Хороники Короля

      Тихие дни, последовавшие за той ночью, были похожи на сон. Хрупкий, светящийся изнутри, хрустальный сон. Они работали вместе, их плечи иногда соприкасались за общим столом, и это прикосновение было уже не случайным, а осознанным — маленькой, тайной привилегией. Они ужинали в покоях Монти, разговаривая о мелочах, и тишина между ними больше не была напряженной, а стала теплой и наполненной. Фредди учился жить с этим новым, трепетным чувством внутри, как будто в его груди поселилось хрупкое, огненное существо, требующее защиты и одновременно дарующее невиданную силу. Он ловил на себе взгляд Монти — уже не голодный или тоскующий, а спокойный, уверенный, обладающий — и чувствовал, как тает последний лед страха.       Это не могло длиться вечно. Он знал это где-то в глубине, но отгонял мысль, как назойливую муху. Позволял себе верить в невозможное.       И вот, спустя несколько таких дней, Монти пришел в башню Писца. Но не таким, каким Фредди привык его видеть в последнее время — сосредоточенным, мягким, своим. Он вошел, и от него веяло холодом, будто он принес с собой часть сырого, беспощадного камня тронного зала. Его лицо было замкнутым, глаза избегали прямого взгляда. Он не стал обнимать Фредди, не коснулся его плеча. Просто сел рядом на скамью, тяжело опустившись, будто под невидимой тяжестью.       Фредди почувствовал, как что-то ледяное и тяжелое опускается у него в животе. Он отложил пергамент.             — Монти? Что случилось? Орки?             — Нет — коротко бросил Монти. Он сидел, уставившись в каменный пол, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. — Не орки. Хуже.       Он помолчал, собираясь с духом. Воздух в комнате стал густым и невыносимым.             — Мне нужно кое-что сказать. И я не знаю, как ты это воспримешь. Даже не знаю, как сказать это, не причинив тебе боли. Но… скрывать нет смысла. — Он наконец поднял на Фредди глаза, и в них была такая мука, что Фредди инстинктивно отпрянул. — Мне нужно жениться, Фредди. И завести наследника.       Слова повисли в воздухе, как приговор. Сначала они не дошли до сознания Фредди. Потом дошли. Каждое — как удар тупым ножом.       Жениться. Наследник.       Весь его хрупкий, только что отстроенный мир рухнул в одно мгновение. Не со звоном, а с глухим, всепоглощающим гулом в ушах. Он сидел, не двигаясь, чувствуя, как лед заполняет его жилы, вытесняя тепло, которое так недавно там поселилось.             — Ты… — его голос был чужим, хриплым. — Ты же… мы же… — Он не мог закончить. Мысли спутались, превратившись в хаос из «почему», «как» и «нет».       Монти смотрел на него, и на его лице читалась такая же агония.             — Я знаю. Боги, Фредди, я знаю. И это… это хуже всего. Я король. У этого проклятого болота должен быть наследник. Стабильность. Гарантия. Иначе все, за что я боролся, все, что мы пытаемся защитить… рассыплется в прах после меня. Советники, старейшины… они уже шепчутся. После истории с Ивлин давление только усилилось. Я не могу… я не могу проигнорировать это. Даже ради…       Он не договорил. Не посмел. Но Фредди и так понял. Даже ради нас. Даже ради этого хрупкого, немыслимого счастья, которое длилось всего несколько дней.       Ужас, первоначальный и острый, сменился чем-то более страшным — глухой, всепроникающей болью. Он только обрел его. Только позволил себе поверить, что может быть нужен, важен, любим не как союзник, а как… как нечто большее. И теперь его нужно было делить. Отдавать часть его внимания, его времени, его… его жизни кому-то другому. Женщине, которая даст ему то, чего Фредди никогда не сможет дать. Наследника. Легитимность. Простоту.             — Я понимаю — прошептал Монти, и его голос сорвался. Он протянул руку, но не коснулся Фредди, будто боялся осквернить его своим прикосновением теперь, после таких слов. — Я понимаю, что это больно. Прости. Я… я ничего не могу с этим поделать. Это долг.       Проклятый, удушающий долг.       