Шиншиллы

«Помню раньше дулся, аж лопалась рубашка, что одноклассник мой предпочитает мне папашку.» Кровь стыла в жилах. Нечеловеческая злость грозилась перейти все условно поставленные меры, перелиться сквозь все возможные отверствия в теле. Извергаясь сквозь поры и микрорельеф кожи, она продолжала идти своим ходом, и заливала в итоге всю комнату, которой посчастливилось в этот момент принимать в свои покои Пятифанова. Он мучился. Натурально страдал, уже не находя для себя претензий. Не понимая, за что хвататься, что исправить в себе, чей путь ему следовало пройти, дабы покорить сердце этого ледяного короля? Меркантильного ледяного короля. Он гонял лесами да полями, ища лучшие цветы, коих не встретишь в магазинах и за неземные шиши не купишь. Бился за него в драках у школы и рынков, выбивая ему ту блядскую меховую шапку. Вкалывал, как ебучий папа Карло, вырезал своё сердце для него, как клятый Данила-мастер. Работал, работал, блять, работал. В груди спела-пела давно и глубоко в него прорытая любовь и пятифанова фирменная преданность. Собачья, нет, волчья преданность. Он готов был повысить Антона свыше своей условной стаи, сделать все её старания — ему на пользу. И всю-всю добычу уложить в эти холодные и тонкие (как он) руки. Пусть как, никак, да хоть наперекосяк — вольные и злые волки под рукой Пятифанова были обязаны стать подпевалами Антона. «Влюбленный волк уже не хищник» — без привычной ехидной ухмылочки говорил Бяша. Он уже даже и не шутил, если обращать внимание на заметно невесёлую интонацию, местами даже грустную и вынужденную. Пытался он вразумить Ромку, что класть всё своё на алтарь перед скупым зайцем и надеяться на хоть одну улыбку или касание, а то и больше, руку Петрова младшего — это не неебаться какая ахеренная идея? Да каждый день! Он всегда заводил этот разговор, когда они оставались наедине, водил к нему кого только мог уговорить: к делу поключались люди разных слоев населения, видов, рас, ориентаций и прочего-прочего-блять-нахуй-прочего. Микстурой для Пятифана не стала ни очаровательная Полина, которая к этому времени и сама раскусила Петров изьян (ох, сколько же разочарований и слезок было), ни вся их бандитская шайка, коей насчитывалось человек пятнадцать — близкий круг, мнениям которых, Рома, блин, доверял! Во всех вопросах, кроме вопроса о Петрове. Звучит смешно. Диллема о Петрове. «Рыбку сьесть или нахуй сесть? Антон бы преуспел во всём из выбранного, и у него бы ещё остались полномочия подбирать себе третий вариант.» Семья Петровых породила абсолютное зло, идеально чистую и сиящую сталь, сверкающий камушек-алмазик, внутри которого была запаяна жадность. Он не просто московский мажорик и сынок богатого, запятнанного нечистыми путями, идущего по головам бухгалтера. Он — настоящая квинтэссенция всего грешного и жадного, что сияет поярче, шелестит погромче и падает на стол, отдаваясь множественным звоном. Он ядро, выжатое из поколений своих скупых родаков, которые взращивали друг-друга по одному нарративу — уметь получать. Но как-же, блять, он был прекрасен, Рома не передаст вам ни в словах, ни в картинках, ни в любимых Антоном цифрах. Бумажками такого нельзя было купить, Пятифанов всегда ставил ему цену свыше. Не существует просто такой цифры, в которой это можно было описать, и даже отходя в масштабы галактики, Рома не сыщет подходящего выражения. А Антон оценивал себя, оказывается, иначе. Цены на него, конечно, были пиздец блять, если судить уж в кошельках, в коих себя Петров и оценивал. Он отдавался за деньги, власть и статус. Его легко можно было забрать, выкрасть, увести. Он сам согласится, если кошелек у врага толще-прошлого-толстого-кошелька. Так, значит Антону нужны были деньги и статус, и Рома старался. Его шайка держала в страхе половину школы и всего поселка в целом, он копил деньги, периодами пытаясь всё-таки приносить Антону дары, ценее чем какое-нибудь тамагочи (хотя оно тоже было, сука, дорогущим!). А Петров хуй был пафосный — не принимал от того, кому точно не собирался давать надежды, стоило взглянуть на старую олимпийку и совсем не похожего на пребогатого мистера, Пятифанова. Какое-же с ним будущее, коль он был в вечном риске загреметь в кутузку за свои нехитрые деяния, а деньги зарабатывал