бонсай

Когда ты ухаживаешь за бонсаем, требуется определенная подготовка. Старание даже. Искусство выращивания подобных деревьев уходило корнями в историю, настолько глубоко, что сложно было сказать, были ли записи в исторических книгах верными, или же это были очередные байки, сказанные кем-то когда-то, и теперь почитаемые, словно истина. История, в общем-то, всегда была такова; ее писали не те, кто знал правду, а в основном люди, которым эта правда мозолила глаза, и они старались скрыть ее за вуалью лжи и красивой обертки. Чаще это удавалось; иногда вскрывался обман, и тогда все бились челом об пол, моля о прощении, ведь, дескать, как же так вышло, что к нам попали неверные данные? Наверное, кто-то наврал по дороге… Так было всегда. Фраза «историю пишут победители» не зря ходила по устам, потому что у нее были поводы появиться. Всякий сказ обрастает обманом, просто порой этой лжи так много, что от правды не остается ни кусочка. Чем-то это напоминало войну, что кончилась двадцать лет назад. В искусстве за уходом бонсая значилось, что деревце следовало подрезать; только подобный уход мог обеспечить бонсаю долгую жизнь и красивый облик, верный, тот, что был принят в обществе, потому что иного оно и не терпело — всегда косилось с неодобрением на тех, кто слишком выбивался из строя. Равнение, даже целуясь; строгие колонны, единое следование правды. Таковы были истины их нового мира. Бонсай, чьи ветви росли совсем не так, как следовало, был бы причиной шепотков за спиной в таком мире. Какой нерадивый хозяин, тихо бы произносили голоса, и это эхо разносилось бы до тех пор, пока не кончались бы люди, что знали владельца этого бонсая. Как он мог заняться чем-то подобным и настолько неаккуратно отнестись к своему начинанию? Как известно, люди — лишь рабы того, что видят. Им все равно на подоплеки, что могут стоять за одной неверно растущей веточкой бонсая, и это станет поводом для сплетен, тихих насмешек, очернения репутации. В общем-то, людским мнением довольно легко манипулировать. Чем-то это напоминает попытку взрастить бонсай, но другой — намеренно искаженный, неправильный. Это именно то, что делал Юра на протяжении последних нескольких лет. Можно очернить репутацию любого человека. Слава героя рушилась крайне легко. Оправдать злодеев было куда тяжелее. Когда он впервые нашел Самуру Сеити, тот жил жизнью затворника, что изредка помогал в местном додзе — городишко находился далеко от столицы, совсем мелкий, но всякий тут знал, что их сосед — один из героев войны, один из избранных мечников, хотя с первого взгляда вряд ли кто мог так подумать. Казалось, у Самуры Сеити не было других увлечений, кроме как ненависти к самому себе, и найти подход к такому человеку было бы сложно — он уже был на грани того, чтобы лишить себя жизни, что Юре совершенно не хотелось, потому что его интересовал другой аспект вины Самуры Сеити — его жажда справедливости. Как можно было подтолкнуть его к нужным действиям? Юра терялся в догадках. Порой он говорил коллеге о том, что, возможно, им придется действовать иначе, выбирать другой план, но тот, как обычно это и делал, философски заметил: — Стоит немного подождать. Терпение — великолепное качество, хотя в чем-то Юра был, пожалуй, слишком нетерпелив, как в своей жажде раскрыть гроб, в котором похоронили страшнейших меч истории, а вместе с ним — и правду о том, что случилось. Но до этого было еще рано. До этого стоило все подготовить действовать аккуратно, неторопливо, словно в попытке подрезать бонсай, но для Юры это походило скорее не попытку выбрать горшок нужного размера, чем на сам процесс ухода. Он стал выжидать; и судьба принесла ему возможность, когда Самуре Сеити пришлось забрать к себе дочь, и если раньше его будни были полны ненависти к себе, то теперь в них нашлось место и для любви. Любовь — страшнейшее оружие, которым можно уничтожить человека. Юра видел это так много раз. Его план удался; жизнь дочери превратилась в ад, репутация одного из героев войны в городе оказалась разрушена, а Самура Сеити стал еще нестабильней после прощания с ней. Семена жажды справедливости, что бережно закладывал Юра в него, проросли; порой он даже ждал, что тот свихнется, подобно самому страшному своему кошмару, что тоже устроит бойню, но Юра ошибся, потому что Самура Сеити предпочитал тонуть не в крови, а в горе. Последний кирпичик был заложен, когда Юра отдал финальный (и вместе с тем первый в новой эре) приказ — в день убийства Рокухиры Кунисигэ. И тогда Юра начал работу над своим главным шедевром. Над настоящим неправильным бонсаем, что должен забрать с собой в преисподнюю фальшивую историю, репутацию героев, славу отца. Рокухира Тихиро. Если б у Юры была возможность, он бы находился рядом все время, наблюдая, как зрели семена ненависти, потому что нет зрелища краше. Любой другой ребенок стал бы тонуть в своем горе, потому что родитель для него — все, но Рокухира Тихиро утратил человека, которого любит, и вместо слез выбрал ненависть. Из простого мальчика он обратился машиной убийства, и Юра мог лишь улыбаться его росту. Он подыгрывал ему. Дождался, когда спустя три года тот стал бойцом, а потом взял в руки нити и начал представление, потому что Рокухира Тихиро, несмотря на свой феноменальный жизненный путь, несмотря на то, что он был одной из любимых жертв любви, которых Юра встретил на своем пути, был всего лишь одной из марионеток, что Юра собирался использовать в своем грандиозном плане. Оружие, которым можно было уничтожить все, что выстраивало новое правительство. Ту ложь. Юра выпустил против него Содзе, отдал его на растерзание, зная, что это станет новой ступенькой в развитии Тихиро. Тот взбесился из-за упоминания отца и иного взгляда на его творения — эту ветвь Юра отсек, и Тихиро принял, что могли быть иные идеи. Сазанами Хакури был непредсказуемым элементом, но вместе с ним Тихиро сумел загнать Сазанами Кьеру в угол, чтобы тот использовал «Синути». Ничто не остановило его, даже смерть. Рокухира Тихиро стал убийцей в глазах мирных жителей, устроил драку в школе, слава злодея преследовала его… Лишь немного осталось до того, как Рокухира Тихиро затмит собственного отца. Злодей одолеет героя. Как двадцать лет назад Святой Мастер показал свое настоящее лицо. Звери, в конце концов, везде одинаковы, а их стремления не волновали никого. Занавес. Последняя срезанная ветвь. Но до финального акта было еще далеко, и потому Юра мог лишь с полуулыбкой наблюдать за тем, как продолжал расти бонсай, ради которого он отдал столько сил, как сильнее и сильнее оказалась запятнана репутация Рокухиры Тихиро; только не красивое древо продолжало свой рост, а уродливое, словно дзюбокко, только не чужую кровь оно жрало, а проливало свою… Но простой народ, как известно, был слеп, а потому им было без разницы, чья кровь была на руках Рокухиры Тихиро — своя, пролитая за их жизни, или чужая. Они просто ненавидели. И больше всего… Юра ждал, когда же занавес поднимется вверх в последний раз, чтобы представить финальный выход на бис — когда вместо Святого Мастера, свихнувшегося под гнетом чужих ожиданий, это совершит Рокухира Тихиро.