Изуку улыбнулся и помахал уже уходящему Шото. Оставшись один, Тодороки попытался отогнать нахлынувшие воспоминания, но они заполонили разум, сжимая горло и затрудняя дыхание. Он прислонился к стене дрожащей ладонью и позволил себе ненадолго провалиться в прошлое. *** Он снова лежал, скрючившись на холодном полу, пытаясь отгородиться от Отца, готового вновь отаковать. Тот каждый раз вымещал на нём злость, прикрывая это «тренировками». Шото не думал, что это может научить чему-то, кроме панического страха перед ним. Мальчик зажмурился в ожидании удара, но его не последовало. Вместо этого раздался женский крик. Открыв глаза, он увидел мать, заслонившую его собой. — Прекрати! Ты же видишь, что он больше не может! Дай ему отдохнуть! Ему всего пять! – Её голос дрожал, но она так же продолжала стояла. —Ему уже пять! Не лезь не в своё дело, – угрожающе проворчал Энджи, и, видя, что она не сдвинется, ударил её. Рей упала, кровь хлынула из носа. Шото взвизгнул, пытаясь подползти к ней, но тот схватил его за шиворот. — Не отвлекайся. Продолжаем, — прошипел Старатель, не терпящий возражений. — Сейчас Шото сидел у себя в комнате. Его взгляд упал на мать, которая с сосредоточенным лицом перевязывала его ссадины. Своё кровотечение она уже остановила, но размазанные следы крови на лице были ещё заметны. Она забинтовывала его руку, украшенную свежим тёмно-малиновым ожогом, который Шото получил, не успев даже подготовить тело к огню, не то что увернуться. — Ну вот, надеюсь, скоро заживёт. – Она встала и, нахмурившись, добавила: — Я поговорю с ним. Не бойся, сынок. Мама всегда с тобой. Она обняла его, что-то успокаивающе пробормотала, затем отстранилась и вышла, бросив на прощание взгляд на сжавшегося в комок ребёнка. Идея матери не нравилась Шото. Он знал, что она ничего не изменит, а лишь сделает хуже. Решив не думать о синяках, которые она получит в этой жалкой попытке, он уткнулся лицом в колени. — Ночью Шото услышал крики с кухни. До него дошло: «Она и правда решила поговорить?» Прозвучал звук разбитой посуды, а затем ещё более пронзительный крик, от которого он вздрогнул. Никто не решался проверить. Все, как и он, привыкли. Но беспокойство пересилило страх. Он бесшумно подкрался к кухне и выглянул. Из ниоткуда возникший отец чуть не сбил его с ног и быстрым шагом удалился вглубь коридора, что-то бормоча. Шото разобрал только, что-то по типу: «Ненормальная» Он тихо вошёл. Мать сидела на стуле, нервно покачиваясь. — Мам..? Вопрос вырвался сам. Рей резко подняла голову. Её взгляд был безумен, полон обиды и ненависти. — Почему ты ненавидишь меня, Энджи? Я же не виновата. Шото напрягся. «Почему она зовёт папу, глядя на меня?» — Я не ненавижу тебя. Правда. Я бы не смог, — пробормотал он, сжимая края кофты. От Рей послышался сдавленный, нервный смешок. — Кого ты обманываешь? — Не знаю, почему ты так думаешь… но я правда люблю тебя, мама, — выдохнул он с отчаянием. Женщина вздрогнула, словно очнувшись. Она отвела взгляд от его голубого глаза, опустила голову, затем протянула руки и обняла. — Прости, мой мальчик. Просто твоя левая сторона… так похожа на него. Мама тоже любит тебя. Только ты можешь понять меня. Шото неуверенно кивнул, не понимая. Ему было противно от сравнения с тем жестоким человеком, но под ладонью матери, гладившей его волосы, он понемногу утихал. Рей, уткнувшись носом в его плечо, громко дышала. Шото вздрогнул, когда её горячий шепот, коснулся уха: — Верно. Только ты можешь понять свою маму. — Через несколько дней, поздним вечером, в его комнату вошла мать. — Ты ещё не спишь? — её голос звучал непривычно спокойно. — Мне нужно поговорить. — Нет, — Шото сел на кровати, поджав ноги. Рей прикрыла дверь, прислушалась и подошла. Присев на край, она спросила: — Ты правда любишь меня? Шото кивнул. — И я люблю тебя. Ты — единственный, кому не всё равно. — Она придвинулась ближе. — Остальные… не поймут меня. Но ты — другой. Позволишь показать, как сильно я тебя люблю? Он снова кивнул, ожидая объятий. Но она лишь приблизила лицо. Он почувствовал её тёплое, сбивчивое дыхание, а через мгновение — прикосновение губ к своим. Отстранившись, она впилась пальцами в его щёки, выискивая в его глазах нужную реакцию, но нашла лишь пустоту. «Смотрит неправильно» – мелькнуло в её сознании. Она снова прильнула к нему, уже грубее, насильно углубляя поцелуй. Её рука залезла под кофту, изучая худое тело, после до боли сжимая рёбра. Её действия казались Шото неправильными. Ему не нравилась боль. Разве мама должна так целовать? Он не видел, чтобы она так делала с другими детьми. Но мама всегда защищала его. Значит, она лучше знает, что правильно. Так он решил для себя. Она отпустила его, давая отдышаться. От большого количества воздуха в глазах потемнело. Когда он проморгался, её рука уже расстёгивала свою рубашку. Скинув её, она прижала его ладонь к своей груди. Шото растерялся. Он никогда не видел мать такой. — Скажи, ты любишь меня? – её пальцы впились в его запястье. Её глаза сияли неестественной, лихорадочной нежностью. Губы подрагивали. — Да, мам, – он кивнул для убедительности. Девушка нахмурилась, но