Холокост

Тишина в классе 1-А была оглушительной. Даже Бакуго притих, уставившись на доску, где всего секунду назад Шото Тодороки своим обычным монотонным голосом озвучил выбранное им геройское имя. «Холокост». Айзава-сенсей, завернутый в спальный мешок, медленно, словно нежить, приподнялся над столом, для прямого и несомненно испепеляющего взгляда на собеседника. Его красные глаза, полные беспросветной усталости нового уровня, уставились на Шото. —Тодороки, — голос учителя звучал хрипло и безжизненно. — Объясни. Логически. Без эмоций. Почему? Шото стоял, сохраняя ледяное спокойствие. Внутри у него все оборвалось. Он знал, что что-то не так, но не мог понять что именно. Но внутренне он готовился. Только пока не понятно к чему. —Это сочетание двух ключевых аспектов моей силы, — начал он, четко выговаривая. — «ХОЛОд» от моей ледяной половины и «КОСТер» от огненной. «Холокост». Это символизирует синтез и преодоление внутреннего конфликта. Я не хочу быть ни «Шаровой молнией», ни «Испепелителем», как предлагал отец, ни чем-то, связанным только с одной из сторон. В классе раздался тихий гул. Мидория бормотал что-то себе под нос, листая невидимые страницы энциклопедий в своей голове. Урарака побледнела. Иида замер с поднятой рукой, его внутричерепные моторы дымились от попытки сформулировать корректный протест. —Костёр — хорошее слово! — вдруг выкрикнула Ашандо, пытаясь поддержать друга. — И холод — тоже! Но вместе... Тодороки-кун, ты не слышал про... ну... Вторую мировую? —История не была моим лучшим предметом, — честно признался Шото. —Я был сосредоточен на тренировках. Из ряда донесся приглушенный хрип. Все обернулись. Бакуго Кацуки, пунцово-красный, держался за живот, из его горла вырывались странные клокочущие звуки. Он пытался сдержать хохот, и это выглядело так, будто он сейчас взорвется в прямом смысле этого слова. —ХОЛО-КОСТ! — наконец вырвалось у него, и он, не сдержавшись, грохнулся со стула на пол, во всю избивая кулаком пол. — А-А-А! ИДИОТ! ПОЛНЫЙ АБСОЛЮТНЫЙ ДЕБИЛ! ТЫ НАЗВАЛСЯ В ЧЕСТЬ ВЕЛИЧАЙШЕЙ ТРАГЕДИИ XX ВЕКА, ДУМАЯ ПРО КОСТЕР В ЛЕСУ! А-А-А-ХА-ХА-ХА! Осознание, тяжелое и леденящее, стало медленно спускаться на Шото. Он посмотрел на лицо Мидории, полное паники и жалости. На шокированное лицо Момо. На закрытые ладонями глаза Кодзи. —Мне... нужно его сменить, — тихо проговорил Шото. —Поздно, — простонал Айзава, снова опускаясь в спальный мешок. — Документы уже ушли в Комиссию Героев для первичной регистрации. Также прошло несколько дней, поэтому его скорее всего уже утвердили... Я думал, ты шутишь, когда это предлагал. Все думали, что ты шутишь. Так за Шото Тодороки навсегда закрепилось геройское имя «Холокост».

***

Первый публичный выход под новым именем стал для Шото эквивалентом прогулки по раскаленным углям босиком. Небольшое происшествие в центре Мусатафу: сбежавший вор с квирком «липкие пальцы». Шото и Мидория были в то время как раз поблизости. Шото приморозил преступника к стене аккуратным ледяным столбом. Всё было профессионально, быстро, эффективно. А потом подошли репортеры. «Молодой герой Деку справился блестяще с задержанием! — улыбалась журналистка, сунув микрофон Мидории. — А человек рядом с вами... это... новый напарник?» Мидория, весь красный, замялся. «Э-э-э... это мой однокурсник из U.A., герой... герой...» Шото вздохнул и шагнул вперед, демонстрируя геройский жилет с вышитым на груди геройским именем. —Холокост, — произнес он, глядя куда-то поверх головы камеры. — Я герой Холокост. Лицо журналистки застыло. Оператор за кадром незаметно поперхнулся воздухом. —Кхмм... сильное имя. Навевает... мысли о... очищающем огне? —И-и.. об абсолютно новом начале, — кивнул Шото, радуясь только что найденному в его голове логическому обоснованию. Вечером в новостях был сюжет: —Юные герои пресекают ограбление! Герои Деку и... Холокост на страже порядка!.. Под видео в соцсетях мгновенно разгорелась дискуссия: [Это кто-то неудачно пошутил?] [U.A., вы что творите?] [А вообще, если вдуматься, холод + костер... ребята, он просто инженерный гуманитарий.] [Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! ЭТОТ ДВУМОРДЫЙ МЕНЯ В МОГИЛУ СВЕДЁТ А-А-ХА-ХА-ХА!!] [Кач-чан, разлогинься пожалуйста (>︿<｡)]

