Травмы травм.

«У каждой травмы есть своя травма». Эта фраза представляла мне мою будущую ненависть. Нет, это была не первая наша встреча. Я видела ее по закоулкам университета, чувствовала ее в общежитии, но все же, она была больше неуловима и полного образа я не имела. Она была разбитой бутылкой, о которой догадаться можно только по захрустевшему под ногой осколку, была запахом, который преследует повсюду, но ты никак не можешь вспомнить что так пахнет, она была оттиском на следующей странице, когда пишешь с сильным нажимом. Это не воспринималось серьезно — она просто существовала, ее характеризовало только слово «была». Но сейчас… Он никогда не был таким: я думала, что это моя задача — достучаться и надоесть так, чтоб он мог так разговаривать только со мной. Когда ты окружаешь человека настолько, что он воспринимает теперь только тебя, существуешь только ты и на тебя он смотрит, как на благодетель. Также, не отрываясь, жадно следя глазами, наклоняясь, чтоб хоть немного понимать на что ты смотришь. Костя всегда выглядел излишне собранным, нагруженным, почти каменным, монолитным, его хотелось расшевелить, но он был недвижим. Так почему..? Почему он улыбается так расслабленно? Почему плечи его больше не напряжены? Почему он… Он улыбается?! Блять! Я никогда не чувствовала такой ярости. Я словно наэлектризовалась — мне начало казаться, что если к кому-то прикоснусь — его непременно пробьет ток. Мне говорили, что в любви, как на войне. Так вот белый флаг я не поднимала и трусом не стану ни в жизнь. — Да, смотреть на тебя… Ужас, Горгона — не меньше, — старшекурсник с криминалистики смотрит, как обычно: глаза его впадают в глазницы и он щурится, как умеют только плуты и мошенники. Язык у таких всегда подвешен. Мы стоим чуть в отдалении от пары. — Ты прислушайся лучше, козявка. Оказывается, от гнева кровь в ушах стучала набатом, я действительно ничего не слышала. Лучше бы и дальше… — …не верю, ты всегда врешь. — во мне что-то содрогается от этого тона. — Я никогда не лгала, — говорит она даже слишком тихо, иногда я больше читаю по губам, чем слышу. Голос у нее не высок, но и не груб, он настолько бесцветен, что я не могу это описать. Все слова — белый шум, полушепот, гудение, вибрация, но не голос. — Ты всегда молчала. Это отсутствие правды. — И отсутствие лжи. Коть, — я давлюсь воздухом от этого обращения, но самое странное, что произносится оно без всякой эмоции, в этом нет и частички романтического умиления или нежности, привычной для пар, но есть в этом диалоге что-то интимное, преследующее, звучащее подтекстом в каждой фразе. — я хочу курить. Волосы у нее короткие и черные, даже отсюда видно, что жесткие. Глаза впалые и жуткие. В ней нет абсолютно ничего, что можно было бы обозвать «красивым» для всех — нос с горбинкой, слишком большие синяки из-за глазных впадин, глаза слишком светлые для темных волос, почти бесцветные, худая, даже тощая, костлявая, угловатая, пальцы такие же. Вся какая-то несуразная даже, так мне кажется. Мрачная, давящая. — Может, я тоже. — этот верзила бессовестно ей вторит. Вторит какой-то мухе. Мыши. Пыли испод гари. Старшекурсник рядом посмеивается так противно, уже в третий раз затягиваясь сигаретой. Потом снова смотрит также, как раньше: — Ты не сможешь видеть то, что произойдет через секунд 30. — я пытаюсь выдохнуть размеренно, переводя взгляд на него, но, видимо, получается плохо, — ой-ой, а на меня-то зачем злиться, я просто констатирую. — С чего ты решил? — голос не звучит вопросительно, я больше зла, чем любопытна. — С чего? — он смотрит долго, рука его зависла в воздухе и он почти незаметно странно двигает кистью, почти 10 секунд он молчит. Затягивается снова, закрывает глаза, открывает, загибая один палец, шевеля губами. —…ть. Четыре. Три. Два. Я вижу, как она ненавязчиво, привычно проводит по его волосам, спускаясь к шее, скользя по ней пальцами. Один. Глаза у него абсолютно безумные — таких не должно быть у него. Я не хочу, чтоб они были такими. Смотрит он с «сумасшедшей нежностью», но я одергиваю себя, понимая, насколько неправильно будет это истолковано. В них не было ничего скромного и легкого, это был тяжелый взгляд изголодавшегося гордого человека, никогда не начинавшего действовать до «разрешения», но по которому много чего можно прочесть. Они не закрывают глаза, когда целуются. Это выглядит жутко. Я хочу что-то сказать, но на меня чуть шикают и предупредительно выставляют руку. Старшекурсник не дает мне порушить выстроенную «атмосферу», он наблюдает за этим, как за кино, которое просмотренно им множество раз. Видимо, именно из-за этого мы стоит в таком отдалении — просто для его созерцания. — Как в девятом классе на спор, Коть. — она посмеивается, чуть закашлявшись. Костя не отводит от нее взгляда и это почти больно от гнева, сделавшего меня сейчас абсолютно пустой и полой. — Как в девятом, Юдя. — произносит он хрипло. Любовь, на самом деле, требует игры на опережение — и я думала, что я впереди, думала, что бегу сломя голову, что там маячит финишная прямая, только дыши правильно и не останавливайся и все будет хорошо, победа в кармане, вот-вот я уже чувствовала мягкость золота на зубах. У меня отняли первенство. Кто-то дошел до финиша пешком до конца моего неровного бега. Старшекурсник рядом снова посмеивается. — Как в девятом. — он переводит взгляд на меня и смотрит так… Уже слишком для серьезно. — Ты должна это понять. У каждой травмы есть своя травма. И она — его. Я не чувствую своего тела, оно пластилиновое, масляное, попытка сглотнуть раздражение звучит в ушах и оседает желчью. — А ты вообще кто? — голос мой звучит хрипло. — Я? — он сначала ждет несколько секунд, а потом взрывается смехом. Сигарета у него дымится прямо под подушечками, пепел падает на уродливые сланцы. Он пытается отдышаться. — Я? — повторяет он глухо. — Брат ее. молчит и прибавляет. — Которому он в своем 9 классе пьяный говорил, что не понимает, как с ней рядом дышать. «У каждой травмы есть своя травма. И она — его.»