Фредди молчал. Он не плакал. Слезы, казалось, застыли у него внутри, образуя острые осколки, которые резали все на своем пути. Он просто сидел, сгорбившись, глядя в пустоту, чувствуя, как по кусочкам отмирает что-то живое и теплое, что едва успело родиться в его душе.             — Я… — он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон.       Он сжал лапы в кулаки так, что когти впились в кожу. — Я просто… — Он закрыл глаза, и наконец, предательские горячие капли пробились сквозь ресницы, оставив влажные дорожки на шерсти щек. Он не мог сдержаться. Боль была невыносимой. Невыносимой именно потому, что он все понимал. Он не мог даже злиться на Монти. Не мог назвать его предателем. Потому что Монти был прав. И от этой правды было только больнее.       Он чувствовал, как Монти сдвигается с места. Сильные руки обняли его, прижали к броне, к тому месту, где билось сердце, такое же разбитое, как и его собственное.             — Прости меня — прошептал Монти ему в ухо, и его голос дрожал. — Прости, моя любовь. Я не хочу этого. Ничего из этого не хочу.       Фредди уткнулся лицом в его плечо, давая волю тихим, беззвучным рыданиям, которые сотрясали его мощное тело. Он был как ребенок, потерявший самую драгоценную игрушку, которую только-только получил.             — А если… — выдохнул он сквозь слезы, голос был слабым, полным безумной, отчаянной надежды. — А если я… я найду способ? Какой-нибудь… Хоть что-то…       Монти замер, его объятие ослабло на миг.             — Способ? Какой? И… зачем? — В его голосе сквозь боль пробилось искреннее недоумение. Он не понимал, о чем говорит Фредди.       Фредди отстранился, вытирая ладонью мокрое лицо. Его глаза, красные от слез, горели странным, лихорадочным огнем. — Я не знаю… Но в моих знаниях, в древних текстах… Может быть, есть что-то. Ритуал, магия… что-то, что может… я не знаю, обойти это. Дать тебе наследника без… без необходимости делить тебя с кем-то. — Он говорил быстро, сбивчиво, хватая воздух. Это была агония утопающего, хватающегося за соломинку. Он был хранителем древних, запретных знаний. Может, где-то в них… — Дай мне время. Я попробую что-то найти. Что-то сделать. Пожалуйста.       Он смотрел на Монти, и в его взгляде была мольба, смешанная с ужасом от собственного предложения. Он готов был нырнуть в самые темные, самые опасные глубины своих знаний, лишь бы избежать этой боли.       Монти смотрел на него, и сердце его разрывалось. Он видел в этих глазах не просто страх потери. Он видел готовность на все. На риск, на опасность, на, возможно, даже осквернение собственной сути. Ради него. Ради них.             — Фредди… — он осторожно взял его за лицо. — Тебе не нужно «находить способ». Ты не обязан это делать. Это мой груз. Мой долг. Ты уже подарил мне больше, чем я смел мечтать. Я не хочу, чтобы ты лез в какие-то древние, темные дела из-за этого. Это слишком опасно.             — Но я не могу просто сидеть и смотреть! — вырвалось у Фредди, и в его голосе впервые прозвучала ярость — ярость против несправедливости мира, против долга, против собственного бессилия. — Я только что нашел тебя! Я не могу… я не отдам тебя без боя!       Монти притянул его к себе снова, крепко обняв, пытаясь унять эту дрожь отчаяния.             — Хорошо — прошептал он, целуя его в висок. — Хорошо. Ищи. Если это дает тебе надежду. Но знай: ты не обязан ничего находить. И… не рискуй собой. Ради меня. Пожалуйста.       Он держал его. Но в этой отчаянной, детской надежде Фредди была своя горькая правда. Это была его первая, хлипкая попытка сражаться за то, что было ему дорого. Не убегать, а сражаться.       Они сидели так, в тишине, разбитые, но вместе. Боль не ушла. Она лишь обрела форму, стала осязаемой, как камень на сердце. И теперь им предстояло научиться жить с этим камнем. Монти — с долгом, который требовал от него предать свое сердце. А Фредди — с необходимостью искать невозможное в глубинах памяти, зная, что скорее всего, найдет там лишь прах и новое отчаяние. Но пока они держались друг за друга, этот камень казался чуть менее тяжелым.