в малом количестве, и то половину просто отбирал, что только на вялый букетик и хватало? «Ну, для Петрова — да, вялый букетик. Пока для обычных людей, сука, нихуясебе какой веник. Сколько ты за него башлял? Блять, девки с класса уссались бы на его месте»—причитал всё Бяша. Но Рома и не хотел бы стараться ради кого то другого. До чего-же неинтересными были простенькие, мило улыбающиеся девчонки, или приторные, роскошные дамы. Бойкие мальчики или грустные парни. Всё это было нахер не нужно! Он воздыхал, его серце цвело — стоило пройти Петрову младшему возле его парты, постукать тремя пальцами по парте Смирнова, и выйти вместе с этой довольной харей. В туалет. Обжиматься. Пока Смирнов будет кидать Петрову в карман неадекватные суммы за поцелуи, Рома будет ломать ручки (и, возможно, руки) сгорая от нервов и переживаний. От зависти и ревности. Представляя, как режет Смирнова. Как вырезает ему лицо по кругу, стирая самодовольную физиономию. Как ударяет в живот режущим предметом. Смирнов Кирилл был сукиным сыном врача психбольницы, уважаемого человека в посёлке, который купал своего славного-румяного в золотых озёрах с самого детства. Их тандем охотно одобрялся семьями обоих. Петровы были польщены возможностью ходить со Смирновыми рука об руку, Смирновы были счастливы видеть перед собой такие полезные-полезные московские экземпляры с харизмой аристократов. А сам Кирилл сох по Антону ещё с шестого класса. Обьект воздыхания изначально Смирновым всячески унижался и порицался, покуда тот сам в итоге не припер аристократу все свои достижения в формате краткого рассказа, а потом и последовало предложение прокатиться вместе на его дорогущей, как органы всего класса вкупе, машине. Они точно поехали к Кириллу домой и...Рома не хочет думать и знать, что между ними там было. Потому-что это было зло и больно. Едко. Ему будто выносили приговор и ставили клеймо — ты, Ромчик, плебей, самый настоящий плебей. Простолюдин и нищая гопота, чья ярость ни в коем случае не пугала и не восхищала Антона. Он пытался ему это предложить — и столкнулся с отказом. «Он им дарит платья всякие, цветы и суши Жую в общаге сушки, покуда. эти. шлюшки.» Ромка вздохнул, нервно потрепав себя за подстриженную своим трудом и непревзойденным чувством вкуса чёлку. Прошёл комнату тремя широкими шагами, и вернулся обратно, нарезая круги. Сидящий у стола Бяша нахмурился, ощущая, как последняя нервная клетка утекает ровно также, как и бабло с карманов Ромы, так щедро истрачиваемое на Антона. Часы пробили полночь. —Блять, я конечно понимаю, от нервов в жопе чешется иногда, но не мог бы ты приклеиться жопой к стулу и буквально пять минуток, хотя бы, спокойно...мысленно подрочить на своего Антона. Закончил на ровном тоне бурят, щурясь и устало потирая переносицу, сжимая ручку в руке. Конспект. Надо писать конспект. —Прикуси, а? Я тебя к себе пустил не чтобы ты пиздел мне под ухо и опять ругал Тошика, на чем свет стоит. Бяша хлопнул ладошкой по лбу. Прилыли тапки, блять, к дивану. Тошика. —Тебе мозги совсем напрочь отбило, когда ты на рынке в стенку прилетел? Какой, в матушкину утробу, Тошик, блять? Изменения в поведении Романа для Бяши были сродни медленному, но верному сдвигу по фазе. Тот сходил с ума по капле. По жирной, крупной капле. Ещё ни за кем не ухлестывал так хулиган, как ухлестывал за Петровым. Он не видел ни морали, ни то, насколько это всё подсосничество его оскорбляло, делая человеком совсем не имеющим гордости. Он загорелся так сильно и надолго, что под этим напором не хотелось сопротивляться даже самым смелым и близким, таки за Антона можно было и в морду получить ныне. Короче, ему будто было неведомо ничего, что когда-то называлось его ценностями, и кто-же знал, что такой хрупкий у них был фундамент. Пятифанов коротко и громко вздохнул, а на выдохе напрягся всем телом и немного затрясся от напряжения. Размял плечи. И, всё таки, сел напротив бурята. —Я нахера целую миску чая и сушки поставил прям перед твоей особенно развитой и понимающей всю суть вещей морденью? Давай налетай, хоть по штучке, хоть пригоршнями хватай, но в делах любовных ты мне явно не помощник. Вспомни только, что после твоих первых советов я и получил по ебалу от Петрова.