I wanted to be a ballerina

Хуа Шен лежал на животе на мягком ковре, закинув ноги и скрестив их в щиколотках — совсем как маленький тюлень. Перед ним валялись восковые мелки, листы бумаги, рассыпанные наклейки и незаконченный рисунок. Чего-то, что должно было быть львом, но выглядело как очень решительное облако. Шаою сидел рядом, прислонившись к дивану, и с тихой улыбкой наблюдал за сыном. Мальчик нахмурился и провёл ещё одну толстую линию — слишком сильно, будто сражался с бумагой за право главенства. — Готово! — гордо объявил он, поднимая рисунок. — О, это выглядит... мощно, — дипломатично сказал Шаою. — Это лев! — пояснил он таким тоном, который не допускал никаких возражений. — Ну конечно лев. Как я мог не заметить? — рассмеялся Шаою, и маленький Хуа Шен засиял от гордости. На мгновение в комнате воцарился покой: скрип мелков, шорох бумаги, тихие вздохи сосредоточенности. И вдруг мальчик замер, подняв красный мелок в воздух, словно его осенило. — Мам. — Да, солнышко? — Я... я буду художником, — сказал он с абсолютной серьёзностью, будто объявлял о намерении стать императором космоса. Шаою удивлённо приподнял брови, а затем тихо рассмеялся. — Художником? — повторил он, стараясь не звучать слишком весело, хотя тепло в голосе выдавало его. Хуа Шен повернулся к нему, сияя уверенностью. — Да! Я буду рисовать львов... и маму... и папу... и вообще всё! — перечислял он, так энергично размахивая руками, что мелок вылетел из пальцев и закатился под диван. — А когда я вырасту, я нарисую для тебя огромную картину, мама! Самую большую в мире! Шаою смотрел на сына с такой нежностью, что мог бы растаять. — Самую большую в мире? — спросил он с притворным почтением. — Да! — подтвердил малыш, так усердно кивая, что чёлка подпрыгивала. — Потому что ты самая лучшая мама. У тебя должна быть самая лучшая картина. Шаою тихо вздохнул, глубоко тронутый. — Тогда я буду ждать, — ответил он, поглаживая сына по голове. — Но помни: у самой большой картины должна быть и самая большая любовь. Хуа Шен кивнул с серьёзностью взрослого. — Тогда я отдам всё. Всё. Совсем всё. А потом он схватил другой мелок и начал рисовать нечто, напоминающее смесь кота, тыквы и журавля. Но Шаою решил, что это не имеет никакого значения. Потому что важно было лишь одно — с каким усердием этот маленький ребёнок пытался подарить ему весь свой мир. Жаль, что я не художник. Хуа Шен сидел в гостиной в тишине, настолько глубокой, что она казалась почти неестественной. Пламя в камине лениво потрескивало, разбрасывая по стенам оранжевые отблески, которые плясали на его лице — уже не детском, а стройном, отчётливо мужском, но всё ещё утончённом, сформированном генами Хуа Юна. Элегантный костюм сидел на нём идеально, чёрный пиджак подчёркивал плечи — ещё не такие широкие, как у отца. На манжетах поблёскивали серебряные запонки. Тёмные, чуть отросшие волосы спадали на брови так же, как когда-то у Юна в молодости. И всё же... Сегодня в нём не было привычного сияния. Он сидел идеально прямо в кресле — как и подобает будущему наследнику семьи, — но взгляд его был пустым. Тусклым. Слишком взрослым для его возраста. Огонь потрескивал, и тени скользили по его чертам, делая их резче, словно в этот момент он внезапно перестал быть ребёнком. В гостиной больше никого не было. Тишина заполняла пространство так полностью, что казалось — даже время замедлило свой ход. Его пальцы, изящно переплетённые, время от времени сильнее сжимали подлокотник кресла, словно что-то внутри пыталось вырвать у него покой. И его лицо оставалось непроницаемым совсем как у Хуа Юна. Он был похож на отражение отца в зеркале, отражение, стремившееся к абсолютному контролю, но в глазах таился хрупкий туман эмоций, которые он упорно не позволял вырваться наружу. Он смотрел в огонь, но не видел в нём ничего. Ни тепла. Ни утешения. Ни направления. Только пламя — пляшущее и угасающее, будто напоминание о чём-то, что он старательно пытался подавить. В этой пустой гостиной, в этой пустой тишине, в этом слишком взрослом костюме Хуа Шен выглядел как человек, которому пришлось внезапно повзрослеть, слишком рано. Лёгкие, быстрые шаги вошли в гостиную — знакомые, но нерешительные, словно тот, кому они принадлежали, сомневался, стоит ли заходить. Гао Лэле остановился прямо за креслом, в котором сидел Хуа Шен. На нём был аккуратный бордовый костюм, волосы небрежно зачёсаны, будто в спешке, а в руке он держал телефон, словно только что кому-то писал. — Эй, — тихо начал он, увидев, что тот неподвижен. — Я думал, ты в комнате. Хуа Шен не обернулся. Не пошевелился. На мгновение показалось, что он вообще не ответит. Лишь спустя долгую паузу тишину прорезал его голос — глубокий, спокойный, но странно пустой, совсем не подростковый: — Я хотел быть художником. Лэле приподнял брови. — Художником? Хуа Шен долго молчал, словно решая, стоит ли продолжать. Есть ли вообще смысл это говорить. Наконец он медленно повернул голову. В его глазах отражался камин — и ещё кое-что, тень, которую он тащил за собой уже много месяцев. — Да. Они быстро исчезают... художники. Он произнёс это не с сожалением. И не с отчаянием. Это было сказано как констатация факта — сухо, болезненно зрело, будто в этих нескольких словах он подвёл итог всему уроку, который жизнь ему навязала. Лэле затаил дыхание. Потому что понял, куда он смотрит. Медленно взгляд Хуа Шена скользнул к комоду в углу гостиной, где стояли две большие, строгие чёрно-белые фотографии. Похоронные портреты его родителей. Шен Шаою — ещё молодой, улыбающийся, с мягким взглядом. И Хуа Юн — серьёзный, гордый, в костюме, с едва заметно приподнятым уголком губ. Над фотографиями горели благовония. Вокруг лежали свежие белые лилии. Лэле вместе со своим отцом, Шень Вэнланом, меняли их каждое утро. Хуа Шен смотрел на портреты с чувством, которому не мог дать названия. Не злость. Не боль. Не тоска. Это было не одно чувство. Это было всё сразу. Тяжёлое, накопившееся, запертое за маской холодной, юной элегантности. Гао Лэле тихо вздохнул — не с отчаянием, а с беспомощностью. Он не знал, как до него дотянуться. Как открыть сердце того, кто слишком рано научился его закрывать. И Хуа Шен, не отрывая взгляда от портретов, добавил ещё тише: — Они тоже исчезли. И удушающая тишина вновь заполнила гостиную. Но теперь в ней был вес двух утраченных миров и одного мальчика, который изо всех сил старался не дать себе сломаться.