Единственные

«Раньше казалось, что тесновато…», — размышляет Милуш, переводя взгляд с лежанки к столу, — «А теперь так много места тут для двоих…». С отъезда Игоря едва ли прошла седмица, и он по привычке до сих пор заводил готовку на троих, а лежанка казалась непривычно свободной. Но в остальном их быт складывался легко, и переносить разлуку с кем-то в паре всяко было легче, чем в одиночестве. «Только мой теперь снова», — тем временем думает Никола, зарываясь носом в пшеничные, пахнущие сладостью липы волосы, — «Как тем летом…» — А как Игорь тебя сосватал? — прерывав тишину, вопрошает Милуш, бродя пальцем по скомкавшейся на груди рубахе омеги. — Да как обычно, — пожимает плечами тот, — Выкуп семье принес да сосватал. Хочешь, чтобы рассказал? — вздыхает он, ловя в голубых глазах не угасший от его ответа интерес. — Да, — улыбнувшись, Милуш прислоняется ближе, — расскажи… Ты вообще о своей жизни до царского двора ничего толком и не рассказывал! — Обо всем расскажи тебе — хмыкает Никола, прикусывая мягкую шею: «Что ту жизнь вспоминать…бестолковая и бедная, даром что закончилась». Но промелькнувшее раздражение сглаживается окутывающим, тонким ароматом липы, мягкой улыбкой на любимых устах, и вздохнув, он уступает просьбе Милуша, пускаясь в рассказ. А тот его слушает с большим удовольствием, вклиниваясь то тут, то там с уточняющими вопросами — хорошо ли приняли Николу свекры? И что стало с ними потом? Были ли у Игоря братья и сестры и где они сейчас, пали ли в ратной битве, выданы ли замуж в другие селенья? «Вот все выспросил о нем-то на самом деле», — хмыкает Никола, когда, наконец удовлетворив свое любопытство, омега сам не замечает, как погружается в дрему, — «Сам бы и спрашивал…» Но он вполне верно предполагал, что Милушу задавать эти вопросы Игорю напрямую было неловко и неудобно. Разлука с мужем только разжигала его проклюнувшееся чувство, прорастая в сердце томительной нежностью. В памяти то и дело всплывали воспоминания проведенных вместе дней, и Милуш осторожно перебирал их, с каждым разом находя все больше тепла. Казалось, не так уж много они провели времени вместе, но без широких улыбок, звучного голоса, мягких подшучиваний, от которых Никола неизменно закатывал глаза, без ровного и внушающего чувство спокойствия и безопасности запаха осоки, окружающее пространство теперь ощущалось неполным, пустым. — Что, Игорю рубаху вышиваешь? — в один вечер протягивает Никола, проскользнув взглядом по куску ткани в руках Милуша, над которым тот корпел уже который день, урывая время то тут, то там. — Да, к празднику плодородия как раз новая ему будет… — улыбнувшись, омега опускает глаза к ряду аккуратно выведенных стежков, складывающихся в обережные символы, — Надеюсь, они к этому времени вернутся! Переведя взгляд на Николу, чье лицо едва ли выражает сколь какую-нибудь определенную эмоцию, он тут же тушуется. «Ох! Да что же я!», — смутившись, Милуш осознает свою оплошность, — «Вдруг он хотел это сделать, а я не спросил даже!». — Прости! — отложив рубаху, он подхватывает руку Николы, сжимая с извиняющийся, мягкой улыбкой, — Хочешь, вместе вышьем? Ты один рукав, а я второй! Или я вообще тебе оставлю! — Да чего ты извиняешься-то? Я все равно не вышил бы так хорошо, как ты, — хмыкает Никола, наклоняясь и касаясь губ омеги: «И вообще, не люблю я это дело…» «Все-таки…он его первый муж, может, я не должен брать на себя такое…», — думает Милуш, прикрывая глаза, — «Но, кажется, он не против…». — Точно все в порядке? — утоняет он, внимательно всматриваясь в лицо напротив в попытке уловить возможное недовольство или раздражение. — Точно, — с улыбкой отзывается Никола, — мне все равно всегда в тягость было это. «Тем более, если он такой довольный от этого…пусть вышивает, Игорю тоже понравится», — думает он. И вместе с тем, наблюдая за скрупулезным трудом Милуша, он ловил себя на чувстве, в котором умиление пересекалось со странного рода раздражением. «Кажется, он скучает по нему…», — размышляет Никола после, перебирая стопки одежды и тканей в сундуках, — «И сильно». Скучал ли он сам, омега бы затруднился ответить — в частых разлуках он предпочитал занимать себя делами, не терзая сомнениями и страхами. Вернется муж — значит, на то воля Богов, а не вернется — то же самое, и если не властен человек над смертью, то и нет смысла терзать сердце. Но Милуш, уже переживший одну потерю, явно считал иначе. Разобравшись с многочисленными полотенцами, дорожками для стола и прочим, Никола натыкается на аккуратно сложенный внизу стопки сарафан — тот самый, который еще тем летом вышил для него Милуш. Его Никола надевал редко — считал слишком красивым, да и берег, от того он и осел на дно сундука вещью сентиментально ценимой, но не используемой. Повинуясь странному