Тот самый вечер

Звуки смеха, шипения газировки, стука игральных костей друг о друга, чавканья ароматной пиццей и разгорячённых споров сливались в шум, который хоть и был раздражающим, но вызывал в сердце тёплое ощущение спокойствия. Ребята сидели в гостиной Евгения. Снежана заняла одно из мягких кресел и потягивала из трубочки фруктовый лимонад, наблюдая за Яной, которая расположилась на ковре у её ног и набивала рот жареным картофелем, совмещая это с ругательствами в сторону сидящего напротив Фабиана, не отстающего в поедании всего, что попало под руку. За неразборчивым спором двух людей, что не подавились только благодаря Господу Богу и какой-то матери, наблюдал сам хозяин квартиры, на приоритетных правах занявший место на диване. Игра в «Монополию» на время была приостановлена, пока друзья выясняли, сколько должны друг другу денег, и Женя в ожидании мог лишь скучающе вздохнуть и покрутить в руках стакан с лимонадом, хотя ещё нужно было доказать, что лимонада в этом напитке было хотя бы столько же, сколько алкоголя. — Ну вы ещё долго? Когда мой ход? — протянул Женя, суровым, даже немного родительским взглядом проходясь по лицам друзей. — Не суети, Евгеш. Видишь же, глупая женщина циферки сложить не может. За такой язвительный и до блеска остроумный ответ блондин сразу же получил шлепок по торчащей из-под кофейного столика ноге. Его удивлённый вопль преобразился в хохот за считанные доли секунды, когда он увидел возмущённую и рвущуюся в бой Яну, которую всеми силами сдерживала её девушка, вцепившаяся в растянутый свитер. Драки так и не случилось. Девушку-оборотня под руководством ведьмы изгнали в спальню, Фабиана наказали походом в ванную, а Евгений смог наконец спокойно выдохнуть и прибрать гостиную в тишине. Мусорное ведро было переполнено, поэтому ему пришлось в ряд составить несколько крепко связанных пакетов у входной двери. Он очень надеялся, что за ночь эта гора мусора не успеет заполнить весь его дом зловонными ароматами, ведь этим вечером не хотелось уже выходить никуда. Выпитый алкоголь протестовал против любых активных действий, ударяя в голову с каждой минутой тишины всё сильнее. Женя ещё раз оглядел комнату, которая теперь выглядела почти прилично: не хватало только пропылесосить, сдвинуть немного мебель, вернуть пледы и подушки по местам... Да, далековато до идеала. Он мотнул головой, отбрасывая мысли о наведении чистоты к проблемам завтрашнего дня, и решил приоткрыть окно. Зимний ночной ветер порывом ворвался в комнату, заставляя поёжиться от мелких колючих языков холода, объявших разгорячённого тёплым вечером и горячительными напитками Евгения. С тихим бурчаньем он отшатнулся от окна, но когда немного привык к морозу, ощутил освежающее влияние кислорода. Спёртый воздух, в который въелся запах пиццы, табака и человеческих тел в количестве четырёх штук, сейчас казался губительным и вызывал лишь мигрень. Спустя несколько минут от него не осталось и следа, в комнате обосновалась свежая прохлада, гармонично сочетающаяся с тишиной. Женя прикрыл глаза и прислушался к своим мыслям, ощущениям, задумался о том, как прошёл этот вечер, как он скучал по друзьям, сколько нового они ему рассказали, вспомнил, как они сегодня выглядели, как смеялись, как звучал их смех, как звучал его смех, как выглядел он, как он смотрел на него. — Эй, ты чё? Приход словил? Ехидно-нахальный голос прозвучал без капли действительного переживания. Фабиан вроде только выполз из ванной, что доказывали влажные кончики его белоснежных волос, прилипающая к телу растянутая пижамная футболка и висящее на плече полотенце, но в его зубах уже красовалась зажжённая сигарета. Женя осуждающе окинул эту картину взглядом и по-родительски закатил глаза. — Я только проветрил, а ты опять всю гостиную