через секунду улыбка вернулась. Она придвинула его вторую руку к себе, сократив расстояние между ними до сантиметров. — Назови меня по имени, – сказала она, прикрыв глаза. Шото совсем запутался. Разве можно называть её не «мама»? Ему не хотелось продолжать, но он боялся её расстроить. — Я люблю тебя, Рей, – устало выдохнул он. — Вот теперь правильно, малыш. И, не оставляя времени на раздумья, она стянула с него кофту, снова прильнув к его губам. — Она приходила нечасто, но после каждого визита на душе оставалась липкая, выворачивающая наизнанку тошнота. Порой ему хотелось содрать с себя кожу, вгрызться в неё зубами, расцарапать в кровь – смыть эти прикосновения, хоть он и понимал, что не должен так чувствовать. Она была ласкова. Но её ласка вызывала омерзение – и это пугало больше всего. Не находя ответа, он неосознанно раздирал ногтями места, которых она касалась, пугаясь собственных действий, и новая волна тошноты накатывала уже от самого себя. После смерти Тойи всё стало хуже. Рей искала утешение только в нём, приходила почти каждый день, будто не замечая, что ему от этого не легче. Она кусала его, словно метя, душила, и в её глазах вспыхивал маниакальный блеск. Шото порой думал: замечает ли отец эти синяки и следы зубов? Наверное, нет. А если и замечал, то списывал на неудачные «тренировки». Порой он хотел остановить отца, который уже уходил оставляя выбившегося из сил ребенка, что бы тот не оставлял его с матерью, но тот все равно уходил. Хотелось кричать так, что бы сорвать голос, но достучаться до него, хотелось шептать, хвататься, лишь бы тот продолжил тренировку на которую уже не осталось сил, чтобы он поговорил, пустил к братьям с сестрой хотя бы на день, хотя бы на ночь, лишь бы не остаться с ней на едине. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Это отвращение жило под кожей, съедая изнутри. Он скреб себя до крови в тщетной попытке отмыться от невидимой грязи, которую видел только он. «Почему она не видит, какой я грязный? Почему не чувствует этого?» Даже боль не приносила очищения. Порой ему хотелось просто снять с себя эту осквернённую кожу. В ту ночь она не пришла, нарушив привычный порядок. Отец избил её особенно жестоко, и Шото был уверен, что она придёт. Но её не было. Охваченный тревогой, он вышел в коридор и услышал приглушённый голос с кухни. — Я больше не могу на него смотреть… Левая сторона Шото… так похожа на него. Она говорила по телефону. Рядом закипал чайник. Шото, сжавшись от её слов, не придумал ничего лучше, чем окликнуть: — Мам? Рей замерла. Телефон выскользнул из её рук. Она медленно обернулась. В её глазах Шото увидел не себя, а кого-то другого. В следующее мгновение она протянула руку к чайнику, вцепилась ему в волосы и плеснула кипятком в лицо. Боль была ослепительной, разрывающей. Мир поплыл, в нос ударил тошнотворный, сладковатый запах палёной кожи. И сквозь адскую боль пробилось странное, грешное облегчение. Наконец-то. Наконец это отвратительное тело получило нечто желанное. И это сделала она. Это было… справедливо. — Мам?.. – прошептал он сквозь пелену боли. Рей очнулась. Увидев, что натворила, она забормотала, пытаясь что-то сделать с ожогом. Она приложила ладонь к его лицу, используя свою причуду, но от резкой смены температуры стало только хуже. Теперь шрам останется навсегда. — Прости, прости меня, Шото! Это всё он! Всё из-за него! – она рыдала, прижимая его к себе. Их застывшее от ужаса объятие прервали тяжёлые, быстрые шаги из коридора, но они лишь крепче сцепились друг в друга. — Это чувство не ушло. Оно грызло изнутри даже после того, как мать отправили в больницу. Боль уже почти не помогала. Он хотел, чтобы она отстала, но теперь, в пустоте, хотел, чтобы Рей вернулась. Это и есть любовь? Мать была права. Это отец во всём виноват. Он разлучил их. Она хотела помочь, а её поступок… Старатель просто не понял его. Если Шото будет использовать только её сторону – лёд, он искупит свою вину? Вину за то, что посмел чувствовать к ней это омерзение. Ненавижу. Ненавижу. Он до смерти ненавидел Отца. За то, что тот не понимал мать. За то, что не понимал его. Шото вновь вгрызся себе в руку с жгучим отвращением, заполняя рот знакомым металлическим вкусом крови и собственной плоти, пытаясь заглушить внутренний вой. *** Но сейчас это не важно. Он шёл к Тойе. Или как тот назвал себя – Даби. Шото знает что тот ненавидит его, сам признал это в битве, но Тойя ведь хотел что бы отец посмотрел на него. Тодороки может прикрыть свою правую сторону лица – сторону Рей. С матерью это всегда работало, наверняка с ним тоже подействует. К тому же, за шрам можно не беспокоиться, у Старателя тоже есть отметина на лице, да, выглядит иначе, в другом месте, и получен он по-другому, но и так вполне сойдет. Если Тойя захочет, то он не против, Шото уже давно смирился с мерзким поедаещим отвращением внутри себя, не в силах остановить его. Хотя, возможно оно вновь приутихло, в том голубом пламени брата, что обняв его, пытался сжечь. Он не против того, чего Тойя пожелает. Сейчас он вообще не против того, чтобы то злосчастное пламя тогда спалило его до тла.