импульсу, зародившемуся внутри, Никола притягивает к себе сарафан, расправляя и разглядывая, а после осторожно прижимая к груди. Когда Милуш вышивал этот сарафан, никто из них еще не мог представить, как обернется дело, уповая лишь на милосердие судьбы. «А если бы…если бы он не согласился, если бы он уехал вот как раз сейчас, по весне?», — думает Никола, ощущая, как по спине скатывается неприятный холодок. — «И никогда бы я его больше не увидел…», — прикрыв глаза, он делает глубокий вдох, не ощущая никакого запаха, кроме пыли и дерева, что не удивительно — слишком давно Милуш держал эту ткань в руках. «Да чего это я вообще?», — нахмурившись, Никола поджимает губы, отнимая сарафан от себя, — «Делом надо заняться!». Сложив ткань, он опускает ее обратно в сундук, но теперь не так уж и далеко — поближе, чтобы при случае все-таки выгулять. Невнятная, смутная для него самого тревога исподволь поселяется в сердце, и всякий раз, когда он стремится, уцепившись за ее край, вытянуть на свет, углядеть, в чем причина терзаний, ничего не выходит — ведь все ладно и мирно и в доме, и на дворе, и разве у него есть повод сетовать и тревожится? Это же чувство обостряет его и без того пылкую внимательность к возлюбленному, понукая ловить всякое изменение настроения и выражения лица. На следующее утро он замечает, что Милуш, стоя на крыльце и переплетая косу, бросает задумчивый взгляд вдаль. Нет, этот взгляд, направленный куда-то вглубь двора, а на самом деле, еще дальше, не про носящуюся ребятню, не про грядущие дела и заботы, все это о другом. Подкравшись со спины, Никола обнимает Милуша, укладывая голову на плечо. — Скучаешь по нему? — протягивает он спустя паузу, разделенного на двоих молчания. — Немного, — кротко отзывается Милуш, накрыв ладонь на груди своей, — но разве ты нет? Хмыкнув, Никола в ответ неопределенно пожимает плечами. — Таков альфий удел, служба вне дома, — роняет он, проскальзывая носом по шее омеги. — Да… — и в голосе того он слышит неподдельную тоску. «Да…оно и видно, что скучает», — коснувшись шеи поцелуем, он разворачивает Милуша лицом к себе, заглядывая в распахнутые голубые глаза. — Мил он стал тебе, верно? — приподняв подбородок пальцем, протягивает Никола ровным тоном. — Это…плохо? — в конце концов произносит Милуш, осознавая, что этот ответ выдает его с очевидностью. Он ощущает зудящее в кончиках пальцев волнение, словно стоит перед старшим, сделав что-то неправильное, то, на что права не имел. — Нет, — спустя паузу, за которую он успевает замереть дыханием, отзывается Никола, даже находя силы на легкую улыбку и вовлекая омегу в объятие, — вовсе нет, чего ты… «Он ведь…мой муж», — думает Милуш, смыкая руки на его спине, — «Конечно я скучаю по нему! Как можно не скучать… Не волноваться, жив ли, в здравии, вернется ли…». — Если бы ты уезжал так на долгие месяцы, я бы и по тебе скучал! — уверенно произносит он, прильнув к костлявой груди. — Правда? — хмыкает Никола, и, не позволяя возлюбленному ответить, запечатывает его уста поцелуем. Целует глубоко, терпко, смыкая руки на талии и ягодицах Милуша, целует так, что по паху расходится щекочущее тепло. — Правда… — все же произносит омега, когда они наконец размыкают касание. В ответ Никола лишь фыркает, и, подавшись вперед, мягко прикусывает кончик его носа. Это посягательство Милуш смиренно терпит, лишь окидывает взглядом из-под белесых ресниц. — Иди уже к своему Нурсулу, — усмехается Никола, получая еще один поцелуй — легкий, едва ощутимый. Проводив Милуша долгим взглядом, он отправляется к другой стороне двора, посвящая свой день привычным заботам и хлопотам, не позволяя пробежавшему в груди неопределённому чувству взять над собой власть. Но они возвращаются тот час, стоит ему остаться со своими мыслями наедине. «А чего я ожидал-то, собственно?», — хмыкает Никола, усаживаясь на крыльцо родной избы и провожая взглядом уходящее за горизонт солнце, — «Конечно, он в него влюбился… Странно было бы, если этого бы не случилось…». Поморщившись, он выдирает травинку, прикусывая ее зубами, и закинув ладони на затылок, откидывается спиной на крыльцо. «И плохого в том нет ничего…», — вздохнув, он скользит взглядом по темнеющему небу, на котором постепенно загораются первые звезды, — «Прав Игорь был, не могут они вместе жить, вместе спать и не…», — поморщившись, он перегрызает зубами стебель, и травинка выпадает из его рта, — «Все равно все уже не денемся никуда друг от друга». Он ждет еще с полчаса, прежде чем звук знакомых шагов понукает поднять голову. — Я ничего не успел приготовить, — извиняющимся тоном произносит Милуш, даже не подумав, что Никола, освободившийся раньше, мог бы взять это на себя. — И не надо, — улыбается тот, поднимаясь на ноги, — яйца есть с утра и хлеб тоже, обойдемся без всех