удары сердца твердят мне, что я не убит

Вампир вцепился зубами, острыми, словно два шипа, ему в глотку, и Фусими подумал — ах, стало быть, это и есть день моей смерти. Эта мысль далась ему так легко, что он удивился… он должен был удивиться, но он умирал, потому что его глотка была рассечена, и из нее текла кровь, красная-красная, в монохроме ночи кажущаяся ему невероятно яркой. Его рука, сломанная пополам, словно сухая ветвь, упала на черепицу крыши рядом, и вскоре под пальцами он ощутил нечто теплое, влажное. Ах, это кровь. Жаль, что он не умирает на земле. Когда-то давно он слышал истории брата о том, что все они — часть непрекращающегося цикла жизни. Его тело бы стало частью мира, что его породил, что исказил его сущность, что когда-то давно уничтожил ребенка, от чьего имени в документах осталась лишь одна фамилия (единственное общее с братом) — Фусими, да и то давно было позабыто, потому что каждый день он надевал одну и ту же маску, подходил к зеркалу и говорил себе — этот день я проживу с ненавистью. И так длилось так долго… Где-то за этой ненавистью он совершенно позабыл о том, что был человеком. Кровь текла вниз, словно растущей тени. Белая луна в ее пике; черная кровь, бегущая каплями вниз. Остальные и не знали, что он застрял тут, и что сегодня его жизнь оборвется. Это нормально, пронеслось в его голове. Ты жил как охотник, и точно так же и умрешь. Цикл жизни продолжится, а ты станешь его частью, как одно из множеств имен, высеченное на мемориальной доске, которое потом сотрется со временем. Так было со многими. Где-то там было имя его брата… Одно из тысячи; маленькое имя маленького мальчика, что пожертвовал собой ради такого же наивного глупца. Они пошли на ночную охоту, думая, что станут героями, что будут бессмертны… Да, брат тогда так и сказал — мы бессмертны, а не как остальные. Трагедия нас не коснется. Фусими видел его лицо перед глазами, размытое после стольких лет, лишь смутные очертания, но он помнил его улыбку, ту, что была у них одна на двоих. Брат сказал те слова, уста исказились в самодовольной насмешке над жизнью, и за это он поплатился, потому что потом эти же самые губы окрасились кровью, когда он умирал на руках у Фусими. Тогда позади них словно стояла тень. Поистине бессмертный слепец с черным клинком в руке, вырезавший свои глаза (ради чего?). Обмотанные черной тканью, и он сам, одетый в черное, подобно ворону… Он пришел поживиться, словно истинный падальщик. Фусими смотрел в лицо брата, но чем дольше он вглядывался в тело у себя на руках, тем больше понимал, что это он сам лежит сейчас на земле с распоротой глоткой, и ослепший жнец наконец-то добрался до него, чтобы закончить то, чему когда-то давно заложил первый кирпичик. Прости меня, матушка. Прости меня, батюшка. Я так согрешил. Я убил сотни тварей, что когда-то давно лишили вас жизни, мои руки по локоть в крови, и пусть они — чудища, я так и не нашел своего счастья. Сколько бы я не бежал в темноте, я так и не вижу конца. Прости меня, братец, я так и не смог отпустить тебя, так и не смог отомстить. Как жаль, что мы вряд ли с тобой когда-нибудь встретимся. Гнев и жестокость — грехи, и я попаду за них в ад. Но я был готов к этому в тот самый момент, когда впервые взял в руки оружие. Когда за моей спиной встал незрячий жнец, когда я склонил голову, как один из множест солдат, что отдали свои сердца и души во благо нации, ведь иного выбора у нас не было. Ребенок ты или нет. Ах, простите меня, я умру столь жалкой смертью. Он вспомнил себя, совсем юного. Когда его только лишили семьи. Тогда у него был куцый хвостик на затылке, мрачный взгляд, и брат смеялся, говоря, что он был похож на озлобленного воробушка. Тогда на вопрос он заявил категорично: — Я ненавижу вампиров за то, что они убили мою семью! Когда умер брат, он напоминал тень, голодного призрака, отчего-то все еще живущего, отчего-то продолжавшего это бессмысленное существование, хотя теперь ему не было смысла жить. Он потерял все, и у него не было тех, кто ждал его; не было места, куда бы он мог вернуться. — Я ненавижу вампиров за то, что они убили мою семью. Куда ему идти? Кто его примет? Ребенок без семьи; человек без прошлого. Он отрекся от собственного имени и оставил его лишь на бумаге, навсегда позабыв, что когда-то давно был человеком. Ставший оружием, он мог нести свою справедливость, и, стоя над очередным уничтоженным трупом, он смотрел на него сверху вниз, будто сам держал в руках гвозди и долото, чтобы простить еще одного грешника, искупив его грех собственной же кровью. Безликий исполнитель, скрывший лицо за куском ткани. Руководство крепко держало его за поводок, свою верную псину… Настало время ее усыпить. Фусими сказал: — Я ненавижу вампиров за то, что они существуют. Кажется, тогда он забыл про первоначальную причину. Отрекся от мальчика, державшего остывающее тело брата в руках, стал одним из безликих палачей, которым не была нужна индивидуальность или особая предыстория. Они ненавидели врага за то, что тот существовал. А потом в его жизнь вторгся Уруха Йодзи. Он помнил одну из предыдущих ночей, когда остановил машину после короткой ночной охоты. Фары ярко освещали дом впереди, а перед ним, словно серебряная тень, стоял он. Вампир. Эта штука. В свете огней его глаза словно и сами светились, отчего он напоминал пойманного на дороге оленя, только опасней раз в сто. Если человек — идеальный хищник, то вампир — это тот, кто превосходит идеал. Истинное совершенство, живущее вне времени. Как и Уруха Йодзи. В ту ночь Уруха подошел к нему и спросил, где тот был. Спросил, убил ли он вампира, и Фусими ответил — да, я сделал это. — Я чувствую на тебе кровь, — произнес Уруха урчащим низким голосом, а потом взял его за запястье (но не сломал его, как вампир, что убивает Фусими прямо сейчас на крыше). Тогда он ответил: — Не моя. — Жаль. Язык Урухи Йодзи, острый, шершавый, прошелся по его запястью, медленно, и Фусими распахнул глаза. Он должен был вырвать руку. Ударить эту тварь, проявившую наконец свою истинную природу, наорать на него. Не трогай меня, чудовище. Эти слова застряли в его глотке. Но он не сделал ничего, и Уруха прошелся языком от низа до верха, его рот был раскрыт, оголяя острые длинные клыки, а потом, оторвав язык, облизнулся и лукаво взглянул на него. В ярком свете фонарей алые пятна на его глаза показались остатками крови, и Фусими подумал — когда Уруха Йодзи прекратит играть дружелюбного хищника, он подведет моей кровью глаза, и даст понять, кто здесь настоящий охотник. В реальности вампир потащил его к краю крыши. Простите меня, все. Я был плохим братом, ужасным сыном, отвратным коллегой. Из меня вышел никудышный любовник, забывчивый друг. Провалившийся охранник. Ах, Уруха Йодзи. Если бы ты только слышал. Я так тебя ненавижу. Но рядом с тобой во мне словно просыпался человек. Ты внес сумятицу в мою душу и надломил тот столп, что когда-то давно поддерживал нерушимый единой образ безликого палача. Я вспомнил мальчика, которого запер в коробке. Я вспомнил, что когда-то давно чувствовал что-то, помимо ненависти. Прости меня. Жаль, что ты никогда не услышишь. Под луной сверкнуло лезвие, тонкое и изящное. — Я слышу, — произнес Уруха Йодзи.