—«И это было приятно» хотел было добавить Рома, но заместо этого кашлянул, сводя свою речь на нет. Но будет честен: был бы рад еще раз получить прикосновение холодной руки по своей щеке, потому-что ощущалось оно как спасение и лекарство, как долгожданная остуда и горшочек воды для страдающего от жажды. Его лихорадило, и было до чего-же противно тянуть себя в этом жарком теле, как же хотелось попасть в тонкие руки, что охладили бы его итак разгоряченный от раздумий лоб, подарили бы спасение в своём ледовом дворце, дав возможность свернуться калачиком прям на полу нечта, состроенного из маняще-студёной глыбы. Поэтому когда Антон приятно-неприятно вмазал ему по лицу со всей грацией, что у него была, Рома был благодарен и на этом. И тяжело было подавить тупую ухмылку, проступающую на покусанных губах. Бяша, заметив, как вновь начали поблёскивать глаза товарища, отображая все его умоподрочительные мысли, многозначительно заткнулся, предпочитая, всё-таки, занять себя домашкой. Если уж Роме было приятно получать пропиздонов от недо-аристократа, то Бяше от Лилии Павловны — нет. И, уже не отрываясь от учебника, пробубнел. —Подлей хоть водки в кружки. А то я, бля буду, уже не вывожу этого романса.—Отложил ручку и взял корректор,—Тебе тоже не помешало бы. «Сидят, развесив ушки, в дорогих машинах» Последний раз, когда Антон принимал простые подарки, был в шестом классе. Это была шоколадка с орехами, простая такая, из магазинчика рядом со школой буквально. Тогда он, ещё не до конца того осознавая, дал Роме надежду. Надежда — самое ужасное и рушащее, она способна помочь человеку и резко..не оправдаться, разрушая почём зря выстроенные мечты в миг. Антона это волновало? Нет. Никогда не волновало, он даже не злорадствовал. Ему было натурально по барабану, он принимал всё, как факт. Видел лишь цель перед собой, в которой надо было просто показать себя совершенным, чтобы люди были готовы отдавать за него, как за картину, миллиарды. Сидя в светлом, кожаном салоне в положении нога-на-ногу и скрестив руки вокруг тонкой талии, Антон задумчиво глядел в лобовое зеркало. Лико симпатичное, холёное, точное. И на нем самом никогда ни капли лишнего, всё белое-белое. И на душе не было ни капли лишнего. Ни жалости к Роме и другим видам влюблённых, ни страстной любви к Смирнову, который сейчас переговаривал по телефону на улице. Мажорик светился в издевательской улыбке и хитро сщуренных глазах, крутя в руках ключ от папиной машины. Как же он был сейчас ему благодарен, ведь именно у него оказался этот рецепт по похищению и присвоению Петрова себе. И Кирилл был определённо не готов делить его с не то, что с кем попало, он был рад удваивать и утраивать ставки на случай, если обьявится какой нибудь ещё навороченный хер. В отличии от Ромки, Смирнов отлично знал правила этой игры. Если подытожить — Антон чувствовал в этом всём самую малость, и то, это было ощущение долга и цели перед семьёй. Чтоб быть её золотым сыном. Вырастив такой прекрасный цветок, как нарцисс, родителям ничего не стоило его же и растоптать, в случае, если он угодит в лапы простой жизни. Его растили, чтобы он манерно выражался и изящно крался в стенах какого-нибудь шикарного дома, восседая на блестящей должности. Чтобы его тонкая фигура вдохновляла не какого нибудь пришёл-со-стройки-зато-с-резвым-огоньком-в-глазах, а такого же подкачанного в этой теме авантюриста. Так было с ним, так растёт Оля, и так вырастут его возможные дети, если его таки впечатлит один из бедолаг детского дома. Он знает, что взгляда хватит, чтоб прочитать всё, что ему надо. Быстро станет понятно, кто это будет в будущем. Дверь к водительскому сидению резко распахнулась, запуская свежий воздух в салон. Смирнов изящно устроился на своём месте, неспешно закрыв дверь. Антон немного повернул голову. —Ну что-ж, мой грех,—Смирнов прикрыл совсем немного глаза, поворачиваясь лицом к Антону полностью, желая его разглядеть. Положил подбородок на свою руку, согнутую в локте,— Позволишь? Смирнов намекающе кивнул на рубашку Антона, позволив тому моментом достроить логическую цепочку. Антон блеснул едва заметной, хитрой улыбкой. Азарт поимел своё начало в его голове, быстро перетекая в сердце. —Любой каприз,—Петров щелкнул долговязым пальцем по острому носу богатея,—за Ваши