этих хлопот. И теплая улыбка, которую Никола получает в ответ, обнимает сердце, прогоняя смутные думы, как луч солнца прогоняет сгущающийся сумрак. «Его никто у меня не отберет», — думает он, крепко обнимая омегу ночью, так, как зловредный скупец обнимает дорогое сердцу злато, — «И не отбирает…». Спустя несколько дней Никола находит на своем месте за столом длинную ленту с вышивкой. — Это что? — вопрошает он, касаясь ногтем аккуратного цветочного рисунка. — Это я тебе ленту вышил в волосы, -улыбается Милуш, — нравится? — Да, — кивает Никола, ощущая, как в груди становится легко, точно вытащили какую-то зацепившуюся нитку, что портила ровное и гладкое полотно, — нравится! — Ты, конечно, редко заплетаешь в косы ленты, — подхватив в руки кусок ткани, Милуш прикладывает его к волосам Николы: «Плохо мне одному Игорю подарок готовить… Не хочу, чтобы он переживал о чем-то, думал…» — но у тебя их как раз мало, и красиво будет… — Буду носить, — заверяет его Никола, согреваясь улыбкой на любимых устах, и, подхватив омегу за запястье, утягивает на свои колени, — Иди-ка сюда… — Чего-ты, тяжело же тебе, — сетует Милуш, мягко смеясь, — сейчас все ноги раздавлю! — Нет, — качает головой Никола, обхватывая его за талию и прижимая к себе, — Не тяжело. Ему хочется почувствовать Милуша всей протяженностью тела, прижаться кожей к коже, так, будто они могут слиться в единое существо, растворившись друг в друге. Он подхватывает пухлые губы, проводит языком, заскальзывая в рот, бродя руками по спине, раздражаясь от того, что покалывающая ткань скрывает желанную мягкость тела. Сомкнув объятие, они долго целуются, и сладкая истома перетекает от одних уст к другим, рассыпаясь покалывающими мурашками возбуждения по всему телу. — Пойдем на печь? — лукаво протягивает Никола, красноречиво потираясь животом о живот. — Да хватятся нас, белый день на дворе же… — отзывается Милуш, тем не менее не стремясь сбежать из цепких и ласковых рук. — Уж разберутся часок-другой, — хмыкает Никола, — пойдем… Потупив глаза, Милуш поднимается с его колен, и, подхватив крепко сжавшуюся на ладони руку, следует за омегой к постели. Весенние сарафаны и рубахи оседают на пол легкими облаками ткани, тело льнет к телу, сплетая близкое, горячее объятие. Пока Милушева рука робко тянется к сопряженному меж их животов возбуждению, Никола прикусывает его шею, плашмя лижет, смыкает зубы на мочке уха, ловя каждый выдох и каждый приглушенный стон, снимая с белой кожи сладкие мурашки. Подтолкнув плечо, он понукает Милуша лечь на спину, открывая путь для своих уст дальше — язык очерчивает сжавшиеся малиновые сосцы, дразня то один, то другой, пока наконец не спускается к животу. Прикусив нежную плоть, Никола добирается до омежьего члена, слизывая выступившую на головке влагу. — Ах… — шепчет Милуш, сжимая пальцами колючую со стирки простынь, — да что же ты…давай может…лучше я… — и очередное прикосновение губ заставляет его прогнуться в спине, — тебе… — Лежи смирно, — улыбнувшись, Никола мажет зубами по мягкому животу, сминая бока и притягивая его бедра к себе еще ближе. Меж собственных ягодиц уже влажно и жарко, а член сладко ноет, но ему даже нравится игнорировать нетерпение собственного тела — ведь вид сведенных к переносице бровей, нежной истомы во влажном голубом взгляде, ощущается куда более острым удовольствием. Милуша хочется ласкать, трогать, кусать, целовать, почти что съесть, хочется довести до сладкой судороги, до мокрых глаз, до полного лишения сил, и после тоже не отпускать, прижать к себе, сберегая от всего прочего в мире. Опустив голову, Никола вновь накрывает сочащийся влагой член, насаживаясь до того, что кончик носа утыкается в пшеничные завитки. Язык скользит от основания до головки, дразнит, доводя до несдержанных вдохов, чтобы после на мгновение отстраниться, переключив внимание к стекающей меж ягодиц влаге. Пальцы Николы мягко толкаются в теплое нутро, давят, сливаясь с прикосновением уст, и всякое движение навстречу отзывается сладким, тянущим возбуждением импульсом в собственном теле. Но и этих ласк становится мало, как ему самому, так и его возлюбленному. — Можно я… — медленно произносит он, едва ощутимо проходясь ребром ладони меж влажных ягодиц. — Да, — тихо выдохнув, кивает Милуш, отводя глаза в сторону. По оголенной коже искрящейся щекоткой бежит волнение, которое тем не менее сильнее стыда при мысли о том, что он готов принять в себя омегу как альфу. Никола на самом деле волнуется не меньше — ведь после зимней течки он ни разу не решался на подобное, то ли опасаясь очевидно проигрышного для себя сравнения с альфой, то ли спугнуть и оттолкнуть возлюбленного, то ли уязвить себя отказом, а может, и всего разом. Но сейчас, когда они были наедине, а мягкое, теплое тело текло сладостью