провоняешь? Спать здесь как? Фабиан раздражённо цокнул языком, демонстрируя неприязнь к подобным нравоучениям. Однако с показательной неспешностью он придавил сигарету к потёртой пепельнице на столике, двигаясь преувеличенно вальяжно, и сразу, как закончил, сбросил маску хвастовства и обхватил себя руками — плечи сжались, спина выгнулась, как у продрогшего кота, и Жене даже показалось, что он мог разглядеть бугорки мурашек на его бледных руках. — Ты со своим проветриванием заканчивай. Убьёшь меня ещё. Евгений уже открыл рот, чтобы бросить в ответ очередную едкую фразу — слова вертелись на языке, горячие и колкие, но в последний момент он передумал. Молча, с глухим стуком, он захлопнул створку, отрезая комнату от ночного ветра. Повернулся медленно, почти нехотя. Его взгляд снова нашёл лицо друга, и они оба замерли. Возникла та особая, вязкая, словно патока, тишина, в которой слишком громко звучит собственное дыхание и слишком явно чувствуется вес невысказанного. Впервые за этот вечер они остались одни. Впервые с того разговора. Тяжесть этого молчания стала физически ощутимой, она давила на виски, и так пульсирующие от нарастающей мигрени. Нужно было что-то с ней сделать. Избавиться, отодвинуть, заглушить, пусть даже на время. Евгений провёл ладонью по лицу, словно от усталости, а на деле пряча глаза, в попытке прервать неловкость. — Ладно, — голос сорвался и прозвучал хрипловато. — Я пойду в душ. Голова раскалывается. Он сделал несколько шагов и остановился, не достигнув коридора. Уставившись в пространство где-то за его плечом, Женя больше не смотрел на Фабиана. — Диван разложишь? — фраза вылетела как что-то само собой разумеющееся, давно заведённый порядок, но теперь в ней слышался не ритуал, а тяжесть, поручение. Ещё одно напоминание о ролях: хозяин и гость. Даже если этот гость — уже давно почти что сожитель. Не дожидаясь ответа, кивка или взгляда, Евгений развернулся и вышел в коридор. Дверь в ванную щёлкнула, а вскоре её заполнил нарастающий, шипящий шум воды. Фабиан остался стоять посреди комнаты, где тишина после ухода единственного источника тёплого дыхания стала ещё гулче. Его взгляд медленно скользнул к знакомому дивану — тому самому, что он раскладывал бессчётное количество раз. Поручение, брошенное на ходу, отозвалось в нём эхом, а затем отразилось от каждой поверхности внутри него и осталось щекочущим чувством где-то под лёгкими. Оно подтверждало всё, что он чувствовал: он знает, где лежит чистое бельё, как отодвинуть журнальный столик, чтобы было удобнее, он знал каждую пружину этого дивана, точный угол, под которым нужно потянуть сиденье, чтобы оно разложилось без скрипа. Сколько раз он проделывал это? Десятки. Сотни. Он был здесь чаще, чем в своей съёмной квартире, их жизни были сплетены бытом, общими завтраками и немой договорённостью оставлять запасные ключи в корзинке сломанного велика на лестничной площадке. Он мог найти соль в шкафу на ощупь и знал, какая половица по пути в ванную скрипит. Но эта квартира никогда не была его домом. Это была территория временного гостеприимства, которым он был бы и рад пользоваться, только вот чёрствое сердце проявляло невиданную ранее чуткость и воротило нос от ощущения «одолжения». Он отчаянно хотел чувствовать себя своим, чтобы это чувство «своего» перестало ему лишь мерещиться, а сопровождало и согревало его всё время, что он находится в этой квартире. А теперь… Теперь ему, кажется, стоит забыть и о сладких миражах. Тот разговор перечеркнул всю ту безмолвную идиллию. Он, глупый инфантильный подросток, пересёк ту невидимую черту, и теперь даже этот отработанный до автоматизма жест — расстилание дивана — ощущался как издевательство. Он расправлял простыню, которая уже никогда не будет ему по-настоящему принадлежать, на