***

И конечно после такого события, новое имя сына не могло пройти мимо Старателя. Было позднее утро и он просматривал свежий выпуск геройского журнала, где мельком упомянуты "Перспективные первокурсники U.A.". Его взгляд скользнул по тексту. И замер. Строка: "...среди них выделяется Шото Тодороки, сын Героя Номер Один, с мощным квирком «Полужар-полулед». Юноша уже заявил о себе, выбрав вызывающее и запоминающееся геройское имя — Холокост." На лице героя не дрогнул ни один мускул. Он медленно, с тихим скрипом страниц в руках, отложил журнал. Его огромные пальцы оставили на глянцевой бумаге едва заметные вмятины. Стадия 1: Отрицание. —Опечатка, — глухо произнес он в тишину кабинета. — Глупая опечатка. Редакторская халтура. Он взял планшет, открыл официальный реестр зарегистрированных геройских имен стажеров. Ввел: «Тодороки Шото». Поиск. На экране появилась карточка. Фото сына с каменным лицом. И крупным подзаголовоком: ГЕРОЙСКОЕ ИМЯ: ХОЛОКОСТ Зрачки Старателя сузились до размеров булавочных головок. Он ткнул в экран пальцем, будто пытаясь стереть буквы. Потом перезагрузил страницу. Карточка обновилась, но имя не изменилось. —Электронный сбой, — сказал он уже себе, но в голосе появилась первая, тонкая трещинка. — В Комиссии героев компетентные клерки. Они не могли... Это невозможно. Стадия 2: Гнев. Трещина расширилась и обрушилась плотиной. ПЛАМЯ, яростное, багровое, взметнулось от его плеч до потолка, не касаясь, но опаляя воздух вокруг. Стол задымился в том месте, где лежала его рука. —КАК. ОН. ПОСМЕЛ. Голос Старателя прокатился сокрушительным гулом, от его мощи задребезжали стеклянные дверцы шкафа с наградами. —ЭТО ИМЯ...ЭТО ПЛЕВОК! Плевок на нашу фамилию! На все, чего мы достигли! НА МЕНЯ! Он встал, и казалось, комната резко стала меньше. Он видел не карточку в планшете, а насмешливые заголовки газет будущего: «Сын выбрал имя в честь величайшей трагедии!», «Яблочко от яблони: наследие огня и безумия?». Он видел ухмылки коллег и молчаливое осуждение комиссии по этике. —ОН ХОТЕЛ УНИЗИТЬ МЕНЯ! ЭТО МЕСТЬ! — гремел он, обращаясь к портрету Всемогущего, висевшему напротив, где если хорошо присмотреться, можно было увидеть много мелких дырочек от дротиков. — НАЗВАВШИСЬ ТАК, ОН ВЫВАЛИЛ ГРЯЗЬ НА ВСЕ, ЧТО Я СТРОИЛ! Он швырнул планшет в стену. Устройство, что могло бы выдержать удары суперзлодеев среднего уровня, разлетелось на осколки с жалким треском. Но имя на экране успело погаснуть последним. Стадия 3: Торг. Пламя на его плечах погасло, сменившись нервными, чадящими всполохами. Старатель тяжело дышал, опустившись в кресло. Рациональная, прагматичная часть его мозга, та, что строила карьеру и стратегии, отчаянно пыталась взять верх. —Все можно исправить. Все можно купить, — прошептал он хрипло. Он нажал на кнопку связи с секретарем. —Руи! Немедленно найдите лучших юристов по интеллектуальной собственности и пиар-менеджеров в кризисных ситуациях! Нужно оспорить регистрацию имени! Найти лазейку! —Но, сэр, регистрация... —НЕ ВАЖНО! Наймите историков, лингвистов! Пусть докажут, что это слово имеет древнегреческие корни, означающие... означающие «очищение огнем»! Что угодно! Он говорил быстро, сбивчиво, строя воздушные замки из денег и влияния. —Я проспонсирую мемориальный музей. Большой взнос. Огромный. И мы меняем имя на «Феникс» или «Прометей». Да, «Прометей»! Благородно! С огнем связано! Он уже видел, как чеком и парой угрожающих звонков стирает эту катастрофу из истории. Это же просто имя. Детская выходка. Его можно