под его устами и пальцами, противиться желанию Никола оказался не в силах. Накрыв искусанные уста поцелуем, он мягко смыкает руки на талии, толкаясь меж разведенных для него бедер, опускаясь телом на тело. Запустив пальцы в разметавшиеся пшеничные волны, он целует приоткрытые в истоме губы, глухо простанывая от сомкнувшихся на своей пояснице ног. — Люблю тебя… — шепчет он, зацеловывая взмокшую шею, — люблю… Милуш, стыдливо уткнувшись в плечо, вторит в ответ. В пространстве меж их тел почти нет воздуха, и от того движения выходят мягкими, покачивающими, доводящими до предела истомы медленно. «Такой он…такой…», — мысли Николы рассеиваются, уплывая куда-то за пределы обозримого сознанием, — «Как бы я без него вообще…». Мягкие руки бродят по лицу, притягивают для поцелуя, и в момент, когда наслаждение достигает пика, он не успевает отстраниться, впрочем, и не желает в действительности. — Прости, — растянувшись на мягком теле, Никола утыкается в шею Милуша, ощущая, как голову сладко ведет. — Ничего… — тихо отзывается тот, поглаживая его спину и чувствуя, как от живота по телу продолжает расходиться мягкими волнами тепло. Не желая размыкать объятие, Никола перекатывается на бок, переплетаясь с возлюбленным ногами. — Идти надо… — вяло шепчет Милуш, прильнув ближе в ответ и прикрывая глаза. — Да, — не спорит Никола, целуя его лоб, но своих рук не отнимая, продолжая крепко обнимать. И от того Милуш, разморенный близостью, скоро проваливается в тихую дрему. «Пусть отдохнет», — думает Никола, тихо поднимаясь с постели и так же тихо выскальзывая из дому, — «Нурсул гоняет его и в хвост и в гриву, пусть не со зла, а от капризов, но все равно… Ничего, у него там целая свора, справится полденька без него». Потом, конечно же, Милуш мягко журит его, сетуя на то, что оставил своего господина без внимания, но это кончается лишь тем, что, досадливо цыкнув, Никола вновь притягивает его к себе, отвлекая щекоткой и поцелуями. Так бежит седмица за седмицей и наконец гонец, прибывший на царский двор, возвещает о скором возвращении дружины, от чего Милуш разом оживляется, разводя бурную деятельность. — Да что ты так стараешься то, — бурчит Никола, невольно присоединяясь к этим хлопотам, — не год же его дома не было! В ответ Милуш только улыбается, продолжая задуманное — вычищает избу, выстирывает и так чистую одежду, готовит на стол, все, что любимо мужем. И в тот день, когда ворота распахиваются и он видит карие глаза, Милуш ощущает в себе отчетливый порыв сделать шаг вперед, бросится навстречу альфе, но сдерживает его, кося взгляд на Николу, что остается спокойно стоять впереди толпы. В итоге спешившись, Игорь подходит к ним сам, одаривая широкой улыбкой. — Вот видишь, ничего страшного, — произносит он, кивая отчетливо взволнованному Милушу, что на самом деле насилу удерживает себя на месте, крепко смыкая пальцы на переднике, — вернулся! Как вы тут, родные? — Как обычно, — пожимает плечами Никола, — слава Богам, без больших происшествий. — Я вам подарочков привез, — протягивает Игорь, лукаво сверкнув глазами, — правда, придется подождать пару лун, чтобы к делу были. — Спасибо, — тут же отзывается Милуш, — главное, сам вернулся! — Да куда ему деваться, — фыркает Никола, ощущая порыв закатить глаза. Но Игорь на эту колкую ремарку не обижается, только лишь шире улыбнувшись, подхватывает его за запястье, притягивая к себе и накрывая колкие уста глубоким, пылким поцелуем. Милуш, замерев, опускает глаза, но и его вниманием альфа не обделяет — второй такой же полноценный и ласковый поцелуй достается и ему. «Интересно…а к родителям заехал?», — думает он, пока они проходят в избу, — «Надо будет спросить…попозже!». Не откладывая в долгий ящик, Игорь достает из аккуратно перетянутого тюка две красивые шубки, обитые по вороту лисьим мехом — та, что посветлее Милушу, а та, что темнее — Николе, каждому под тон волос. — Растратился только, — сетует Никола, цокая языком, — тулупы наши овчинные вполне хороши еще… — Спасибо, — тут же отзывается Милуш, потираясь щекой о мех, — очень красиво! — Это вы в них дюже хороши, — с удовлетворенной улыбкой отзывается Игорь. — Разговоры пойдут, что мы ходим в мехах, почти как царские омеги, — протягивает Никола, стягивая подарок и убирая его в сундук. — Да и пусть идут, — отмахивается альфа, — все равно злата к погребальному костру не прибить. «Ладно, не самое плохое, на что мог потратиться», — хмыкает Никола, — «Но, лучше бы, конечно, еще пару коров нам…». — То тоже верно. Так что, разобрались с туриловым племенем? Не будут больше покушаться на пограничные деревни? — Надеюсь, что нет. А может и придется поехать снова, побить недобитых, — вздыхает Игорь, притягивая к себя тарелку, — а может, попрошу Святослава оставить нас хотя бы на