деньги. Кирилл, облизнув губы, оценивающе посмотрел на Петрова. —Сукин сын,—Антону в карман рубашки вмиг попало несколько купюр с большими значениями на них,—я тебя так люблю. «Одной хотел стать мужем (И что?) — не разрешила (Шлюха)» В полупустом класссе время будто замирало, прекращала свой жизненный круговорот беготня и разговоры. Тогда рождались и секреты, и неприятные разговоры, и признания в любви. В комнате находились четверо: Рома, Антон, Бяша и ещё не успевшая убежать Полина. Полина что-то чиркала в нотной тетрадке, какие-то напоминалки, заметки с замечаний её учителя, которые были высказаны ей на перемене. Антон чинно и медленно водил тряпкой по доске, внимательно протирая всю поверхность. Одна его рука была заведена за спину, одна нога согнута в колене. Он стоял так, будто находился на более достойном мероприятии, чем дежурство. Будто он был благородным принцем, стоящим перед постаментом с короной на нём и ещё задумывался — принимать ли своё, даное ему по праву, звание. Одна его тонкая и высокая фигура сейчас была способна создавать такое напряжение в классе, какого ещё ранее не видали его стены. Рома громко взглотнул, стреляя глазами то в Бяшу, то в антонову спину. Вот бы эти выстрелы можно было бы посылать лишь стрелами Купидона, тогда Рома и не боялся бы бесстыдно разглядывать Петрова младшего. Бяша тяжело встал и тихо прошествовал к парте Полины. Надо было её предупредить о сути надвигающегося мероприятия, чтобы та не испугалась и, по возможности, не лезла. Рома наперед замолвил словечко с Будаевым, чтобы его планы точно не порушились в своём пике. Положив немного помятый и криво оторванный листок на парту и придержав его руками, Будаев лихо накарябал: «Щас Ромка будет Антошке в любви сознаваться. Сделай непринужденный вид и желательно не вклинивайся, делу вряд-ли поможешь.» — Гласила записка. Полина обратила своё внимание на листок сразу-же, стоило ему оказаться у неё на парте, и следила за тяжко движущейся рукой Бяши в процессе письма. Ох, как же ему не хотелось за этим всем сейчас наблюдать. Вкус заранее проваленного дела расцвел и у Полины на лице, тотчас как стоило ей повернуть листок в себе поближе и прочесть мысль, изложенную в послании. Она с тенью тревоги взглянула на суетившегося Рому. Тот кинул беглый взгляд. В глазах читалось возмущённое: «Что?! Ничего вы не понимаете, у меня ещё есть все шансы!» Бяша с Полиной переглянулись. Тот рухнул рядом с ней, будто если бы они обьединились, им представилась бы возможность поделить чувство стыда и огорчения за Ромку на двоих, и тогда было бы проще их прожить. Вряд-ли это им помогло, но тем не менее. Петров вальяжно закинул тряпку на доску сушиться, и в три грациозных шажка прошёл к учительскому столу, аккуратно приземляясь. Так как его кавалер-Смирнов был старостой, в отсуствие Кирилла его заменял Антон. Он с ленцой пододвинул к себе журнал, открывая его. Рядом покоилась записка от Ржевской, с перечислением всех отсуствующих в школе. Стукнув другим концом ручки по столу, Петров принялся придирчиво ставить точки в полях возле фамилий, зыркая на записку, а после вновь концентрируя своё внимание на странице документа. Спустя пять минут молчания, нарушаемого лишь шарканьем ручки, Пятифанов резко поднялся, будто уговаривал себя сделать это на протяжении полноценных десяти. Зная Ромкину робость перед Антоном, то так, скорее всего, и было. Он забрал из под парты красную коробку с конфетами и букет белых розочек с соседнего стула, что, нахмурившись, грозился раздавить Бяша своей жопой, разузнав о потрясном плане хулигана. Одолев этот долгий и нервно выматывающий путь через три парты, Рома остановился прям возле учительского стола, будто собирался сейчас рассказывать стишок. Полина склонилась к своим записям и наблюдала за происшествием исподлобья, пока Бяша и вовсе развернулся в профиль, втыкая куда-то то в стену, то в волосы Морозовой, более не желая наблюдать эту сцену лучше, чем краем глаз. Антонова голова медленно. Очень медленно. Пленяще медленно поднялась наверх, начав изучать Ромино лицо. Вопросительно приподняв одну бровь, Антон смотрел на него, будто старший лейтенант Тихонов во время допроса. Взгляд зелёных глаз, кажись, угрожающе сверкнул, выглядывая из под квадратных очков с тонкой оправой. Рома подавился воздухом и предательский багрянец коснулся его щёк. Совсем немного, и его, даже, можно было бы оправдать тем, что он просто запыхался где-нибудь на перемене, а щас просто подошёл спросить что-то по организационным моментам. Но, во-первых, цветы и коробка, перевязанная желтым бантом его намерения выдавали, во-вторых, Пятифанов просто сам решил идти дальше. Завершить начатое. Хулиган кашлянул в кулак, словно гонец, который сейчас же раскроет папирус с письмом для князя и голосом диктора заявит о начале войны или, может быть, наоборот предложении перемирия. И начал. —То..