стереть. Деньгами. Силой. Страхом. Стадия 4: Депрессия. Час спустя. Юристы и пиарщики, бледные как смерть, наконец вышли из кабинета героя. Имя было зарегистрированно на самого Шото. Сам факт его утверждения U.A. и Комиссией делал процедуру отзыва невероятно сложной, публичной и гарантировавшую немедленную утечку. А любая попытка «купить» историков обернется скандалом. Герой пламени выгнал всех. Он сидел в темноте. Огни Мусутафу мерцали далеко внизу, но его кабинет поглотила тьма. Он не зажег даже маленькой искорки на пальце. Величайший герой Японии. Человек, подчинивший себе волю, тело, карьеру, семью, чтобы достичь вершины. И что теперь? Его наследие, его продолжение, его плоть и кровь... назвалась именем, которое было синонимом бессмысленного уничтожения. Не «Испепелитель», не «Шаровая молния», не «Вулкан» — что-то сильное, простое, мощное. Нет. Холокост. Это было хуже, чем бунт. Бунт можно сломить. А это было... абсурдно. Неподвластно логике силы. Это был крах не власти, а смысла. Он строил империю, а наследник вывесил над ней табличку с названием руин. Он опустил голову на руки. Шевельнулась тень чего-то, что могло быть стыдом. Не только за сына. За себя. Может, это и есть итог? Может, именно так мир видит его наследие — не как силу и порядок, а как огонь и пепел? Он просидел так до глубокой ночи, не двигаясь. Пламя внутри него не горело. Оно тлело, залитое ледяной волной бессилия. Стадия 5: Принятие. Рассвет заглянул в окна, окрасив темный кабинет в свинцово-серые тона. Старатель не спал. Его глаза, красные от бессонницы, уставились в пустоту. И в этой пустоте что-то щелкнуло. Принятие пришло не как озарение или смирение. Оно приползло как последняя, отчаянная тактическая перегруппировка на поле боя, где все стратегии провалились. Он медленно поднял голову. Его взгляд упал на осколки планшета. —Холокост, — произнес он вслух. Слово повисло в тихом воздухе, больше не взрываясь яростью. Оно было просто словом. Страшным, нелепым, но... фактом. Как стихийное бедствие. Как погодное явление. С ним нельзя договориться. Его нельзя игнорировать. Его можно только... принять в расчет. И если это факт...то что он, Старатель, может с ним сделать? Он встал. Суставы заскрипели от долгого пребывания в одном положении. Он подошел к окну, глядя на уже просыпающийся город, что он десятилетиями защищал от злодеев. Сын выбрал себе крест тяжелее любого, который мог бы придумать Старатель. Крест из исторической памяти, общественного порицания и вечной неловкости. Чтобы нести такой крест и не сломаться... для этого потребуется сталь особой закалки. Уголок его рта дрогнул. Не в улыбку. В оскал стратега, увидевшего в катастрофе... возможность. —Хорошо, — прохрипел он в стекло, за которым начинался новый день. — Ты хочешь быть Холокостом? Стань им. Стань тем, перед кем дрогнут даже тени истории. Преврати это проклятие в доспехи. А я... я сделаю из тебя героя, который сможет это вынести. Героя, который заставит это имя ассоциироваться не с гибелью, а со спасением. Несмотря ни на что. Это было не одобрение. Это был вызов. Новый, извращенный контракт в его голове между отцом и сыном. Герой не принял имя. Он принял битву, которую оно за собой вело. Он повернулся от окна, и в его глазах снова зажегся огонь. Огонь жестокой, непоколебимой решимости. Путь к вершине для его сына только что стал в тысячу раз запутаннее, чем его собственный. И отец уже видел новый, безумный план тренировок. Он принял. Но не имя. Он принял войну за его смысл.