какое-то время, терем тоже надо отстраивать, руки нужны. «Да что такое это!», — с досадой думает Милуш, прикусывая губу, — «Этим альфам лишь бы повоевать!». — Не только же тебе отдуваться, — фыркает Никола, — так что уж коли большой войны не будет, пусть до осеннего объезда другие дружины берут на себя мелкие стычки. — Да, хорошо бы… А мне кажется, или как-то у нас в доме сладко липой пахнет? — игриво протягивает Игорь, проскользнув взглядом от одного омеге к другому. — Да… пахнет… — вторит Никола, переведя взгляд на Милуша. Тот, опустив голову, смотрит в стол, да красноречиво пылающие щеки и часто вздымающаяся грудь, испарина, выступившая на висках, выдают поднявшийся в теле жар. И кусок ему дальше в рот едва лезет, да и разговор он поддерживает невпопад. — Не хочешь прилечь? — нежно оскалившись, протягивает Никола, подхватывая его руку, а он, покорный своему желанию, не чуя под собой ног ступает по скрипящим половицам к печи, — А то ведь утомился накануне все намывать да готовить… — и тонкое подтрунивание обжигает, парадоксальным образом распаляя и уязвляя одновременно. Опустившись на печь, Никола тянет его на себя, смыкая руки на спине. «А он так смотрит! Смотрит на нас…», — обхватив лицо омеги ладонями, Милуш чувствует, как сердце учащенно, судорожно бьется, разливая по всему телу горячее волнение. И, повинуясь поднимающемуся в крови жару, он ложится телом на тело, ощущая, как его возбуждение мешается с чужим. Но того мало, того недостаточно, и хорошо, что Игорь недолго мучает его своим отстранённым наблюдением — подойдя к печи, скидывает рубаху, прислоняясь подле, задирая сарафан и оглаживая ноги от икр до бедер. — Ты так сильно потек… — шепчет альфа на ухо, сжимая и разводя его ягодицы, — течка начинается? «Вообще, через несколько недель должна была начаться», — слабо нахмурившись, думает Никола, наблюдая за тем, как Милуш, отведя голову к плечу, тянется к губам Игоря, — «Но…может, его приезд и спровоцировал ее?..». Они проводят почти бессонную ночь вместе, а утро едва ли дает передышку — догадка Игоря о начавшийся течке полностью себя оправдывает, и блестящий влажным, алчущим взглядом Милуш совершенно не намеревался выпускать своих любовников из постели. «Да уж», — и только спустя полтора суток помятый, взлохмаченный Никола с зевком осознал, что окружающий запах липы стал легче и мягче, — «Еще хлеще чем в тот раз…», — сев на постели, он растирает лицо руками, оглядывая лежащих подле него, — «Но больно быстро она закончилась, два дня всего…зато каких!». — Давай-ка ты пока не будешь выходить, ладно? — протягивает Игорь, окидывая свернувшегося клубком Милуша и подмечая неопределенную поволоку на голубых глазах, — полежи еще просто денечек… — Хорошо, — отзывается тот спустя паузу, не решаясь противоречить альфе, счастливый тем, что решение приняли за него. «И то верно, а то сбежит на лавку снова», — мысленно хмыкает Никола, наклоняясь к Милушу и оставляя на едва виднеющимся из-под простыни плече поцелуй. — Хочешь есть? — вопрошает он, получая короткий кивок головой, — А в баню попозже, да? — и ответом вновь служит кивок, — Отдыхай тогда, Лушенька… Я пойду, гляну, что там на дворе, — обращается он уже к Игорю, — а-то небось все на радостях побросали дела… А потом баню затоплю. — Хорошо, — кивает альфа, не торопясь собираться сам. «Не спит ведь», — думает Игорь, кожей ощущая напряжение в теле Милуша, — «Ладно, полежу с ним еще немного…». Так они лежат какое-то время, в течение которого он терпеливо выжидает, лишь мягко поглаживая плечо омеги сквозь ткань простыни. — Ты считаешь меня распутным? — наконец произносит Милуш вздрогнувшим голосом, выдавая то, что от дремы и сна он был бесконечно далеко. — Нет, — отвечает Игоря, давя на губах улыбку. — Все остальные считают, — тем же упадническим тоном отзывается Милуш спустя паузу. — Вот что ты придумываешь? — вздыхает Игорь, поглаживая сжавшиеся плечи: «Интересно, он после каждой течки так будет или все-таки привыкнет когда-то…», — Никто так про тебя не думает. — Ты это просто говоришь…чтобы утешить, — тихо возражает Милуш, — А я знаю, что считают. Пусть не все, но немало кто… «И ведь они правы…», — он прикусывает дрожащие губы, — «Только он на пороге появился, а у меня течка…и как я в ней себя вел…ох, стыдно думать даже! Все мне мало!» Воспоминания бурной течки слишком интенсивны, травят сладким ядом — отринуть их он не в силах, и каждый миг воскрешает перед глазами то, о чем невозможно не думать. … Игорь оставил их совсем ненадолго, лишь чтобы принести свежей воды, но он, преисполненный желанием, не желал никакой передышки, и от того, лизнув Николову шею, перебрасывает ногу через его бедра, со стоном опускаясь на омежий член. — Ненасытный… — мягко усмехается утомленный Никола, укладывая ладони