Не верну тебя бывшей владелице

Конверт с надорской печатью пах тоской и сухими лепестками роз – приторным, удушающим ароматом прошлого. Ричард стоял у окна своего покоя на улице Мимоз и читал короткий, как удар хлыста, приказ от матери: «Немедленно прибудь в Надор. Необходимо обсудить твое положение.» Он провел пальцем по прохладному стеклу, за которым шумел оживленный Талиг. Ему хорошо дома, в особняке. Здесь был его покой, его книги, его конь в стойлах герцога. Здесь был сам Алва. – Эр Рокэ, – голос Ричарда звучал приглушенно, когда он стоял в кабинете Ворона. – Я получил письмо от матери. Мне необходимо отбыть в Надор. Рокэ, читавший доклад, медленно поднял глаза. Его лицо, как всегда, было маской невозмутимости, но в глубине зрачков что-то дрогнуло, как поверхность воды от брошенного камня. – Насколько срочно? – спросил он ровным тоном. – Она требует моего немедленного присутствия, – Ричард опустил взгляд на свои сапоги, внезапно ощущая себя предателем. Он не хотел уезжать. Этот особняк был его убежищем. – Поезжайте, – после паузы сказал Рокэ. Его пальцы слегка сжали край пергамента. – Уладьте семейные дела. Но помните, что Ваше место здесь. И пишите. Отпуская его, Рокэ ощущал странную, холодную тяжесть под сердцем. Это было не просто дурное предчувствие. Это был инстинкт зверя, чуящего угрозу своей стае. Через неделю тишины – ни одного письма, ни одного слуха – терпение лопнуло. Рационализация («он просто занят», «проблемы с дорогой») рассыпалась перед простой, неистовой правдой: его мальчику там плохо. Он почувствовал это. И поехал на север, в холодный Надор, движимый зовом сердца. Надор встретил его ледяным дождем и пустынными полями. Поместье Окделлов, когда-то скромное, но ухоженное, теперь казалось запустелым, будто сама жизнь бежала от этих стен. Войдя в мрачный холл без доклада, Рокэ увидел герцогиню Мирабеллу. Она была похожа на Ричарда – та же стать, те же черты, – но ее красота была будто выточена изо льда и желчи. – Герцог Алва, – ее голос звенел, как тонкое стекло. – Каким ветром Вас занесло в наши скромные края? Или Вы приехали завершить начатое – забрать у меня последнее? – Я приехал за Ричардом, – сказал Рокэ без предисловий. Его голос, тихий и ровный, заполнил зал, вытесняя сырой холод. – Где он? – Мой сын находится дома, где ему и положено быть. Вдали от убийцы своего отца, – она выпрямилась, и в ее глазах вспыхнула ненависть, выдержанная, как крепкий уксус. – Он не вещь, которую можно запереть в чулане, – Рокэ сделал шаг вперед, и вся мощь его личности, вся власть Первого Маршала обрушилась на нее. – Он мой оруженосец. И он возвращается со мной. – Никогда! – она закричала, и лед треснул, обнажив истерику. – Вы его развратили! Одели в шелка, напоили вином, купили своими подлыми деньгами! Он забыл, кто он! Забыл, чья кровь на Ваших руках! – Я знаю, чья кровь на моих руках, – сквозь зубы проговорил Рокэ. Его лицо стало каменным. – И я знаю, что Ваш сын здесь чахнет. Вы морите его голодом и упреками вместо того, чтобы гордиться человеком, которым он стал. Вы называете это любовью? Я называю это тюрьмой. Где его комната? Она попыталась преградить ему путь, сыпля проклятиями, но он просто обошел ее, как неодушевленное препятствие, его слух уже уловил тихий шум из-за дубовой двери в конце коридора. Он узнал эти шаги. Даже сквозь дерево.

***

Ричард сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Он почти не ел – «пища для размышлений» оставляла в желудке лишь жгучую пустоту. Его мысли кружились, как осенние листья, но всегда возвращались к одному: к теплу камина на улице Мимоз, к смеху Рокэ, тихому, как шелест страницы, к тяжести его перстня на своем пальце – того самого, с сапфиром, который герцог так и не забрал обратно. К его заботе, которая была суровой, требовательной, но искренней. Не такой, как эта удушающая, ядовитая «любовь». Он уже почти смирился с мыслью, что никогда больше не увидит его и никогда не признается. И тут за дверью раздались голоса. Сначала невнятный гул, потом – яростный, высокий голос матери. И другой. Низкий. Властный. Родной. Ричард замер, сердце заколотилось так, что стало больно. Он подбежал к двери, прильнув ухом. «…мой оруженосец… верните…» «…убийца…не отдам… никогда…» Это был сон. Бред от голода. Он не мог быть здесь. Но шаги приближались к его двери, твердые, решительные. Материнские крики слились в один пронзительный вопль. Дверь распахнулась. Благо, Ричард вовремя успел отстраниться. На пороге стоял Рокэ Алва. Его плащ был забрызган грязью с дороги, лицо – бледное от сдержанной ярости, но глаза… глаза искали его в полумраке комнаты и нашли. Ни слова не сказав, Рокэ вошел, широким шагом преодолев расстояние между ними. Его руки – сильные, уверенные – обхватили Ричарда, прижали к груди, где звенели под броней пластины и бешено стучало сердце. Ричард уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах кожи, стали, дорожной пыли и дома. – Довольно, – тихо, но так, что слова прозвучали как приговор, произнес Рокэ, глядя уже не на Ричарда, а поверх его головы – на замершую в дверях герцогиню. – Я не оставлю его здесь еще на день. Он больше не Ваш. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо Ричарда. В глазах юноши стояли слезы – от облегчения, от истощения, от переполнявшей его, любви. – Вы мой, – сказал Рокэ, и в этих словах не было права собственности. Была клятва. Было признание. Была та самая правда, которую они так долго прятали друг от друга. – Вы мой оруженосец. Мой воспитанник. Мое… сердце. И я никому не позволю причинять Вам боль. Никому. Он снова привлек его к себе, уже мягче, и Ричард позволил себе обнять его в ответ, вцепившись пальцами в ткань его плаща. – Поедем домой, – прошептал Рокэ ему в волосы. И для Ричарда это слово – «дом» – впервые за долгие годы обрело не место, а человека. Того, кто приехал за ним через полкоролевства. Того, чье кольцо он носил. Того, в чьих объятиях он наконец чувствовал себя не пленником, а тем, кем был всегда – своим.