***

Следующим уровнем ада для Шото стал визит в детскую больницу. Герои должны были разделиться и окружить вниманием от одного до двух детей с особым вниманием. Шото в своем геройском костюме, стоял в окружении малышей, что смотрели на него с широко раскрытыми глазами. —А как тебя зовут, герой? — спросила девочка в пижаме зайчонка. —Холокост, — сказал Шото и тут же, видя непонимание в их глазах, добавил. — Но вы можете звать меня Шото. —Холокост? — переспросил мальчик лет десяти, хмурясь. — Мы это в школе проходили. Это было очень страшно и... грустно. Шото почувствовал, как лед и пламя внутри него застыли в едином комке паники. —Да. Это было страшно. Мое имя... оно должно напоминать, что такое больше не должно повториться. А еще оно про то, что даже из самого холодного льда можно разжечь огонь надежды. Он выдумал это на ходу и сам почти поверил в пафос сказанного. А воспитательница стоявшая рядом, посмотрела на него со смесью ужаса и восхищения. Но дети, кажется, купились. Под конец мероприятия он создал для них небольшую, но впечатляющую ледяную скульптуру, внутри которой безопасно горел огонёк. Один из мальчиков прошептал: —Это как твое имя... как память... красивая, но печальная. После этого Шото покинул место с осознанием того, что его имя может означать и правда нечто большее, чем он сам предполагал.

***

Тренировочный зал агентства Старателя был выжжен и покрыт инеем одновременно — верный знак того, что здесь только что работали оба Тодороки. Шото стоял на одном колене, тяжело дыша и опираясь рукой на ледяной пол. Его отец, погасил пламя на своем лице и смотрел на него не своим обычным оценивающим взглядом, а чем-то новым. Взглядом, в котором смешались ярость, недоумение и... странная, извращенная гордость. —Достаточно на сегодня, — проворчал Эйджи. Шото кивнул, ожидая привычной тирады о недостаточной скорости или силе пламени. Но отец подошел ближе, его тень накрыла Шото. —Твое имя, — начал он, и Шото внутренне сжался. — Оно — проклятие и вызов. Шото поднял голову. —Я знаю. —Ты не знаешь! — огрызнулся Старатель, но без привычной злобы. Было больше... фанатичной убежденности. — Ты думаешь, это просто неловкость? Глупая шутка? Нет. Ты навечно приковал себя к тени величайшей человеческой катастрофы. Каждый раз, когда кто-то слышит его, он вспоминает боль, смерть, тьму. И вспоминает тебя. Шото молчал. И-и-и... куда это клонится? —Поэтому, — продолжил Эндевор, и в его глазах загорелся новый, сюрреалистичный огонь, — у тебя нет права быть просто "хорошим" героем. Ты должен быть безупречным. Безукоризненным. Ты должен стать символом спасения, столь же ярким, как то, с чем ассоциируется твое имя. Каждое твое действие будет под лупой. Каждая ошибка будет воспринята в десять раз хуже. Ты выбрал путь максимальной трудности. Самый тяжелый крест. Он выпрямился, глядя поверх головы сына, будто обращаясь к невидимой аудитории. —И это... гениально. Шото чуть не поперхнулся. —Что? —Это давление! — воскликнул герой. — Давление, под которым сломается любой! Но не ты! Ты — мой сын! И если ты выдержишь это, если ты превратишь это проклятие в благословение, если заставишь мир видеть в слове «Холокост» не печаль, а щит... ты станешь величайшим героем, которого когда-либо знал мир. Героем, преодолевшим не только физических врагов, но и груз истории, и свою собственную глупость! Он говорил с таким жаром, с каким обычно говорил о собственных амбициях. Шото понял с ужасом: его отец не просто смирился. Он вдохновился. Он нашел в этом идиотском имени новый, извращенный смысл и новый кнут для мотивации. Бежать бы... да куда? —С сегодняшнего дня, — объявил Старатель, и пламя на его лице вспыхнуло с большей силой, — наши тренировки обретают новый смысл. Ты будешь тренироваться не просто чтобы превзойти Всемогущего. Ты будешь тренироваться, чтобы искупить свое имя в глазах истории! Чтобы стать живым противоядием! ВПЕРЁД! ЕЩЕ ДЕСЯТЬ РАУНДОВ! Покажи мне, на что способен будущий символ искупления! Шото, оглушенный этим потоком безумной логики, поднялся на ноги. Он чувствовал, как смех, отчаяние и странное облегчение боролись в нем. Отец был прав в одном — путь стал еще тяжелее. Но теперь у него не было выбора. Он должен был стать великим героем. Не несмотря на имя Холокост. А из-за него. _____ Бакуго, узнав об этой новой мотивации от самого Старателя (который почему-то счел нужным поделиться ею с "перспективным взрывным союзником"), потом три дня не мог говорить от хохота. —ИСКУПЛЕНИЕ! — хрипел он, катаясь по полу в общежитии. — ОН ТЕПЕРЬ ТРЕНИРУЕТСЯ ДЛЯ ИСКУПЛЕНИЯ! ТЫ ОБРАТИЛ СВОЕГО ОТЦА В НОВУЮ ВЕРУ, ЕРЕТИК!