на его бока. А он отвечает ему расслабленной, растопленной истомой улыбкой, продолжая мягко двигать бедрами, разжигая свое и чужое наслаждение. И за ним он пропускает скрип двери и половиц, реагируя только на обдавший свежестью аромат осоки. — Такой ты красивый… — шепчет альфа, устраиваясь сзади и прижимаясь животом к спине, упираясь столь желанным возбуждением в его поясницу, — такой хороший… Хочешь еще? Не вполне осознавая смысл и суть вопроса, он лишь стонет в ответ, заерзав, одной рукой сжимая ладонь омеги на своей талии, а другой накрывая пощипывающую соски руку альфы. Ладони Игоря ласкают, спускаясь от груди к животу, захватывают член, пока наконец не касаются ягодиц, и, распахнув глаза, Милуш не ощущает, как к члену Николы внутри добавляет палец альфы, что толкается и растягивает сочащиеся влагой нутро. Прикусив губу, он порывисто оборачивается, но ласковый, родной взгляд успокаивает и следующий за ним поцелуй расслабляет, позволяя ощутить от смешения движений внутри новый оттенок удовольствия — острый, жгучий, желанный Повинуясь ладони, ласково надавливающей меж лопаток, он опускается на груди Николы, позволяя Игорю уложить ладони на бедра. Второй член толкается внутрь, входя в него медленно, плавно, распирая до сладкой судороги… Глухо всхлипнув, Милуш вцепляется руками в рубаху альфы, сжимая ее почти до треска ниток. — Знаешь… Дед мой, он всегда, с самых малых ногтей строжил, не дай Боги подарок мне кто из альф принесет, или задержусь с кем на минуту лишнюю, даже с омегой. Папуля всегда сетовал, обижался, что он так ко мне, ведь я ничем честь семьи не порочил, примерно всегда себя вел… А теперь думаю, что прав он, выходит…видел во мне что-то вот такое… — он спотыкается, ощущая как в груди болезненно колет, — вот и держал в строгости…знал, какой я на самом деле… — Держал значит в строгости, а ты все равно распоясывался, распутный на самом деле? — шутливо протягивает Игорь, но слова оборачиваются эффектов далеким от желаемого — и без того дрожащее лицо Милуша искажается в горячих, горький слезах. «Ох, какой же он рева», — мысленно вздыхает Игорь, — «Я и успел забыть, какой к любому слову чуткий…». — Полно тебе, Милуш, даже если распутный, — обхватив лицо омеги, он притягивает его ближе, — то все равно, самый любимый, — он касается поцелуем соленых щек, — самый нежный, самый красивый. И только наш! «Пусть поплачет», — думает Игорь, спокойной поглаживая дрожащую спину, — «Его слезы — что вода…больше прольются, спокойней станет». Он позволяет Милушу выплакаться, не торопя и не раздразнивая новыми репликами, лишь время от времени касаясь поцелуем темени. — Ты заехал к моей родне? — наконец произносит омега, утирая глаза запястьем. — Да, — отзывается Игорь, с радостью переменяя тему, — Познакомился, радушно они меня приняли, насилу из-за стола встал. И тебе гостинцев передали, я в сундук твой положил, поглядишь, что там! — Спасибо, — выдохнув, Милуш прикрывает глаза, испытывая толику смягчающего горечь облегчения: «Хотя бы с этим в порядке все…». Умостившись поудобней, он вновь утыкается в грудь альфы, утешаясь и мягкими поглаживаниями сильных рук, что продолжают бродить по его спине. — Я…я скучал по тебе, — наконец тихо произносит Милуш, ощущая, как сердце замирает, лишая возможности даже сделать вздох. — Что? — но, к его несчастью, Игорь не расслышал за этим шёпотом конкретных слов. — Я говорю… — Милуш запинается, — что скучал по тебе, — он поднимает к лицу альфы покрасневшие глаза, ощущая, как горящее смущение перемешивается с горько-сладким, мучающим сердце чувством. Игорь рядом, близко, совсем не злится на его слезы, утешает и обнимает, но вдруг это просто добродушное милосердие? Вдруг для своего альфы он нелеп и смешон, и тот лишь хорошо скрывает свое раздражение? Или еще хуже того — и раздражения никакого не испытывает, а все, чем он может привлечь — той самой течной распутностью, что попеременно меняется стыдливым смущением? — И я по вам скучал, — с улыбкой отзывается Игорь, наклоняясь к его губам легким поцелуем, — Думал, как вы тут, в здравии ли, не обижает ли кто… «По нам…», — думает Милуш, прикрывая глаза, — «Значит, и по мне тоже?..». — Наплакался, и глазки красные, — и еще пара поцелуев достаются его припухшим векам, — и голова болит небось? — Немного, — вздохнув, признается Милуш, с удовольствием принимая прикосновения желанных губ и к горящим вискам. И Игорь остается с ним пока он не засыпает окончательно, а после тихо поднимается, накрывая расслабившееся наконец тело простынью. «Да… и рубашку даже успел вышить», — думает альфа, улыбаясь уголками губ, ловя пробегающее в груди тепло, — «Ждал…». Пригладив спутанные волосы, Игорь оставляет Милуша отдыхать. И тот спит целый день, не просыпаясь и к вечеру, когда его домашние