ложе, которое после этой ночи, возможно, для него больше не раскроют. Мечта о том, чтобы когда-нибудь вновь услышать уставшее, но такое привычное «оставайся, не уходи» и понять, что это не просто вежливость, теперь казалась не просто призрачной, а навсегда похороненной под тяжестью его собственных неверно выбранных слов. Поток воды собирался из множества маленьких капель, а затем вновь разбивался о кафель, тщетно пытаясь заглушить хоть на мгновение тяжёлые мысли. Евгений прислонился лбом к прохладной плитке, позволяя тёплым струям омывать затылок и скатываться градом по напряжённой спине. Алкогольная мгла смешивалась с начинающейся мигренью, образуя туманную пелену, сквозь которую проступали лишь обрывки сегодняшнего тёплого вечера, когда можно было сделать вид, что ничего не произошло. Тот разговор. Он вертелся в голове бесконечной, нестройной каруселью. Слова, сказанные и так и не прозвучавшие, жесты, паузы, взгляды, выражение его лица — всё спуталось в клубок, из которого не вытянуть ни одной ясной нити. Не было определённости, только смутное, тошнотворное волнение, будто он сделал шаг вперёд в полной темноте и теперь не может понять, стоит ли он всё еще на ногах или уже летит вниз по бездонной расщелине. Он сжал веки, но за ними не было ясности, только водоворот сожалений и вопроса: «Зачем я вообще заговорил?». Фабиан остался стоять посередине комнаты. Его взгляд скользил по дивану, который он так старательно расстилал, и по двум подушкам, лежавшим рядом. Мысль о вынужденной близости вызывала приступ паники. Может, на полу? Или в кресле, свернуться калачиком? Ему было не привыкать спать в условиях класса «минус». Но кресло было подходящим для сна разве что Яны в собачьей форме; Фабиан со своими габаритами мог занять лишь положение сидя, а располагаться на полу, который нуждался во влажной уборке после вечерних гуляний, было опасно для свежевыстиранного постельного белья. Юноша вздохнул, смиряясь с неизбежным, и лёг, стараясь занять как можно меньше места. Он прижимался к спинке и пытался унять предательскую дрожь в пальцах. Фабиан не помнил, чтобы хоть когда-нибудь до такого жалкого состояния его доводил страх перед своими собственными чувствами, от чего злился на себя ещё больше. Журчание воды в ванной стихло, сменившись тишиной, а затем — скрипом двери и половиц. Фабиан зажмурился, но шаги приблизились и замерли рядом. По комнате разнёсся запах влажного полотенца, геля для душа с ягодными нотками и аромат стандартного мужского шампуня, который в сочетании с присутствием в комнате Жени кружил голову не хуже алкоголя. — Ты чего к стенке прижался? — голос Евгения прозвучал негромко, но в тишине, нарушаемой только приглушённым фильмом из комнаты девушек, можно было расслышать каждое слово. — Места же полно. Притвориться спящим у Фабиана не вышло. Рыжий слишком хорошо знал, как тот спит. И это точно не было похоже на забитого в угол мышонка, скорее, на сияющую во всей красе огромную звезду, которая занимала собой всё имеющееся пространство. — Мне и здесь нормально, — буркнул Фабиан, не поворачиваясь, всем телом излучая напряжённое нежелание продолжать обсуждать неловкость этой ситуации. — Нормально, — с лёгкой, едва уловимой, но колючей издёвкой повторил Евгений. — Боишься, что на Луну выть начну? Он присел на край дивана, стянул полотенце с оголённых плеч и принялся неторопливо промакивать влажные волосы, уделяя внимание каждой рыжей пряди, ведь ему не хотелось потом выжимать подушку от воды. А когда наконец закончил с просушиванием и собрал волосы в лёгкую косу, как бы между делом продолжил, не дождавшись ответа: — Или это потому что я нравлюсь тебе? Эта фраза, произнесённая таким тоном — дразнящим, испытующим, будто проверяющим на прочность, — обожгла, как