***

Кульминацией всего стал обед в столовой U.A. несколько месяцев спустя. Имя уже прижилось, стало мемом внутри школы. Да даже учителя смирились. Одним словом — ВСЕ, ...кроме одного человека. За соседним столиком студент-старшекурсник из другого факультета, явно пытаясь произвести впечатление на своих друзей, крича, чуть ли не на всю столовую: —Честно, я не понимаю, как этому Тодороки такое сошло с рук. Имя «Холокост». Это же неприкрытый цинизм! Намек на мощь, стирающую все на своем пути! Это же прямой вызов обществу! Шото даже не успел отреагировать. Через стол от него, с грохотом отодвинув стул, поднялся Старатель. Нынешний Герой Номер Один, присутствовавший в школе как гость по приглашению Нэдзу. Однако, похоже не все заметили его присутствия в столовой, пока тот не дымился, в целях безопасности для учащихся. Он подошел к столику старшекурсника. Его пламя не горело, но от его массивной фигуры исходил такой жар, что воздух заколебался. —Что ты сказал?— голос Тодороки старшего был тихим, как скрежет стальных плит. Старшекурсник побледнел. —Я... я просто сказал про имя «Холокост», оно кажется неуместным... —Имя «Холокост», — перебил его Старатель, и весь зал замер, — было выбрано моим сыном как символ преодоления. Символ того, что две противоборствующие силы, лед и пламя, могут сосуществовать, создавая нечто новое. Оно оставляет прошлое в прошлом и смотрит в будущее. И если я еще раз услышу, что кто-то в этих стенах, причастных к воспитанию ГЕРОЕВ, видит в этом имени «цинизм» или «вызов», а не тяжелую ношу ответственности, которую мой сын добровольно на себя взвалил... у вас будут проблемы. Понятно? Старшекурсник кивал, чуть не плача. Старатель развернулся и прошел мимо столика Шото. Их взгляды встретились на секунду. В глазах отца Шото увидел не ярость, а что-то другое. Неловкую, корявую, но попытку... защиты. И полное, абсолютное принятие этой сюрреалистичной реальности. Когда герой вышел из столовой, тишину взорвал неистовый хохот Бакуго. —СТАРИКАШКА ЗАГОРОДИЛ ТЕБЯ ОТ ИСТОРИЧЕСКОЙ КРИТИКИ!— орал он, указывая на Шото. — ТЫ ДОБИЛСЯ! ТЫ ДОБИЛСЯ ТОГО, ЧТО СТАРАТЕЛЬ ВСТУПИЛСЯ ЗА ТВОЕ ТУПОЕ ИМЯ! ТЕПЕРЬ ТЫ ТОЧНО НЕ СМОЖЕШЬ ЕГО ПОМЕНЯТЬ! Шото вздохнул и продолжил есть свою холодную собу. Он смотрел на свою тарелку, потом на хохочущего Бакуго, на Мидорию, который пытался его успокоить и на одноклассников, которые уже привыкли. Имя «Холокост» было ужасной, чудовищной ошибкой. Но оно было его ошибкой. Его наследием. Его личным, абсурдным крестом, который он теперь нес. И, как ни странно, оно действительно заставляло двигаться вперед. Чтобы однажды, когда кто-то услышит «Герой Холокост», первое, что пришло бы на ум, было не ужас прошлого, а парень, который может заморозить наводнение и согреть замерзших. И который, несмотря на все неловкости, все еще пытается стать великим героем. Пусть и с самым неудачным именем в истории.