уже возвращаются в избу. — Как он сегодня? — вопрошает Никола, сбрасывая с уставших ног лапти. — Как обычно, — вздыхает Игорь, — правильно мы его дома оставили… Думаю, ночь переспит и полегче будет. — Плакал? — уточняет омега. — Да, все сетовал, что распутный… — усмехается Игорь, — Ничего, успокоился. Как в тот раз, завтра легче ему будет. «Ох, надеюсь», — хмурится Никола, — «Быть может, переборщили мы…но мочи было нет сдерживаться, такой он…в течку с ним все хочется сделать и разом! Да и ему тоже всего и разом хочется, что уж там!». Погрузившись в задумчивость, он барабанит пальцами по стене, не сразу замечая, как подкравшийся со спины Игорь, укладывает ладони на его талию, зарываясь носом в волосы. — Тебе мало что ли было? — он приподнимает бровь, ощущая, как поглаживая альфы становятся все более интенсивными, а пальцы собирают юбку, забираясь под подол: «Течка быстро закончилась, наверное, его гон еще не полностью спал…». — Тебя — да, — шепчет Игорь. «Ладно, жалко, что ли…», — хмыкает Никола, разворачиваясь лицом к мужу и закидывая руки на шею. — Может, в баню уйдем? — тихо добавляет он, когда Игорь наконец отрывается от его губ, спускаясь цепкими прикусами по шее, — А то разбудим, а ему отдохнуть надо, и попаримся потом заодно… — Давай… И, не дав Николе опомнится, альфа подхватывает его на руки, понукая обхватить поясницу ногами, и выносит из дома на руках, в таком виде и донося до бани. — Что ты за кобель ненасытный такой, — вздыхает он, когда, усевшись на лавку, Игорь оставляет его на своих коленях, в пару ловких движений стягивая сарафан. Впрочем, сетует он скорее для острастки, сам протягивая ладони к завязкам на штанах альфы, — Два дня с течным омегой кувыркался, да все мало! — Чего сразу кобель, — миролюбиво отзывается Игорь, с удовольствием сминая его худосочные ягодицы, — ни по каким чужим дворам не шарился, только о своих омегах думал!.. Конечно, соскучился по вам! — Да? — усмехается Никола, и, подхватив подбородок альфы, задирает его лицо, заглядывая в глаза, — и что же ты о нас думал? Представлял, как мы тут без тебя милуемся и горя не знаем? — И это тоже, — карие очи темнеют, наливаясь возбуждением. — А что еще? — протягивает Никола, опуская ладонь к окрепшему мужнему возбуждению и сильно, почти что боли сжимая, прокручивая. — Хочешь услышать? — хрипло отзывается Игорь. — Да, — хмыкает Никола, не отнимая одной ладони от лица мужа и продолжая смотреть глаза в глаза, пока другая скользит по члену. — Вспоминал, как сладко тебя целовать, — произносит Игорь, сомкнув одну руку на талии омеги, а другой сжимая ягодицу, отводя в сторону и касаясь пальцами повлажневшего отверстия, — и как сладко, когда ты целуешь, как вкусно пахнешь… — А Милуша вспоминал? — протягивает Никола, прикусывая губу и сам подаваясь вперед, навстречу оглаживающим пальцам. — Да, — кивает Игорь, разворачивая лицо и прикусывая его пальцы, — вспоминал. Какой он мягкий, податливый, охочий… Хмыкнув, Никола обхватывает лицо альфы, впиваясь губами в губы поцелуем скорее кусающим, нежели ласкающим. Слияние их выходит резким, даже грубоватым, но то только распаляет любовников — и в глубоких, резких толчках, пылких поцелуях удовольствие приходит быстро, накрывая обжигающей волной. «Повязал же еще, зараза!», — цыкает Никола, прикусывая губу в протяжном стоне. Игорь, крепко сомкнув руки на его спине, прижимает к себе, не позволяя отстраняться, разминая большими пальцами ноющую от распирающего нутро узла поясницу, — «Но, кажется, все по-прежнему», — размышляет он, откидываясь на грудь мужа и позволяя себе обмякнуть, — «Так же, как было, когда он уезжал…». — О чем задумался, Колокольчик? — ласково протягивает Игорь. — О делах да о работе, не все же о постельном думать, — хмыкает Никола, болезненно-мстительно прикусывая кожу на груди альфы, оставляя глубокий след от зубов, — а колокольчики на коровах, понял? В ответ Игорь, коротко поморщившись, лишь касается поцелуем его лба. Но то самое по-прежнему меняется куда быстрее, чем Никола мог бы предположить. «Пахнуть он что ли иначе стал?», — спустя несколько седмиц подмечает он, зарываясь носом в волосы Милуша. Он делает несколько глубоких вдохов, прикрывая глаза и сосредотачивая все внимание на ощущениях. И в правду — в наизусть знакомый запах, в котором липа прочно сплелась с осокой и крыжовником, вплетается новая нота — мягкая, молочная, пока что еще едва ощутимая. — Щекотно, — Милушу склоняет голову к шее, стремясь увильнуть, — ну чего ты, пусти меня… «И чувствительнее», — мысленно добавляет Никола, — «Хм… И бусы на нем плотнее стали сидеть!». — Ты чувствуешь, что у Милуша запах изменился? — вопрошает он у Игоря, когда они остаются наедине. — Честно говоря, нет, — хмурится тут, — но быть может… «А вообще-то, ему бы как