Антон. Я хотел тебе сказать.. в общем, ты мне давно нравишься. Я, конечно, знаю, что ты бы хотел, может, кого-то посостоятельнее, но ведь с милым рай и в шалаше, так? Да и тем более, если ты дашь мне шанс, я буду днями и ночами работать для тебя, поднимусь, вот увидишь. И заживём..будешь купаться в шоколаде, все чего захочешь устрою! Рома немного застопорился, неловко почесав макушку, а после положил коробку с конфетами на стол и робко показал букет с белыми розами-очаровашками Петрову. Как невинно. —Гляди, я тебе в знак, что исполню свои обещания.—Обьяснился Рома, с надеждой поглядывая в Петровы глаза, но основную массу времени его взгляд бегал по стенам вокруг одноклассника. Пятифанов закусил пухлую губу и смял в освободившейся руке край олимпийки, нервно её потирая. Кажется, трое из четырех присутствующих забыли как дышать. И только один остался равнодушен. Петров помедлил с ответом, опустив взгляд на журнал. Ромка смотрел, как подрагивают его ресницы. —К сожалению, не могу ответить тебе взаимностью, Пятифанов. Ты совсем другой касты, наша смешанная кровь получится лишь лужей грязи, но никак не чем-то, способным сотворить совершенство,— с холодной учитвостью промолвил Петров, не спеша договорить. Интонация была безупречно вежливой — и именно поэтому унизительной. Бяша с Полиной переглянулись, положив руки на свои лбы. Физиономии обоих приобрели ещё большей огорченности и неловкости. У Бяши возмущение читалось ярче, будто он хотел фыркнуть, и еле-еле сдерживался от этого. «Петров распизделся то как вальяжно, как неискренне! Павлин высокомерный» — Полина будто услышала это, и кивнула ему в ответ на молчание. Лучше бы они так друг-друга на контрольных понимали. Какой же Антон всё-таки был..заяц. Хитрый, грешный, лживый заяц. Заяц, который даже не скрывал пренебрежения в своём голосе. Он не жалел. Ещё бы, Петров никогда, блять, не жалел. Антон продолжил. —Поэтому я вынужден отказать тебе и не принять твоё подношение, не будь сильно разочарован. Найдёшь себе ещё равного или равную по статусу..но за старания, тебе, конечно, можно и тройку натянуть. Бяша непонимающе обернулся. Какую ещё тройку? Тем временем Рома остановился и в немом ступоре наблюдал, как Антон, с чувством и тактом рисует каллиграфическую "три" в его колонке. Кажись, до него сейчас ещё не дошла суть слов Антона, и он просто находился где-то в прострации, не понимая, что значат его действия. Петров откинулся на спинку стула и, поправив очки, с хлопком закрыл журнал. Поднялся и обошёл застывшего Романа. Несколько стуков туфель по полу, и дверь закрылась, погружая класс в тишину. Рома, выждав ещё три секунды, медленно повернулся в сторону ребят. Полина с Бяшей смотрели на него растерянно, будто увидели впервые. —...Он мне отказал, да?.. «Романтик ей не нужен (Нет) — ей нужен мужчина Нашла себе кормушку, а на душе паршиво» Бяша ожидал, что Рому придётся откачивать. Полина боялась впервые увидеть его слезы и осознать, что даже такие как Ромка, могут расклеиться. Но Рома..просто сидел. Сидел, смотря в парту. Ребята были готовы остаться тут до ночи, потому что парня оставлять одного было теперь страшно. —Вот же гад! Подхалим! — Возмущённо высказывалась Полина, сощурив маленький носик. Бяша поджал губы, положив руку на плечо Роме. —Ромк, ты как, на? Заторможенно, спустя минуту молчания, Рома ответил. —Он не мог просто подождать, пока я добьюсь всего этого? Всего, что ему..было нужно. «С милым рай и в шалаше, но выбирай того — в Порше Он лепит всё, что пожелаешь, (Всё) из папье-маше Пох, что там на душе, если он богат, как шейх И лепит всё, что пожелаешь, (Но) из папье-маше»