Как дышать

– Давай же, мой Робер, – шепчет Альдо, и Робер насаживается на его пальцы, прогибаясь в пояснице, приподнимая узкие бёдра над постелью. Им обоим жарко, жара в Агарисе стоит невыносимая, в этой жаре можно свариться заживо, лоб Робера покрыт испариной, капли пота блестят над верхней губой и на короткой тёмной бороде. И по лицу Альдо тоже ручьями течёт пот, ему в Робере горячо и невыносимо тесно, он заставляет себя двигаться, лаская, задевая заветную точку внутри так, чтобы Робер закатывал глаза и шипел сквозь зубы, чтобы на челюстях играли желваки. Он сдерживается, не стонет, не кричит, он вообще почти не издаёт звуков, предпочитая кусать губы или ребро ладони, как правило, своей, но если Альдо протягивает руку – то и его тоже. Наутро Альдо всегда интересно рассматривать багровые следы зубов на светлой коже и водить по ним кончиками пальцев. Боли нет, а носить на себе метку Робера удивительно волнительно и приятно. Если Матильда спросит, он ответит, что укусил себя сам, просто дурачась, не рассчитав силу, но Матильда никогда не спрашивает. – Ещё, – коротко бросает Робер, и Альдо послушно добавляет палец. Пусть Роберу будет хорошо, пусть Робер забудет обо всём. Роберу хочется успокоиться, хочется отпустить контроль и оставить тревоги. А Альдо совсем не сложно любить его так, как тому хочется, как самому Альдо хочется тоже, потому что видеть расслабленного любовника, переставшего хмурить брови и бесконечно, раз за разом вспоминать Ренкваху, для Альдо бесценно. Забывай, Робер, забывай, мой любимый маршал, если тебе так хочется, я тебе помогу, я буду с тобой, я буду в тебе, как ты меня научил, как ты сам был бессчётное количество раз во мне. Потому что мы единое целое, потому что мы двое против целого мира, мы останемся едины навечно, даже если ты уйдёшь в Орден Славы, а я с купленным на деньги гоганов войском отправлюсь в Кабитэлу. Ты мне нужен, Робер, даже если я тебе не нужен так же сильно, даже если тебе не нужна Талигойя, даже если ты разочарован в этом мире и не веришь в победу. Сейчас нет ничего, Робер, пусть твои мысли будут чисты, сейчас есть только мы с тобой. Хочется продолжать, но вместе с тем хочется упасть с низкого ложа на пол, обхватить худые колени и умолять не уходить, не бросать его. Что он, Альдо, может один, без своего друга и возлюбленного, без того, кто должен командовать несуществующим пока войском? Он пропадёт без него. Его никто больше не спасёт ни от подстроенных коварным узурпатором покушений, ни от случайной драки, ни от отравленного пирога. «Останься, пожалуйста, Робер, останься, я сделаю всё, как ты хочешь, я сделаю даже больше, я буду шёлковым, буду послушным» – беззвучно шепчет Альдо, зная, что Робер его не слышит. Ему не нужны слёзы и мольбы малолетнего принца, ему сейчас нужно другое. – Альдо. Пора. Он подтягивается на руках и пристраивает возбуждённый до предела член к растянутому входу, Робер тянет его на себя, просит войти скорее и резче, чтобы избежать неловкой раздражающей возни. Альдо входит как надо, но Робер всё равно дёргается и резко выдыхает. – Извини, извини, – шепчет Альдо, покрывая шею и грудь Робера поцелуями, зализывая свою вину. Он боится, что никогда не научится делать всё правильно, как Роберу хочется. Вот Робер – он всё делает идеально. Сначала вылизывает Альдо от шеи до лодыжек, заставляет всецело дрожать от вожделения, и только потом берёт сзади, на четвереньках, как научил, чтобы входить сразу глубоко и сильно. В такие моменты Альдо напрочь теряет рассудок, остаётся только огромная волна любви и обожания, готовая снести всё на своём пути: все табу, запреты, правила приличия. – Продолжай, – Робер