альфе заметить первым», — не без самодовольства думает Никола, выразительно приподнимая брови. Муж отвечает ему мягкой улыбкой, без слов разводя руками — мол, мог и упустить. Но, направленный Николой, он действительно замечает разницу, дивясь, что не подметил ее раньше. — Сходи к лекарю завтра, — произносит Игорь на следующее утро, пока Милуш собирается. — Ты думаешь? — замерев с гребнем в руке, омега переводит взгляд с одного родного лица на другое. — Никола вон даже первее меня унюхал, — улыбается Игорь, поглаживая его щеку, — уже почти луна прошла с течки, пусть поглядит тебя! Зардевшись щеками, Милуш кивает, обнимая альфу и утыкаясь тому в грудь. Сердце заходится волнительной трелью — сам он, не желая расстраивать себя попусту, в этот раз стремился отнестись к прошедшей течке спокойней, чем к предыдущей, и от того теперь был взбудоражен пуще прежнего. И действительно, он стал куда более сонливым, но списывал то на усталость, а во всем прочем ощущал себя как обычно. Последовав указанию альфы, он тем же днем идет к лекарю, позволяя ощупать свой живот, покорно мочась на пшеницу. Итог закономерен — Милуш, зардевшись щеками, приносит в дом счастливую новость. Переступив порог, он даже слово не успевает вымолвить — все ясно по его лицу, часто вздымающейся в волнении груди. Поднявшись из-за стола, Игорь делает шаг к нему, а Милуш — еще несколько навстречу, вплывая в крепкие руки, что с легкостью подхватив, кружат вокруг себя. Никола, замерев, ловит взглядом преломившийся луч закатного солнца, что освещает взлетевшую золотую косу, светлую ткань сарафана, отражается в горящих глазах. В этот миг счастье, исходящее от Милуша, ощущается им почти физически, укалывая до крови толстой иглой куда-то глубоко-глубоко в грудь, в самые закрома сердца. — Радость наша! — Игорь зацеловывает горящие счастливым смущением щеки, — теперь есть тебе надо хорошо, а Нурсула попроси, чтобы не нагружал тебя сильно, пусть еще кто-то в помощь будет! — Ничего…справлюсь, Нурсул и так мне мало что поручает… — скромно отзывается Милуш: «Ох, но и правда ведь, он сам со дня на день разродится, еще и двумя…», — только бы не сглазил никто теперь!.. — Это у Николы бы сразу все углядели, а ты у нас дородный, живот не сразу заметят, походишь спокойно, — поставив его на место, отзывается Игорь, не замечая промелькнувшей на лице Николы тени. Опустившись на колени, он обхватывает бедра Милуша, касаясь его живота поцелуем. «Ох!», — уложив руки на его плечи, омега счастливо улыбается, переводя взгляд на Николу и замирая — тот смотрит прямо на него, и он успевает поймать в родных глазах смутный блик. Однако Никола никак на реплику альфы не реагирует, и дальше разговор идет своим чередом — о всех грядущих переменах, о том, что теперь им уже точно стоит переехать в большую избу, и о том, что действительно стоит оставить новость в круге семьи, поберечь от чужих ушей и досужих сплетников. «Ох… радостно конечно, но вдруг… вдруг мысли тоскливые к нему приходят?», — с волнением думает Милуш, то и дело кося взгляд в сторону второго омеги, — «Он же тоже так хотел ребенка…». Но тот не выдает никаких негативных чувств, наверное, более всех из них троих сохраняя привычное себе деловитое спокойствие. — Ты не обижайся на него, — тихо произносит Милуш, подхватывая ладонь Николы в свою, когда они остаются наедине, — он не подумал просто! — Да что на дурака обижаться, — хмыкает тот, разворачиваясь к нему, — Игорь часто сначала говорит, а потом думает, да и кроме того… разве не правда? Из нас двоих дородный и плодовитый только ты. «Хорошо правдивое слово, да все равно, не всякое надо молвить», — качает головой Милуш, — «Пусть и не хотел обидеть, все равно…», — Как ты думаешь, кто будет? — в конце концов произносит он, не решаясь выразить своего робкого, сентиментального сочувствия, вполне обоснованно полагая, что только раздражит им Николу. — Пусть будет омега, — улыбается тот, — красивый, на тебя похожий. «У них с Игорем будет красивый ребенок…очень красивый», — думает он, поглаживая живот сквозь ткань сарафана, — «Не то что со мной. Так рад был…да, он ведь всегда тоже хотел ребенка, хотя и говорил мол, не важно, все равно…а хотел, как глаза вчера загорелись!». — Не много ли тогда у нас омег будет? — улыбается Милуш. — Ничего, с Олесем бы подружился да с Аленой, и может, Нурсул еще принесет… Вот и будут все вместе общаться да ладить, не лишнее. — Ты что, сейчас о выгоде думаешь что ли? — шутливо хмурится Милуш. «Да и об этом подумать не лишнее…в ближнем окружении к царской семье сыто да тепло, нам, можно сказать, просто повезло, что все так сложилось, не стоит этим разбрасываться!», — думает Никола, утыкаясь носом в шею омеги. За запахом осоки и липы с молочной примесью крыжовника уже почти не ощущается.