Палимпсест

      — Кажется, она просыпается. ​      Искажённый голос доносился словно из-под толщи воды. Он пробивался сквозь плотную темноту, в которой сознание Гермионы дрейфовало неопределённо долгое время. Это небытие не было похожим на глубокий обморок без дна.       ​Первым вернулось ощущение тела. Оно казалось чужим, словно гравитация внезапно увеличилась вдвое. Подушечки пальцев осязали что-то жёсткое и накрахмаленное — казённая ткань простыней. Затем в нос ударил запах медицинских коктейлей из зелий, хлорки и магии, от которого к горлу подступил ком тошноты. ​      Гермиона сделала усилие, заставляя веки, отяжелевшие, будто каменные плиты, подняться. ​      Мир ворвался в неё ослепительной, агрессивной белизной. Свет был повсюду — он отражался от кафельных стен, бликовал на стеклянных флаконах, стоящих на тумбочке, и резал глаза до слёз. Гермиона судорожно выдохнула, пытаясь сфокусировать зрение. Картинка плыла, контуры предметов двоились и расплывались, превращаясь в бесформенные акварельные пятна.       ​— Гермиона? Ты меня слышишь?       ​Пятно рыжего цвета, маячившее на периферии зрения, обрело форму.       Джинни.       Лицо подруги выплыло из тумана, встревоженное, неестественно бледное, с закушенной губой.       ​Гермиона попыталась ответить, но из горла вырвался лишь сухой, царапающий хрип. Язык казался неповоротливым, прилипшим к нёбу. Чья-то рука тут же поднесла к её губам стакан с прохладной водой. Жадно сделав несколько глотков, она почувствовала, как живительная влага возвращает способность мыслить.       ​— Джинни... — собственный голос показался ей чужим. — Где я?       ​— В Мунго, милая, — Джинни поставила стакан и накрыла руку Гермионы своей ладонью. Её пальцы были тёплыми, но подрагивали. — Ты в отделении магических травм. ​      Гермиона медленно повернула голову. Больничная палата. Стандартная, безликая, пропитанная аурой болезни и выздоровления. В ногах кровати, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, стоял Гарри. Его очки, как всегда, немного съехали на нос, но взгляд зелёных глаз был странным.       ​— Гарри... — выдохнула она, пытаясь улыбнуться, но мышцы лица плохо слушались. — Что случилось? Почему вы так смотрите, будто Волдеморт воскрес?       ​Шутка повисла в воздухе, не встретив смеха. Гарри дёрнулся и поспешно поправил очки, отводя взгляд в сторону окна, за которым серое лондонское небо давило на стекло.       ​— Ты потеряла сознание, Гермиона, — мягко, слишком мягко произнесла Джинни, присаживаясь на край кровати. Она говорила так, как говорят с душевнобольными или маленькими детьми, осторожно подбирая слова. — Тебя нашли в твоём кабинете в редакции. Целители говорят, это сильнейшее магическое истощение, наложенное на переутомление. Ты упала и... сильно ударилась головой.       ​Гермиона нахмурилась. Голова не болела. Точнее, не было острой боли от удара. Было другое ощущение. Ощущение вакуума, который болезненно пульсировал где-то за глазами.       ​Она попыталась восстановить воспоминания до потери сознания. Редакция. Да, она работала над статьёй о реформе использования домовых эльфов в частных поместьях. Статья шла тяжело, она засиделась допоздна... Или нет? ​      — Какой сейчас день? — спросила она, чувствуя, как внутри зарождается липкий холодок паники.       ​Гарри и Джинни переглянулись. Этот короткий, мгновенный обмен взглядами — напряжённый, полный скрытого смысла — не укрылся от внимательного глаза Гермионы.       ​— Двадцать второе октября, — ответил Гарри, наконец, оторвавшись от созерцания окна. Голос его звучал глухо. ​      — Октября? — Гермиона попыталась приподняться на локтях, но слабость тут же отбросила её обратно на подушки. — Мерлин, я должна была сдать макет в печать ещё вчера! Рон... Рон, наверное, с ума сходит, я обещала ему ужин...       ​В палате воцарилась тишина. Она давила на уши сильнее, чем больничный шум. Гермиона увидела, как побелели костяшки пальцев Гарри, сжавшего спинку стула. Джинни медленно убрала руку с её ладони, словно контакт причинял ей физическую боль.       ​— Гермиона... — начала Джинни. В голосе рыжеволосой задрожали нотки, от которых у Гермионы внутри всё оборвалось. — Ты ничего не путаешь? Какой сейчас год, по-твоему? ​      — Две тысячи второй, конечно, — выпалила Гермиона, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле, гулко и быстро. — Осень две тысячи второго. Я только три месяца назад открыла «Вольный Вестник». Что происходит? Почему вы молчите? ​      Джинни глубоко вздохнула. ​      — Сейчас две тысячи седьмой год, Гермиона.       ​Слова упали в пространство тяжёлыми камнями. Гермиона моргнула, уверенная, что ослышалась.       ​— Что? Не говори ерунды. Это невозможно. Я помню... Я помню, как мы праздновали новоселье в моей новой квартире. Это было... — она запнулась. Воспоминание было ярким, но обрывалось в никуда, будто плёнку обрезали ножницами.       ​— Прошло пять лет, Гермиона, — добавил Гарри, подходя ближе. Он выглядел измождённым. — Целители предупреждали, что возможна ретроградная амнезия. Травма головы... она затронула память. Ты забыла последние пять лет.       ​Гермиона замерла.       Пять лет. Пять лет жизни просто исчезли? Этого не может быть.       Она чувствовала себя собой — той самой двадцатитрёхлетней девушкой, полной амбиций и планов. Где могут уместиться ещё пять лет? ​      И тут её пронзила страшная догадка.       ​— Рон... — прошептала она, глядя на Джинни расширившимися от ужаса глазами. — Если прошло пять лет... Мы с Роном... Мы женаты? У нас есть дети? ​      Лицо Джинни исказила гримаса боли, которую она тут же попыталась скрыть за сочувственной улыбкой. Но Гермиона слишком хорошо знала подругу. ​      — Нет, — твёрдо сказала Джинни. — Вы не женаты. Вы расстались уже давно, Гермиона. Это было мирное решение, вы просто... пошли разными путями. Ты полностью погрузилась в работу. Твой журнал стал одним из самых влиятельных в магической Британии. Ты достигла всего, о чём мечтала.       ​— Расстались? — эхом повторила Гермиона. Слово казалось чужеродным. Ей казалось, что она любит Рона. Прямо сейчас, в эту секунду, она помнила его улыбку, его веснушки. Как это могло исчезнуть?       ​— Ты живёшь одна, — добавил Гарри, и Гермионе показалось, что он старательно избегает смотреть ей в глаза, фиксируя взгляд где-то на уровне её плеча. — В той же квартире, которую купила. Ты очень много работаешь. Мы... мы все часто видимся, конечно. Но личной жизни у тебя в последнее время не было.       ​Гермиона откинулась на подушки, чувствуя, как потолок начинает вращаться.       Пять лет.       Картинка, которую рисовали друзья, была логичной. Но почему тогда внутри, в самой глубине грудной клетки, там, где сплетаются рёбра, разрасталась чёрная, ледяная дыра?       ​Это было физическое ощущение потери. ​      — Это неправильно, — прошептала она, закрывая глаза, чтобы остановить вращение комнаты.       ​— Это шок, — тут же отозвалась Джинни, снова сжимая её руку. — Целители сказали, что тебе нужно время. Память может вернуться. А может и нет. Но мы рядом и мы поможем тебе заполнить пробелы. ​      Гермиона слушала её успокаивающий голос, но интуиция — то самое звериное чутьё, которое столько раз спасало их во время войны — тревожно скреблась на задворках сознания. В воздухе висело напряжение. В позе Гарри, в дрожащих пальцах Джинни, в самой атмосфере палаты было что-то фальшивое.       ​Но зачем им лгать? Они её семья. ​      — Я хочу домой, — внезапно сказала Гермиона, открывая глаза. — Если я живу одна, я хочу в свою квартиру. Я не хочу здесь оставаться. Эта белизна... она давит.       ​— Конечно, — поспешно кивнул Гарри, явно обрадованный сменой темы. — Я договорюсь с колдомедиками. Если показатели в норме, тебя отпустят под наш присмотр уже к вечеру. ​      Когда Гарри вышел из палаты, а Джинни начала суетливо поправлять одеяло, рассказывая какие-то незначительные новости о своих детях (у Гарри и Джинни уже трое детей? Мерлин, как много она пропустила!), Гермиона перевела взгляд на свою левую руку.       ​Безымянный палец был чист, а значит она правда не была с Роном. И зачем Гарри с Джинни было ей врать?       После того, как колдомедик повторно провел обследование, Гермиону выписали и прописали несколько зелий, которые ей нужно было принимать для восстановления сил.       В её квартиру они переместились через каминную сеть, которое далось Гермионе нелегко: после стерильной тишины Мунго вихрь зелёного пламени показался слишком агрессивным, и когда она шагнула на ковёр собственной гостиной, колени её предательски подогнулись.       ​Гарри среагировал мгновенно, подхватив её под локоть. ​      — Осторожнее, — его голос был полон той чрезмерной, удушающей заботы, которая начинала медленно раздражать Гермиону. — Тебе нужно сесть.       ​Гермиона мягко высвободила руку и огляделась. Её квартира.       Всё было именно так, как она помнила... или почти так. Знакомые бежевые стены, высокие стеллажи, забитые книгами от пола до потолка — её личная библиотека, которую она собирала годами. Старое викторианское кресло у камина, на которое она любила забираться с ногами. Даже запах был родным — смесь старой бумаги, воска и лаванды.       ​— Здесь... чисто, — заметила она, проводя пальцем по спинке дивана. Ни пылинки.       ​— Мы попросили Кикимера навести порядок перед твоим приходом, — быстро, слишком поспешно отозвалась Джинни, зажигая волшебной палочкой светильники. Тёплый золотистый свет залил комнату, прогоняя тени по углам. — Чтобы тебе было комфортно.       ​Гермиона кивнула, проходя вглубь комнаты. Её взгляд скользил по предметам, пытаясь зацепиться за что-то, что подтвердило бы прошедшие пять лет. Но квартира казалась законсервированной во времени. Никаких новых картин, никаких сувениров из путешествий, никаких чужих вещей. Это было жилище аскета-интеллектуала, полностью поглощённого работой.       ​Неужели я стала настолько скучной? — мелькнула горькая мысль.       ​— Гермиона, — Гарри мялся у входа, переступая с ноги на ногу. Вид у него был виноватый, как у школьника, не выучившего урок. — Послушай, мы не можем оставить тебя одну в первую ночь. Это опасно. Головокружение может вернуться. ​      — Гарри прав, — поддержала мужа Джинни, хотя её взгляд то и дело метнулся к каминным часам. — Альбус приболел, и Лили капризничает, но я могу остаться. Или Гарри останется.       ​Гермиона повернулась к ним. Она видела их усталость. Видела, как Джинни переживает за детей, оставленных с няней или Молли. Видела, как Гарри разрывается между долгом перед подругой и семьёй.       ​— Прекратите, — твёрдо сказала она, выпрямляя спину. В этот момент в ней проснулась та самая упрямая Грейнджер. — Я не фарфоровая кукла, и я не смертельно больна. Я просто... забыла кусок жизни. Мои руки и ноги на месте, я могу заварить себе чай и лечь в постель. Вам нужно домой, к детям.       ​— Но если тебе станет плохо... — начал Гарри.       ​— У меня есть палочка, и я знаю, как вызвать Патронуса, — отрезала Гермиона, хотя внутри неё всё сжалось от внезапного приступа одиночества. Ей хотелось, чтобы они остались. Но гордость и нежелание быть обузой были сильнее. — Идите, правда. Мне нужно побыть одной, чтобы... переварить всё это. Познакомиться со своей квартирой заново. ​      Повисла пауза. Гарри и Джинни переглянулись с явным облегчением, смешанным с тревогой. Но прежде чем Гарри успел возразить, входная дверь без стука распахнулась.       ​В квартиру, словно порыв свежего весеннего ветра, ворвалась Луна Лавгуд.       ​Она выглядела неизменно эксцентрично и чудесно. На ней было ярко-жёлтое пальто, расшитое серебряными звёздами, а в волосах, уже не таких длинных и спутанных, как в школе, а уложенных в аккуратную, но всё же причудливую причёску, торчало перо какой-то диковинной птицы.       ​— Я почувствовала, что здесь слишком много нарглов сомнения, — вместо приветствия произнесла она своим певучим, мечтательным голосом.       ​— Луна! — выдохнула Гермиона, и впервые за этот бесконечный день её улыбка была искренней.       ​Луна подошла к ней, не обращая внимания на застывших Поттеров, и крепко обняла. От неё пахло дождём, типографской краской и корицей.       ​— Привет, Гермиона, — прошептала она ей на ухо. — Я задержалась в редакции. Верстала полосу про миграцию лунных тельцов. Эрни просил передать, что он справится с утренним выпуском, так что не переживай о работе. ​      Она отстранилась и внимательно, пронзительно посмотрела Гермионе в глаза. В этом взгляде не было той жалости, которой душили Гарри и Джинни. В нём было спокойное понимание и глубокая мудрость.       ​— Ты потеряла свои воспоминания, — констатировала Луна просто, как факт погоды. — Это... интересно и одновременно больно.       ​— Луна, мы как раз обсуждали, что Гермионе не стоит оставаться одной, — вмешалась Джинни, явно обрадованная появлением подкрепления.       ​— Разумеется, не стоит, — кивнула Луна, снимая своё жёлтое пальто и вешая его на крючок, словно она делала это каждый день. — Я останусь с ней, а вы возвращайтесь к своим детям.       ​— Ты? — удивилась Гермиона.       ​— У меня с собой отличный чай из корня валерианы и сушёных снорылых смокв, — Луна похлопала по своей объёмной сумке. — К тому же, Рольф сейчас в экспедиции в Бразилии, изучает огненных слизней, а близнецы Лоркан и Лисандр у бабушки. Мне тоже одиноко в пустом доме. Можно я переночую у тебя, Гермиона? Мы будем пить чай и молчать. Или говорить. Как захочешь. ​      Это было идеальное предложение. Луна не давила, не требовала отчёта и не смотрела виновато. Она предлагала своё присутствие как лёгкое, ненавязчивое лекарство. ​      Гарри выдохнул, и его плечи заметно опустились. ​      — Это... это было бы здорово, Луна. Спасибо. ​      — Ну, тогда решено, — Джинни быстро подошла к Гермионе и поцеловала её в щёку. — Мы зайдём завтра утром. Отдыхай. И... с возвращением, Гермиона. ​      Когда дверь за четой Поттеров закрылась, в квартире стало тише, но эта тишина перестала быть давящей. Луна прошла на кухню с хозяйской уверенностью.       ​— Я поставлю чайник? — крикнула она оттуда.       ​Гермиона медленно прошла следом и прислонилась к дверному косяку. Она наблюдала, как Луна колдует над плитой, доставая из сумки какие-то баночки. Это зрелище успокаивало. ​      — Луна, — тихо спросила Гермиона. — Скажи мне правду. Я была... счастлива эти пять лет? ​      Луна замерла с ложечкой в руке. Она не обернулась сразу. Она смотрела в окно, где по стеклу бежали капли дождя, отражая огни вечернего города. Её ответ был странным, но именно такого ответа Гермиона подсознательно ждала.       ​— Ты была очень... живой. Ты много чувствовала, — задумчиво произнесла Луна, поворачиваясь. ​      Она протянула Гермионе дымящуюся чашку.       ​— Вот, выпей. Это поможет отогнать мозгошмыгов. Они сегодня особенно активны вокруг тебя.       ​Гермиона взяла чашку. Тепло керамики согрело озябшие пальцы.       ​Вдруг дождь за окном усилился, превратившись в убаюкивающий шум. Гермиона и Луна переместились в гостиную, где запахло травяным сбором, многослойным ароматом мелиссы, валерианы и чего-то сладковато-пряного, что Луна называла «пыльцой сумеречных мотыльков». ​      Они устроились в креслах напротив потухшего камина. Гермиона держала чашку обеими руками, впитывая её тепло, и наблюдала за Луной. Та сидела, поджав под себя ноги, в своих ярких полосатых гетрах, и казалась единственным цветным пятном в этой безупречно прибранной, бежево-коричневой комнате. ​      — Знаешь, что самое странное? — начала Гермиона, глядя на темную гладь чая. — Не то, что я забыла события. А то, что я не узнаю саму себя. ​      Луна склонила голову набок, её светлые волосы качнулись мягкой волной. ​      — Люди меняются, Гермиона. Пять лет слишком долгий срок. За пять лет даже горные тролли успевают выучить пару новых слов. ​      — Нет, дело не в этом, — Гермиона покачала головой, подбирая слова. Ей нужно было выразить то, что не поддавалось логике. — Гарри и Джинни говорят, что я стала карьеристкой. Что я жила работой, своим журналом, статьями... И эта квартира подтверждает их слова. Здесь всё... функционально. ​      Она обвела рукой комнату, где книги стояли строго по алфавиту, а на поверхностях не было ни одной лишней безделушки.       ​— Но я чувствую другое, Луна, — её голос дрогнул, став тише. — Я чувствую внутри... нежность. Джинни мне сказала, что мы с... Роном расстались. Я не страдала от любви к нему? ​      Луна медленно опустила чашку на блюдце. Тонкий фарфор звякнул в тишине. В её больших, прозрачных глазах промелькнула тень — глубокая печаль, которую она тут же спрятала за своей обычной мечтательной полуулыбкой. Ей было больно лгать. Но она дала дружеский непреложный обет молчания, скреплённый словом Гарри и просьбой того, чьё имя теперь было под запретом.       ​— Нет, ты не страдала, Гермиона, — мягко сказала Луна. — Ты сильно горела своей работой, что вытеснила всё остальное. А то чувство, которое ты возможно сейчас ощущаешь... Может, это любовь к миру? Или к тому, что ты делала? Ты создала потрясающий журнал, Гермиона. Ты дала голос тем, кого не хотели слышать. Это требует много страсти.       ​Гермиона вздохнула, делая глоток чая. Жидкость была горячей, терпкой и удивительно успокаивающей. Мысли перестали метаться, сердцебиение выровнялось.       ​— Расскажи мне о редакции, — попросила она, решив сменить тему. Тупик в рассуждениях о личной жизни пугал её. — Гарри сказал, что я успешна. Но я помню только, как мечтала создать независимое СМИ. Я даже название тогда не придумала.       ​— «Палимпсест», — неожиданно сказала Луна.       ​— Что?       ​— О, прости, это я о своём, — Луна моргнула, словно прогоняя наваждение. — Твой журнал называется «Вольный Вестник». Но мы часто спорим о заголовках. А в редакции... у нас чудесно. Там пахнет свежей краской и кофе. Драко присылает нам лучшие сорта зёрен, хотя сам редко бывает в офисе.       ​— Драко Малфой, — Гермиона покачала головой, усмехнувшись. — До сих пор не могу поверить. Я и Малфой. Мы... друзья?       ​— Драко спонсирует нашу редакцию, — сообщила Луна. — Вы с ним как соратники. Он уважает твой ум. А ты уважаешь его стремление исправить ошибки семьи. Он изменился, Гермиона. Война сломала многих, но некоторых она собрала заново, в лучшем порядке. Драко — как разбитая ваза, склеенная золотом. Шрамы видны, но они делают его дороже. ​      — А Эрни? — Гермиона вспомнила имя, которое упоминала Луна.       ​— Эрни Макмиллан? О, он наше сокровище. Он отвечает за печать и знает подход к старым типографским станкам, которые вечно капризничают, как старые фестралы. Он приносит пончики по пятницам и всегда помнит, у кого аллергия на орехи. Тебе он понравится. Точнее... он тебе уже нравится. Ты всегда говорила, что на нём держится земная ось нашей редакции.       ​Гермиона слушала, и перед её глазами начала вырисовываться картина жизни, которую она якобы прожила. Работа, коллеги, утренний кофе, споры о статьях, пятничные пончики. Это звучало... нормально.       ​Но почему же тогда ей так отчаянно хотелось выть от тоски? ​      Она поставила чашку на столик и зябко обхватила себя за плечи.       ​— Луна, — снова спросила она, глядя прямо в глаза подруге. — Скажи честно. Я выглядела счастливой в последние дни? До того, как... упала. ​      Луна помедлила с ответом. Она вспомнила Гермиону последней недели — издерганную, с тёмными кругами под глазами, срывающуюся на крик из-за мелочей, выпивающую литры успокаивающего кофе от Вивиан. И она вспомнила Гермиону несколько месяцев назад — сияющую, влюбленную, спорящую с кем-то невидимым в своих мыслях, спешащую домой.       ​— Ты выглядела уставшей, — честно ответила Луна. — Очень уставшей. Ты искала ответы на вопросы, которых не могла сформулировать. ​      Гермиона кивнула. Это объяснение ей подходило. Усталость и выгорание.       ​— Спасибо, что осталась, — прошептала она, чувствуя, как веки тяжелеют. Зелье Луны действовало. ​      — Идём, я помогу тебе дойти до твоей спальни.       Луна мягко взяла её под локоть и они медленно двинулись по коридору, где тени, отбрасываемые уличными фонарями сквозь окна, плясали на стенах причудливый вальс. ​Каждый шаг давался Гермионе с трудом, словно ноги ступали не по паркету, а по песку времени. Лекарственная усталость, смешанная с действием успокаивающего отвара, окутывала сознание плотным коконом, приглушая тревогу, но обостряя восприятие деталей.       ​Она толкнула дверь спальни и замерла на пороге.       ​Комната встретила её прохладой и знакомым, успокаивающим полумраком. Всё было именно так, как она планировала и создавала в том далёком — или близком? — двести втором году. Стены цвета грозового неба, плотные шторы из тяжёлого бархата, призванные надёжно охранять сон от раннего солнца, и, конечно же, книги. Они были повсюду: стопками возвышались на прикроватной тумбочке, теснились на подоконнике, занимали узкие полки в нишах.       ​— Твоя крепость, — прошептала Луна, словно прочитав её мысли. Она подвела Гермиону к широкой кровати, застеленной простым, без излишеств, тёмно-синим бельём. ​      Гермиона опустилась на край матраса, проводя ладонью по прохладной простыне. Ткань отозвалась знакомым шелестом. Да, она помнила, как выбирала этот комплект в магазине на Диагон-аллее, руководствуясь исключительно практичностью. ​      — Ложись, — Луна одним взмахом палочки заставила подушки взбиться, приглашая в свои мягкие объятия. — Тебе нужно провалиться в сон, глубоко-глубоко, туда, где живут только тихие рыбы сновидений.       ​Гермиона послушно легла, позволяя подруге укрыть себя одеялом. Ей вдруг стало невыносимо жаль отпускать Луну. ​      — Ты точно справишься там... в гостиной? — пробормотала она, чувствуя, как веки наливаются свинцом.       ​— Конечно, — голос Луны звучал уже откуда-то издалека, от двери. — Я найду плед и поговорю с твоим фикусом, он выглядит немного печальным. Спи, Гермиона. Утро мудрее вечера, даже если оно дождливое. ​      Раздался тихий щелчок дверного замка, и Гермиона осталась одна.       Она лежала, глядя в потолок, где в такт каплям за окном пробегали серые тени.       ​Сон, несмотря на усталость, не приходил. ​       Рон.       ​Его имя всплыло в сознании, тёплое и родное, вызывая спазм в солнечном сплетении. Для неё не прошло пять лет с момента их расставания. Для неё он всё ещё был тем, кто держал её за руку после кошмаров о войне. Тем, чей смех заставлял отступать самых тёмных призраков прошлого. Она помнила его запах — смесь домашней выпечки Молли, древка метлы и чего-то неуловимо солнечного.       ​Мы расстались, — мысленно произнесла она, пробуя эту фразу на вкус. Она горчила, как полынь. — Мирно пошли разными путями.       ​Как это могло произойти? Неужели амбиции, жажда изменить мир и создать свою редакцию стали важнее тепла его объятий? Гермиона повернулась на бок, поджимая ноги к груди, в позу эмбриона, пытаясь сохранить крохи тепла в огромной, пустой кровати.       ​Она представила, где он сейчас. Наверное, в Норе. Сидит за кухонным столом, пьёт чай, шутит с Джорджем. Или, может быть, он тоже не спит? Может быть, он знает, что она потеряла память, и думает о ней? Или у него уже есть кто-то другая? Девушка, которая не ставит работу выше чувств, которая не забывает о годовщинах, которая умеет быть просто счастливой, а не вечно правой? ​      Эта мысль кольнула ревностью.       ​Я сама выбрала это, — сурово напомнила себе Гермиона, глядя на силуэты книг в полумраке. — Если верить Гарри и Джинни, я выбрала этот путь.       ​Но почему тогда сердце так мучительно ныло? Почему ей казалось, что из её груди вырезали жизненно важный орган? Она ощущала пустоту рядом с собой на кровати — физическую нехватку чьего-то тела, чьего-то дыхания рядом. Но её разум услужливо подсовывал образ Рона, заполняя этот пробел его рыжей макушкой, его широкими плечами.       ​— Рон... — прошептала она в подушку, и ткань впитала первую горячую слезу. ​      Она плакала от чудовищного диссонанса. Её душа любила и ждала, а её разум говорил, что ждать некого.       ​Гермиона постепенно начала засыпать и мрак рассеялся, уступая место мягкому, золотистому свету.       ​Она была дома. Или в месте, которое ощущалось как дом.       ​Гермиона сидела на ковре, обложившись пергаментами. Она чувствовала себя абсолютно спокойной, защищённой, словно мир за стенами перестал существовать, сжавшись до размеров этой комнаты. ​      — Ты снова хмуришься, — раздался голос над её головой. ​      Гермиона подняла взгляд. В кресле напротив сидел Рон. ​      Он выглядел точно так же, как она его помнила: рыжие волосы, слегка растрёпанные, добрая россыпь веснушек на носу, знакомая долговязая фигура. Он держал в руках книгу в тёмном переплёте, но смотрел не на страницы, а на неё. ​      — Эта статья не даётся мне, — пожаловалась Гермиона. — Я никак не могу сформулировать аргумент о правах кентавров так, чтобы это не звучало агрессивно.       ​Рон медленно отложил книгу и наклонился вперёд. В его глазах, обычно простых и открытых, мелькнул странный, глубокий огонёк проницательности. ​      — Твоя проблема не в агрессии, Гермиона. ​      Гермиона моргнула. Голос был голосом Рона, но интонация... Она была низкой, бархатной.       ​— А в твоём неистребимом желании спасти тех, кто не просил о спасении, — продолжил Рон, и на его губах заиграла едва заметная, ироничная усмешка. — Ты пытаешься навязать логику хаосу. Это... утомительно, но, должен признать, твоё упорство вызывает определённое восхищение.       ​Гермиона замерла, держа перо в воздухе. Рон никогда так не говорил. Рон сказал бы: «Да брось ты это, Гермиона, они сами разберутся, ты же не Министр».       ​И самое странное её сердце отозвалось на эти слова волной тепла и благодарности. Ей нравилось, что он понимает суть её дилеммы. Ей нравилось, что он не упрощает, а бросает ей интеллектуальный вызов.       ​— Так что мне делать? — спросила она, подаваясь к нему.       ​Рон протянул руку и коснулся её щеки. Жест был скупым, сдержанным, но в нём было столько скрытой нежности, что у Гермионы перехватило дыхание. ​      — Перепиши третий абзац, — посоветовал он. — Убери эмоции и оставь только факты. Холодная логика ранит бюрократов сильнее, чем пламенные речи. И прекрати кусать перо, это дурная привычка, недостойная столь блестящего ума.       ​Он наклонился к ней, и Гермиона почувствовала тот самый, горький, травяной запах, который преследовал её с момента пробуждения. Она потянулась к нему, желая поцеловать, ощутить эту странную, новую, умную связь...       ​Резкий звук выдернул её из сна.       ​Гермиона открыла глаза, жадно глотая воздух. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. В комнате было серо — раннее утро, промозглое и хмурое, только начинало вползать в окна сквозь щели в шторах. Где-то на улице каркнула ворона. ​       Она лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь удержать ускользающие обрывки сна. Образ Рона всё ещё стоял перед глазами, но он уже начинал таять, распадаться на фрагменты.       ​— Бред какой-то, — прошептала она в тишину, проводя ладонью по лицу.       ​Сон казался абсурдным. Рон, который упрекает её за сентиментальность и советует убрать эмоции? Это было так непохоже на него, так нелепо. Настоящий Рон Уизли скорее заснул бы на середине её объяснения про кентавров.       ​Гермиона села в кровати, зябко кутаясь в одеяло.       ​Мозг играет со мной злые шутки, — подумала она, усмехнувшись про себя. — Видимо, я так скучаю по интеллектуальным беседам, что проецирую свои собственные мысли на образ бывшего парня. Я заставила Рона говорить как... как книжный словарь.       ​Это объяснение показалось ей вполне логичным. Она сама придумала эти слова во сне, вложила их в уста Рона, потому что ей всегда не хватало в нём этой глубины. Это было просто искажение памяти, помноженное на стресс и её начитанность. ​      — Недостойная столь блестящего ума, — повторила она фразу из сна и фыркнула. — Надо же такое придумать. Бедный Рон, если бы он узнал, каким занудой я его вижу во снах, он бы обиделся.       ​Она спустила ноги на холодный пол. Ощущение тепла и защищённости, которое дарил сон, стремительно улетучивалось, оставляя после себя лишь лёгкий привкус горечи и недоумения. Но она решительно отогнала эти мысли. Это просто сон. Игра воспалённого сознания после травмы. ​      Ей нужно было встать. Нужно было убедиться, что жизнь продолжается, даже если она не помнит её последние пять лет.       Набросив поверх пижамы плотный вязаный кардиган, она вышла из спальни. С первого этажа доносились приглушённые звуки возни, звон посуды и аппетитный, тёплый запах выпечки. ​      Спускаясь по скрипучим деревянным ступеням, Гермиона наблюдала за Луной. Та стояла у плиты, а волшебная палочка в её руке выписывала в воздухе замысловатые пируэты, заставляя сковороду ритмично подпрыгивать, переворачивая оладьи. ​      — Доброе утро, — голос Луны прозвучал мягко, не нарушая утренней гармонии. Она не обернулась, но безошибочно почувствовала присутствие хозяйки. — Я решила, что оладьи из корня мандрагоры это слишком радикально для первого дня, поэтому приготовила обычные с яблоками.       ​— Доброе утро, Луна, — Гермиона слабо улыбнулась, чувствуя, как привычная, земная забота подруги растапливает ледяной ком тревоги в груди. — Ты чудо. Я не заслуживаю такой заботы.       ​— Ещё как заслуживаешь. Это естественное состояние дружбы, — заметила Луна, левитируя тарелку с золотистой стопкой на стол.       ​Гермиона уже потянулась к чайнику, когда тишину квартиры разорвал отрывистый стук в дверь.       ​Луна замерла, и её палочка на секунду зависла в воздухе. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на предостережение.       ​— Я открою, — поспешно сказала Гермиона, прежде чем Луна успела предложить свою помощь. Ей нужно было действие. Ей нужно было почувствовать себя хозяйкой этого дома, а не пациентом. ​      Она пересекла гостиную, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Кто бы это ни был, это был кто-то из этой жизни. Из жизни, которую она забыла.       ​Щелчок замка, поворот ручки и тяжёлая дубовая дверь распахнулась.       ​На пороге стоял Рон.       ​Он изменился. Это была первая мысль, которая молнией пронзила сознание Гермионы. Он стал шире в плечах, его лицо утратило юношескую мягкость, черты заострились, а в уголках глаз залегли тонкие лучики морщинок. На нём была потёртая куртка аврора и тот самый шарф, который Молли связала ему, кажется, вечность назад. Но небесно-голубые глаза остались прежними.       ​— Рон! — выдохнула она.       ​Эмоции, сдерживаемые со вчерашнего дня, прорвали плотину логики. Забыв о том, что ей говорили, забыв о «расставании» и прошедших годах, Гермиона подалась вперёд и крепко, отчаянно обняла его. Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Это был запах её детства, запах того, кто всегда был рядом, прикрывая спину. ​      Рон застыл. Его тело напряглось, а руки, поднятые было для приветствия, зависли в воздухе в нерешительности.       ​— Гермиона... — его голос прозвучал сдавленно, с ноткой растерянности и смущения. ​      Спустя мгновение, преодолев оцепенение, он осторожно похлопал её по спине.       ​Гермиона почувствовала эту перемену. Она почувствовала, как он деревянно стоит, боясь прижать её к себе сильнее. Осознание реальности обожгло её холодом, и она медленно, неохотно отстранилась.       ​Лицо Рона пылало. Его уши, предательский индикатор эмоций Уизли, были пунцовыми. Он смотрел на неё с виноватой улыбкой, переминаясь с ноги на ногу.       ​— Привет, — сказал он, прочистив горло. — Я... э-э... Гарри сказал, что тебя выписали. Я просто заскочил перед дежурством. Проверить, как ты. Не нужно ли тебе что-то или... ну, ты понимаешь.       ​— Заходи, — Гермиона отступила, пропуская его внутрь. Ей вдруг стало неловко за свой порыв. Она вела себя как влюблённая девчонка, бросающаяся на шею парню, который, судя по всему, давно перевернул эту страницу. ​      Рон шагнул в прихожую, стряхивая капли дождя с плеч. Увидев Луну, выглядывающую из кухни с лопаткой в руке, он заметно расслабился. Присутствие третьего лица разряжало обстановку. ​      — Привет, Луна! — бодро поздоровался он. — Опять кормишь её жареными нарглами?       ​— Оладьями, Рон — невозмутимо поправила Луна. — Нарглы слишком жилистые для завтрака. Садись, тебе тоже хватит.       ​Они прошли в гостиную. Рон сел в кресло — не в то, в котором сидел во сне, а в другое, гостевое. Он сидел на самом краешке, сцепив руки в замок между коленями, и бегал глазами по комнате, избегая прямого взгляда Гермионы.       ​— Итак, — начала Гермиона, присаживаясь на диван напротив. Она старалась, чтобы её голос звучал ровно, но предательская дрожь всё же проскальзывала. — Ты пришёл проверить, не сошла ли я с ума?       ​— Мерлин, нет! — Рон вскинулся, испуганно глядя на неё. — Просто... это же шок. Пять лет, Гермиона. Я хотел убедиться, что ты в порядке. Гарри сказал, ты ничего не помнишь.       ​— Я помню тебя, — тихо сказала она. — Я помню нас.       ​Рон сглотнул, его кадык дёрнулся. Он отвёл взгляд в сторону камина.       ​— Это было давно, Гермиона. ​       — Для тебя давно, а для меня как вчера... Тогда, может расскажешь мне? — спросила она. В ней проснулась жажда истины. Ей нужно было заполнить этот пробел, чтобы перестать чувствовать себя идиоткой. — Что случилось? Почему мы расстались? Я... я разлюбила тебя? Или ты меня?       ​Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Рон почесал затылок, его лицо выражало мучительную работу мысли. Ему предстояло пройти по тонкому льду лжи, не запятнав при этом их реальное прошлое.       ​— Послушай, — начал он, подбирая слова с непривычной осторожностью. — Мы не ссорились. Не было никаких драм, измен или битья посуды. Просто... после войны мы все пытались найти себя. Ты ушла в карьеру, хотела поменять мир. Ты всегда была... выше всего этого быта. ​      Он горько усмехнулся.       ​— А я? Я хотел простого счастья. Спокойной работы, семьи, воскресных обедов в Норе. Мы начали отдаляться. Ты задерживалась в Министерстве, потом начала планировать редакцию. Мы стали больше похожи на соседей, чем на... пару. И однажды мы сели, поговорили и решили, что лучше остаться хорошими друзьями, чем мучить друг друга ожиданиями, которые мы не можем оправдать.       ​Гермиона слушала его, вглядываясь в каждую черточку его лица. Его слова звучали логично. Это было так похоже на неё — выбрать долг и амбиции. И это было так похоже на Рона — хотеть простого тепла. ​      — И мы... общаемся? — спросила она, чувствуя, как надежда умирает, уступая место холодному принятию. ​      — Конечно! — Рон оживился, почувствовав безопасную почву. — Ты крёстная моего сына, Хьюго. Мы видимся на праздниках, иногда обедаем вместе. Ты, Гарри, я — мы всё так же Золотое Трио. Просто... формат немного изменился. ​      — Хьюго... — эхом повторила Гермиона. — У тебя есть сын.       ​— И дочь, Роза, — кивнул Рон, и в его глазах зажёгся тот особый свет, который бывает только у счастливых отцов. — Ей уже два года.       ​Это был контрольный выстрел. У него была семья и жизнь, полная любви, в которой ей было отведено почётное место «тётушки Гермионы».       ​— Я рада, — ответила она, и, к своему удивлению, поняла, что не лжёт. Ей было больно, невероятно больно осознавать, что она упустила этот шанс, но она была искренне рада за Рона. Он заслужил это простое счастье, о котором говорил. — Правда, Рон. Я очень рада.       ​— Ты тоже была счастлива, Гермиона, — улыбнувшись сказал он, и это была, пожалуй, самая честная фраза за всё утро, хотя контекст её был ложным. — По-своему. Ты построила империю, стала голосом поколения. Не думай, что эти пять лет прошли зря. ​      Он порывисто встал, словно ему стало невыносимо сидеть под гнётом этой недосказанности. ​      — Ну, мне пора. У Робардса сегодня плохое настроение, нельзя опаздывать.       ​Он подошёл к ней и, поколебавшись секунду, наклонился и поцеловал её в макушку.       ​— Не кисни, Грейнджер. Память дело наживное. Главное, что ты жива. И мы рядом.       ​Когда дверь за ним закрылась, Гермиона осталась сидеть на диване, глядя в одну точку. Встреча, которой она так боялась и так ждала, состоялась. Прошлое закрыло дверь перед её носом. Рон Уизли был счастлив без неё. ​      А она? Что осталось у неё, кроме стерильной квартиры и журнала с названием «Вольный Вестник»?       ​— Оладьи стынут, — раздался спокойный голос Луны. — А холодные оладьи притягивают грусть. Идём завтракать, Гермиона. Тебе нужны силы, чтобы начать знакомиться с собой заново.       ​Завтрак прошёл в задумчивой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и шуршанием дождя, который, казалось, решил смыть с лондонских мостовых саму память о солнце. Оладьи Луны были вкусными, с причудливым привкусом яблок, но кусок не лез Гермионе в горло. Внутри неё, заполняя вакуум, оставленный уходом Рона, нарастала лихорадочная, деятельная тревога. ​      Ей нужно было бежать из этой стерильной квартиры. Ей нужно было увидеть причину.       ​Когда последняя чашка была вымыта заклинанием, Гермиона решительно направилась в спальню, к огромному платяному шкафу. Распахнув дверцы, она замерла. Внутри висели не просто вещи незнакомки. Строгие мантии из дорогой шерсти, шёлковые блузы с высокими воротниками, приталенные жакеты. Никаких растянутых свитеров, никаких удобных джинсов.       ​— Тебе не обязательно делать это сегодня, — мягкий голос Луны раздался от дверного проёма. Подруга стояла, прислонившись плечом к косяку, и вертела в руках своё диковинное ожерелье из пробок.— Твоей голове нужен покой. Мысли должны улечься, как песок на дне озера после сильного шторма. Если ты будешь мутить воду, ты ничего не увидишь.       ​Гермиона сняла с вешалки тёмно-синюю мантию. Ткань была тяжёлой, добротной и приятной на ощупь.       ​— Я не могу здесь оставаться, Луна, — ответила она, не оборачиваясь. Она смотрела на своё отражение в зеркале на внутренней стороне дверцы. — Тишина этой квартиры оглушает меня. Каждая книга, каждая идеально ровно стоящая ваза кричит мне о том, что я выбрала одиночество.       ​Она резко повернулась к подруге, прижимая мантию к груди, как щит.       ​— Рон сказал, что я построила империю. Что я стала голосом поколения. Я хочу видеть это. Я хочу понять, ради чего я отказалась от... всего остального. Если я не пойду туда сейчас, я сойду с ума от догадок. ​       Луна вздохнула. В её взгляде не было осуждения, только безграничное принятие чужой боли.       ​— Хорошо, — кивнула она. — Ты права. Чтобы найти себя, тебе нужно вернуться к началу лабиринта. Но обещай, что мы не будем работать. Мы просто будем наблюдателями. Экскурсия в твою собственную жизнь.       ​— Обещаю, — выдохнула Гермиона, чувствуя облегчение. ​      Сборы были недолгими. Надев строгий костюм, Гермионе показалось, что она надела чужую кожу. Отражение в зеркале показало ей стильную, уверенную в себе молодую женщину, главного редактора влиятельного издания. Но внутри этой безупречной оболочки дрожала растерянная девочка, забывшая пять лет жизни.       ​Они трансгрессировали в переулок, примыкающий к Косому переулку — респектабельный, мощёный светлым булыжником квартал, где располагались издательства, юридические конторы и лавки с редкими артефактами.       ​— Сюда, — Луна указала на трёхэтажное здание из красного кирпича в конце улицы.       ​Гермиона остановилась, затаив дыхание. ​Здание выглядело внушительно и элегантно. Большие арочные окна первого этажа были прозрачными, и сквозь них виднелась суета внутри. Над массивной дубовой дверью висела сдержанная, но стильная латунная табличка, на которой красивым, летящим шрифтом было выгравировано:

«ВОЛЬНЫЙ ВЕСТНИК»

      ​— Это... моё? — прошептала Гермиона, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       ​— Твоё, — подтвердила Луна, поправляя свою яркую сумку. — Ты выкупила это здание два года назад. Раньше здесь был архив Министерства, но ты сказала, что здесь слишком много пыли и слишком мало правды, и перестроила всё.       ​Гермиона сделала шаг вперёд, чувствуя себя туристом перед достопримечательностью. Она смотрела на чистые стёкла, на людей, снующих внутри, на солидную кладку стен. Это было материальное воплощение её амбиций.       ​— Пойдём? — предложила Луна. — Эрни будет счастлив увидеть тебя, хотя он и начнёт паниковать, что ты пришла больной.       ​Гермиона кивнула и толкнула тяжёлую дверь.       ​Звук колокольчика над входом утонул в шуме, который обрушился на них. У Гермионы мгновенно перехватило дыхание. ​       Шуршание пергаментов, скрип самопишущих перьев, гул десятков голосов, спорящих, диктующих, смеющихся. В воздухе летали бумажные самолетики служебных записок, переливаясь магическим свечением. Пахло крепким кофе (тем самым, терпким ароматом, который преследовал её!), свежей газетной бумагой и озоном магических печатных станков.       ​Пространство было организовано с умом: никаких тесных кабинетов-клетушек. Огромный опен-спейс, залитый светом, с высокими потолками, где под самым куполом парили зачарованные глобусы, транслирующие новости из разных уголков магического мира.       ​— Мерлин... — вырвалось у Гермионы. ​Она стояла посреди этого великолепия, и люди, проходящие мимо, начали её замечать.       ​— Мисс Грейнджер? — окликнул кто-то.       — Главный редактор!       — Гермиона, вы вернулись?       ​Голоса сливались в гул. На неё смотрели с уважением, с лёгким страхом, с восхищением. Никто не видел в ней потерянную девочку.       ​— Это всё создала я? — спросила она тихо, обращаясь скорее к себе, чем к Луне. ​       — Ты, — ответила Луна, беря её под локоть, чтобы провести сквозь толпу. — Из своего упрямства и желания сделать мир честнее. ​      Гермиона смотрела на ряды столов, на сосредоточенные лица сотрудников, на огромную, во всю стену, доску с планами выпуска.       Да, это впечатляло. Это было грандиозно.       Но почему же, глядя на этот триумф интеллекта и воли, она чувствовала себя самозванкой, укравшей чужую жизнь? Ей казалось, что она надела костюм великана, который ей безнадёжно велик.       ​В этот момент из глубины зала, от огромного печатного станка, похожего на дремлющего дракона, к ним поспешил молодой человек. У него было открытое, доброе лицо, немного растрёпанные русые волосы и пятно чернил на щеке.       ​— Гермиона! — воскликнул он, просиявши, словно увидел восход солнца. — О, слава Хельге! Ты здесь! Мы так переживали!       ​Эрни Макмиллан. Тот самый Эрни. Гермиона не помнила, как нанимала его, но при виде его искренней улыбки ей стало немного теплее в этом храме её собственных амбиций.       Она смотрела на него, и в её голове с трудом состыковывались два образа. Она помнила Эрни пухловатым, напыщенным мальчишкой с Хаффлпаффа, который любил громко заявлять о своей родословной и постоянно паниковал перед экзаменами.       Перед ней же стоял взрослый мужчина. Уверенный, крепкий, с печатью профессиональной ответственности на лице. И он смотрел на неё как на лидера, без которого механизм дал сбой.       ​— Я... в порядке, Эрни, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но интонация вышла вопросительной, неуверенной. — Спасибо за беспокойство.       ​Эрни моргнул.       ​— Мы, кстати, задержали выпуск полосы о драконьей оспе, — затараторил он, переключаясь на рабочий лад, словно пытаясь вернуть привычный ритм общения. — Саймон говорит, что фотографии получились слишком мрачными, но я считаю, это добавляет драматизма. Ты хотела утвердить макет ещё позавчера. Хочешь взглянуть сейчас? Или...       ​Он осёкся.       Гермиона смотрела на него с вежливым, но абсолютно пустым выражением. Она не знала, кто такой Саймон. Она не знала о статье про драконью оспу. Она даже не знала, где находится её собственный кабинет. ​      В глазах Эрни промелькнула паника. Он перевёл растерянный взгляд на Луну, ища у неё поддержки.       ​— Гермиона решила взять творческий отпуск, Эрни, — мягко вмешалась Луна, делая шаг вперёд и вставая чуть сбоку от Гермионы, словно защищая её от напора реальности. — Её память решила немного прогуляться отдельно от головы. Мозгошмыги забвения. Она не помнит последних выпусков, Эрни. И она не помнит, как мы работаем. ​      Эрни побледнел, пятно краски на его щеке стало казаться ещё темнее на фоне белой кожи.       ​— Совсем? — одними губами спросил он, глядя то на Луну, то на Гермиону.       ​— Совсем, — подтвердила Гермиона, и это слово упало между ними, как тяжёлый камень. — Моя память остановилась на 2002 году, Эрни. Так что... если я буду задавать глупые вопросы, прошу меня простить.       ​Лицо Макмиллана вытянулось. Он открыл рот, закрыл его, а затем, повинуясь какому-то внутреннему благородному порыву, свойственному его факультету, выпрямился и кивнул.       ​— Понял, — его голос стал тише, уважительнее. — Мы... мы со всем справимся сами, босс. Тебе не нужно волноваться. Просто... ходи, смотри. Мы удержим крепость.       ​— Спасибо, — искренне ответила Гермиона.       ​— Твой кабинет там, — Эрни махнул рукой в сторону массивной стеклянной двери в дальнем конце зала, на которой висела табличка «Главный редактор». — Там всё так, как ты оставила. Я... я пойду проверять станки. ​      Он ещё раз бросил быстрый, тревожный взгляд на Луну и поспешно ретировался в гущу рабочего шума. ​      Гермиона проводила его взглядом.       ​— Он хороший, — заметила она. ​       — Да, он очень преданный.       ​Они прошли через весь зал. Сотрудники, заметившие состояние Эрни и странную отстранённость Гермионы, почтительно расступались, провожая их любопытными взглядами. ​      Гермиона толкнула стеклянную дверь и вошла в свой кабинет.       ​Здесь царила тишина. Звукоизолирующие чары отсекали гул внешнего мира, оставляя лишь мягкий шелест вентиляции.       Это было впечатляюще. Огромное панорамное окно от пола до потолка открывало вид на дождливый Косой переулок. Массивный стол из тёмного дуба был завален свитками, книгами и какими-то артефактами. Стены были увешаны дипломами, благодарностями от Министерства и — что удивило Гермиону больше всего — колдографиями.       ​Она подошла ближе, чувствуя, как сердце сжимается.       Вот она с Гарри и Роном на открытии какого-то фонда. Они смеются, Рон что-то шепчет ей на ухо.       Вот она с Луной, обе в смешных шляпах.       Вот она одна — на трибуне, произносит речь, глаза горят фанатичным огнём. ​Но на столе не было ни одной личной фотографии. Ни намёка на то, что в её жизни мог быть любимый человек. Только работа, друзья и снова работа.       ​— Я действительно трудоголик, — горько усмехнулась она, проводя пальцем по корешку толстого ежедневника. — Посмотри на это. Расписание забито на месяцы вперёд. Встречи, интервью, правки... Где здесь место для жизни, Луна?       ​— Это и есть жизнь, которую ты строила, — ответила Луна, разглядывая странный кристалл на подоконнике. ​      — И я пожертвовала всем остальным, — закончила Гермиона. — Я чувствую себя... пустой. Словно эта женщина на фото... это не я. Я не помню этого огня в глазах. Я помню только усталость.       ​Внезапно дверь кабинета распахнулась без стука. Гермиона вздрогнула и резко обернулась. ​      В проёме стоял Драко Малфой. ​      Годы были к нему благосклонны, даже слишком. Он выглядел безупречно дорого и опасно элегантно. Чёрная мантия из тончайшей шерсти сидела на нём как влитая, подчеркивая высокую, худощавую фигуру. Платиновые волосы были уложены не так прилизанно, как в школе, а с небрежным шиком. В руке он держал трость с серебряным набалдашником — скорее как аксессуар власти, чем необходимость. ​Его серые глаза, холодные и цепкие, мгновенно нашли Гермиону. На секунду в них промелькнуло что-то похожее на искреннее облегчение, но тут же сменилось привычной маской аристократического равнодушия.       ​— Грейнджер, — протянул он своим фирменным тягучим тоном, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь. — Я слышал, ты решила устроить нам всем сердечный приступ. Мунго? Серьёзно? Я плачу тебе огромные деньги не для того, чтобы ты умирала на рабочем месте. Это дурной тон и плохой пиар для издания.       ​Гермиона смотрела на него, открыв рот. Это был Малфой. Тот самый хорёк. Но от него не исходило волн ненависти. Наоборот, в его ворчании слышалась... забота? Специфическая, язвительная, малфоевская, но забота. ​      — Здравствуй, Драко, — спокойно поздоровалась Луна.       ​Малфой кивнул ей, и его лицо чуть смягчилось.       ​— Лавгуд. Надеюсь, ты следишь за ней и не даешь ей читать рабочую почту? ​      Он подошёл к столу Гермионы, опираясь на трость обеими руками, и посмотрел на неё в упор. ​      — Ну? — спросил он, чуть склонив голову. — Узнаёшь меня, или мне нужно представиться заново? Поттер сказал, у тебя проблемы с памятью. Насколько всё плохо? Ты помнишь, что я твой спонсор, или думаешь, что я пришёл кинуть в тебя Непростительным?       ​Гермиона выпрямилась. Инстинкт самосохранения и старая школьная привычка не пасовать перед Малфоем сработали быстрее разума.       ​— Я помню, кто ты, Малфой, — ответила она холодно, но без враждебности. — И Луна сказала, что мы... партнёры. Хотя мне сложно в это поверить.       ​Драко хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся в ухмылке.       ​— Партнёры, — повторил он. — Да, жизнь полна сюрпризов, Грейнджер. Если бы мне сказали десять лет назад, что я буду финансировать твои крестовые походы за права угнетённых, я бы сдал себя в лечебницу. Но... — он обвёл взглядом кабинет, — ...ты чертовски талантлива. И ты приносишь прибыль.       ​Он сунул руку во внутренний карман мантии и достал изящный фиал с прозрачной жидкостью.       ​— Мой личный целитель передал это для тебя. Укрепляющее, высшей очистки. Не та бурда, которую варят в Мунго.       ​Он поставил флакон на стол перед ней. ​Гермиона смотрела на фиал. Зелье было кристально чистым.       — Спасибо, — пробормотала она, сбитая с толку. Малфой приносит ей лекарства?       ​— Не обольщайся, — фыркнул Драко, заметив её взгляд. — Мне нужен здоровый редактор. Без тебя этот балаган, — он кивнул в сторону двери, где трудился Эрни и остальные, — развалится за неделю. Выздоравливай, Грейнджер. И ради Мерлина, иди домой. Твой вид пугает сотрудников. Ты похожа на инфернала в дизайнерской мантии.       ​Он резко развернулся на каблуках, чтобы уйти, но задержался у двери.       ​— И... ещё, Гермиона, — он впервые назвал её по имени, не оборачиваясь. — Не пытайся вспомнить всё сразу. Возможно тебе не стоит зацикливаться на прошлом и лучше оставить его там, где оно лежит. Живи настоящим. Оно у тебя, как ты видишь, вполне... успешное.       ​С этими словами он вышел, оставив в воздухе шлейф дорогого парфюма и... тот самый, едва уловимый запах ингредиентов, который снова кольнул память Гермионы непонятной ассоциацией.       ​Но она не успела ухватить мысль.       — Он прав, — сказала Луна, беря фиал со стола. — Пора домой. Ты увидела свою редакцию. Думаю, этого на сегодня достаточно.       — Да, наверное мне и правда нужно отдохнуть, — тихо согласилась Гермиона. Её пальцы разжались, выпуская холодное стекло фиала с зельем, но взгляд оставался прикованным к панорамному окну, за которым дождь размывал очертания Косого переулка.       ​Она повернулась к подруге.       ​— Но у меня будет просьба.       ​— Всё что угодно, кроме танцев с упырями, — мягко улыбнулась Луна, поправляя перо в волосах. ​      — Архивы, — твёрдо сказала Гермиона. — Я хочу видеть всё. Каждый выпуск Вольного Вестника за эти пять лет. Каждую статью, каждую заметку, каждую передовицу. От первого номера, напечатанного на дешёвой бумаге, до сегодняшнего утреннего выпуска. ​      Луна чуть нахмурилась. Её прозрачные глаза потемнели, словно небо перед грозой. Она понимала риск. Бумага помнит то, что может забыть разум. Но отказать Гермионе в таком состоянии — значило вызвать ещё больше подозрений. ​      — Это очень много бумаги, Гермиона. Целая гора слов. Ты уверена, что хочешь закопать себя в прошлом в первый же день?       ​— Я должна познакомиться с той женщиной, которая написала всё это, — Гермиона обвела рукой кабинет. — Если я пожертвовала ради этих строк своим счастьем, я хочу знать, стоили ли они того. Пожалуйста, Луна. Пусть Эрни организует доставку ко мне домой. ​      — Хорошо, — после паузы кивнула Луна. — Я пришлю тебе хроники твоей славы. Но обещай, что будешь по расписанию принимать зелья и пить чай с мятой. ​      — Обещаю.       ​Гермиона покинула редакцию одна. Она отказалась от сопровождения, сославшись на то, что ей нужно побыть в одиночестве, чтобы настроить внутренний компас. На самом деле, ей просто было невыносимо видеть сочувствующие взгляды сотрудников. ​      Вернувшись в пустую квартиру, она первым делом вручную разожгла камин, чиркнув спичкой и подпалив старую газету. Ей хотелось простых, физических действий, подтверждающих её существование. Огонь занялся неохотно, но вскоре весело затрещал, облизывая сухие поленья и наполняя комнату запахом дыма и уюта, которого здесь так не хватало. ​      Она снова прошла по комнатам, в попытке узнать себя. Она трогала корешки книг, открывала шкафы на кухне, проверяла ящики стола. ​      К вечеру, когда сумерки окончательно поглотили Лондон, в окно постучала крупная сипуха. К её лапе был привязан крошечный мешочек с наложенным заклятием Незримого расширения. ​      Гермиона впустила птицу, дала ей крекер и, развязав тесёмки, вытряхнула содержимое мешка на ковёр в гостиной. ​      Поток газет и журналов хлынул водопадом, мгновенно образовав внушительную гору. Запахло типографской краской, пылью архивов и историей. Гермиона опустилась на пол, поджала ноги по-турецки и взяла в руки самый нижний, пожелтевший от времени выпуск. ​«ВОЛЬНЫЙ ВЕСТНИК». Выпуск №1. Октябрь 2002 года. Заголовок: «Молчание Министерства: почему Закон о защите эльфов буксует в Визенгамоте?» ​      Она начала читать. ​       Время перестало существовать. Часы на каминной полке отбивали ритм, свечи оплывали воском, а Гермиона погружалась в пучину собственного разума, запечатлённого на бумаге.       ​Она читала с жадностью. Сначала тексты были полны юношеского максимализма, резких оборотов и яростной критики. Она узнавала самый, гриффиндорский, бескомпромиссный стиль. Но по мере того, как стопка прочитанного росла, а даты на обложках сменялись на 2003, 2004, 2005 годы, тон менялся.       ​Статьи становились глубже. Её слог становился отточеннее, сложнее и элегантнее. В них появлялась холодная аналитика. Гермиона с удивлением отмечала, что эта новая она использовала метафоры, которых раньше избегала, и цитировала трактаты, которые раньше считала слишком мрачными. ​      В одном из выпусков за 2004 год она наткнулась на статью о реформе Азкабана. ​       «...Истинное искупление невозможно в условиях, где сама атмосфера пропитана распадом души. Мы не строим тюрьму, мы консервируем тьму, надеясь, что она не вырвется наружу. Но тьма имеет свойство просачиваться сквозь камень, если не противопоставить ей свет разума, а не только свет Патронуса. Магическое право должно опираться не на страх, а на неизбежность последствий...» ​      — Красиво, — прошептала Гермиона в тишину. — Жёстко, но красиво. Неужели это написала я? ​      Она чувствовала гордость. Рон был прав — она действительно создала нечто значимое. Эти тексты меняли законы, спасали судьбы. Возможно, цена одиночества была оправдана?       ​Глаза начали слезиться от напряжения. За окном уже глухая ночь укрыла город чёрным бархатом. Гермиона потянулась за очередным выпуском — это был толстый, глянцевый спецвыпуск, датированный ноябрём 2005 года. Середина того самого пятилетнего провала.       ​Тема номера: «На стыке наук: Магия и Алхимия в современном мире». ​      Гермиона лениво перелистнула страницу, пробегая глазами по заголовкам. «Новые свойства драконьей крови», «Этика использования сыворотки правды в суде»...       ​И вдруг её взгляд зацепился за статью на развороте.       ​Текст был сложным, насыщенным терминологией, которую Гермиона понимала лишь отчасти, несмотря на свои обширные знания. Речь шла о модификации Людокостного зелья для лечения последствий проклятий Тёмной магии. Это была высшая научная работа, граничащая с искусством. ​      Она начала читать, и странное чувство дежавю накрыло её с головой. Стиль текста был до боли знаком. Эта сухая, язвительная подача фактов. Эта безупречная логика. Эта лаконичность, за которой скрывалась бездна знаний.       Каждое слово отзывалось в ней вибрацией, словно она слышала этот текст, произнесённый вслух низким, бархатным голосом. ​      Сердце Гермионы пропустило удар. Дрожащими пальцами она опустила взгляд в самый низ страницы, туда, где мелким шрифтом были указаны авторы.       ​Буквы сплелись в узор, который выжег воздух в её лёгких.       ​Автор: Гермиона Грейнджер.       Научный консультант и соавтор исследования: Северус Снейп, Мастер Зелий, независимый исследователь. ​      Гермиона замерла. Газета выпала из ослабевших рук на ковёр. ​      Она помнила его профессором. Желчным, несправедливым, мрачным героем войны, который умер... Нет, он выжил. Она помнила, что он выжил. Но потом он исчез из её поля зрения. ​      Почему её имя стоит рядом с его именем?       ​Гермиона схватила газету, поднося её к глазам, словно пытаясь найти скрытый шифр между строк.       «Независимый исследователь».       ​Они работали вместе? Они писали эту статью? Значит, они общались?       Но почему Гарри не сказал об этом? Почему Рон промолчал? Почему все говорили только о её одиночестве и работе, но никто не упомянул, что она вела научные изыскания с самым сложным человеком магического мира?       ​Вопросы роились в голове, как растревоженные пчёлы.       Гермиона сидела на полу, в окружении бумажных призраков своего прошлого, и смотрела на имя Северус Снейп, чувствуя, как внутри идеально выстроенной стены её новой памяти появилась первая, тонкая, но непоправимая трещина.