кладёт руку ему на голую грудь и смотрит своими тёмными глазами в обрамлении чёрных пушистых ресниц, смотрит нежно, поддерживающе. Альдо глядит в эти глаза и забывает всё. Забывает о том, как ему бывает перед Робером стыдно за то, что он недостаточно старается, мало упражняется со шпагой и совсем забросил чтение. Робер не ругает его и не злится, но Альдо знает, что нужно делать больше, гораздо больше, что он, будущий король, не может разочаровать своего маршала. Забывает, что всего лишь мальчишка, что между ними так много лет и зим, проведённых Робером в Фельпе, в Торке, на войне с Гаунау. Что даже на троне и в золотой короне, усыпанной драгоценными камнями, Альдо никогда не дотянется до того, что для Робера само собой разумеющееся, о чём Робер и не думает, потому что это – как дышать. Никто ведь не рассуждает, как давать сигнал мышцам живота, как напрягать диафрагму, чтобы лёгкие раскрывались, а крылья носа раздувались, нагнетая воздух внутрь… Это происходит само собой, как у Робера легко выходит фехтовать, ездить верхом, замечать тайную слежку на многолюдных улицах Агариса, отбиваться от нападающих или пьяных драчунов в трактире. Альдо никогда так не сможет, но зато Альдо может любить Робера. Толчок, ещё толчок, ещё. У Альдо получается – Робер лежит под ним, распростёртый, умиротворённый, улыбается и ловит каждое движение всем своим сухим и поджарым – обожаемым Альдо – телом. Альдо сам начинает стонать в голос – ему сладко, тесно, горячо. Он касается члена Робера рукой, обводит головку подушечкой большого пальца, стараясь не сбиваться с ритма. Ему сейчас так хорошо, пусть хорошо будет и Роберу, пусть будет вдвое лучше. Робер утвердительно качает головой, не открывая глаз, накрывает руку Альдо своей, большой и загорелой, сжимает крепко, направляет и корректирует темп. Альдо не обижается, а только кивает. Заканчивает он уже сам, двигает рукой быстрее и чаще, чем бёдрами, чтобы дать Роберу кончить раньше, чем кончит сам, чтобы он не остался обделённым любовью и вниманием. Робер фыркает, как большой взмыленный жеребец, жмурится, приподнимает бёдра, весь дрожа, тогда и Альдо изливается внутрь, ослеплённый вспыхнувшими перед глазами десятками солнц, а затем спешно выскальзывает из горячей тесноты, заставляя Робера разочарованно вздохнуть. «Я люблю тебя», – думает Альдо. – Как же я люблю тебя, – повторяет он вслух, тяжёло дыша, почти хрипя пересохшим горлом. – Я знаю, – шепчет Робер. Робер не говорит о своих чувствах, Робер – их показывает. Альдо не нужны слова, он сам скажет тысячу разных слов, скажет и за себя, и за Робера. Альдо знает, что его чувства взаимны, просто ему легче их озвучить, чем его маршалу. И даже если Робер уйдёт, это не будет значить, что между ними нет любви. Между ними есть любовь – поэтому Альдо отпустит Робера, в Орден Славы, в Эпинэ, в Дриксен, куда Роберу нужнее. Альдо сейчас нужнее другое – достать им обоим воды. Он тянется к стоящему поодаль кувшину, пьёт жадными большими глотками, передаёт Роберу. Потом они лежат долго рядом и обнимаются, несмотря на жару и духоту. Альдо кладёт голову на плечо Робера, обвивает руками, гладит его грудь и подтянутый живот с дорожкой тёмных волос, уходящей вниз. Льнёт к нему всем телом, чтобы запомнить это ощущение, чтобы напоследок почувствовать его своим, а на глаза наворачиваются слёзы. Его подмывает как-нибудь по-дурацки пошутить, чтобы Робер в ответ фыркнул. Или – посмеялся, если шутка выйдет смешной. Но мыслей в голове нет никаких. – Ты уйдёшь, Робер? – робко и тихо спрашивает Альдо в итоге. Робер улыбается, касается его губ согнутым пальцем: – Куда же я уйду от тебя, мой принц?