расколотый нож, прижатый к горлу. Фабиан резко сел. — Что? — его голос дрогнул. — Для этого всё и было? Ты поэтому не отменил встречу, сказал мне всё равно приходить даже после этого разговора? Чтобы до меня докопаться? Посмеяться? Женя, что всё это время протирал стёклышки очков краем шорт, обернулся. Насмешка с его лица исчезла, сменившись усталым и серьёзным взглядом. — Нет. Просто поговорить хотел, — он почти перешёл на шёпот, словно боялся, что их подслушают. — Но сейчас... Ты точно уверен, Фаб? Что я тебе нравлюсь... так? Может, ты всё перепутал? Может, это просто... от... от привычки? Каждое слово било точно в цель, в ту самую больную точку сомнения, которую Фабиан годами подавлял. «Просто привычка». Это было унизительнее прямого отказа. — Я ничего не перепутал, — почти рыча выдавил Фабиан, чувствуя, как сжимается горло. — Я знаю, что чувствую. И это не про удобство. И не хочу я быть просто твоим... сожителем. Другом. Понимаешь? Он ждал отпора, отступления, неприязни, ненависти. Но хозяин квартиры, чьи глаза в темноте походили на два чёрных блестящих омута, не отводя взгляда, медленно проговорил: — Для меня наша дружба — всё. Я не хочу её терять. Но ты говоришь о чём-то другом. О чём-то, чего я, может быть, даже не понимаю. — Он сделал паузу, и в его голосе прорвалась тихая, молящая беспомощность. — И ты так в этом уверен... Ну вот и докажи, что это не так. Докажи, что это не просто дружба. Или привычка. Что это... настоящее. Фабиан замер, будто парализованный. Весь мир сузился до этого дивана, до сладкого свежего аромата чужого тела, до выбившихся из хлипкой причёски рыжих локонов, до такой простой, но загадочной тату на виске, до нескольких сантиметров, разделяющих двоих, до лица Жени в полумраке, которое сейчас было не насмешливым, а потерянным. Что Фабиан мог ему доказать? Что он смел сделать здесь и сейчас, когда за стеной готовятся ко сну девочки, а между ним и человеком напротив — годы дружбы, ставшие вдруг хрупкими как стекло? Он чувствовал себя в ловушке из собственных чувств и этого нелепого, жестокого «докажи». — Ты с ума сошёл, — прошептал он сдавленно, и в его голосе звенела всеобъемлющая злость. — Как я могу это доказать? Это же не теорема. Это чувства. Ничего я тебе доказывать не буду. С этими словами он повалился на бок, уперевшись взглядом в спинку дивана и натянув одеяло до подбородка. Жест был детский, при других обстоятельствах даже смешной, но сейчас вампир не мог сделать больше ничего другого, что не угрожало бы целостности тела его рыжего друга. Наступила тяжёлая, густая тишина. Евгений тяжко вздохнул, погасил свет и лёг на своей половине. Между двумя юношами на небольшом старом диване появилась целая пропасть. Фабиан лежал, не двигаясь, стараясь дышать как можно тише, создавая видимость сна. Прошло около часа. Всё это время он проваливался в беспокойную отрывистую дрёму, а затем снова мучился, не имея возможности даже повернуться на другой бок. Вдруг он почувствовал, как матрас едва заметно качнулся. Осторожное движение, тихий шорох ткани. И вот через мгновение он ощутил вдоль позвоночника трепетное, едва ощутимое прикосновение. Тепло спины Евгения, не наваливающегося, а просто... приблизившегося, устранившего эту невыносимую пустоту между ними. Фабиан замер, сердце колотилось так, что, казалось, его грохот слышно в тишине. Он не смел пошевелиться, боясь спугнуть этот интимный, двусмысленный и такой мучительный жест. Он не стал ответом. Он стал... новым вопросом, заданным кожей, теплом, молчаливым сокращением дистанции. Ответа на который не было. Фабиан мог только лежать и чувствовать, как жар от чужого тела медленно прожигает ткань его футболки и растекается под кожей, смешиваясь со страхом, надеждой и полной, оглушающей неопределённостью.