The Color Grey

На самом деле Кацуки никогда не было дела до родственных душ. Он прожил восемнадцать лет в черно-белом мире и был совершенно не против провести остаток жизни так же. Он вряд ли смог терпеть какого-то статиста рядом лишь потому, что чертова вселенная сочла, будто они созданы друг для друга? Черт возьми, нет. Если он когда-нибудь и решил провести с кем-то жизнь, то это должен был быть именно его выбор. Поэтому, когда Тодороки Шото признался ему в день выпуска, тот факт, что они не были родственными душами, никак не повлиял на решение. Шото был сильным и талантливым. Он бросил вызов Кацуки так, как никто другой не посмел бы. И он именно тот человек, которого Кацуки хотел. Вселенная могла катиться ко всем чертям, ему было плевать. Они стали героями, надирали задницы и стали лучшей, черт побери, парой, которую когда-либо видела Япония. Именно такими они и были. Поначалу они не торопились с романтикой; на самом деле, и так было сложно ориентироваться в мире профессиональных героев, а тут еще и гемор с отношениями, но они каким-то образом справились. И лишь когда Шото появился на пороге его дома с дерьмовой едой на вынос, чтобы отпраздновать их месячную годовщину, до Кацуки дошло. Их настолько поглотила работа и неторопливость их отношений, что даже не целовались. И, черт возьми, это было не похоже на них – делать что-то наполовину, поэтому, когда Кацуки затащил своего парня в дом и прижался губами к его губам, стало похоже на щелчок выключателя. Еда так и осталась у двери, пока они глотали вздохи и стоны друг друга. Поцелуи в коридоре превратились в поцелуи на диване, те превратились в гораздо более веселую активность, и к тому времени, когда они вернулись в мир, всё стало иначе. Шото первый заметил это, нахмурив брови и уставившись на макушку Кацуки. Кацуки потребовалось мгновение, чтобы понаблюдать за растерянным лицом своего парня, чтобы тоже заметить: резкое изменение в связке бананов на столе. После они стали замечать изменения повсюду. Желтые машины, лимоны и зонтики. Черт, у Кацуки теперь волосы приобрели иной цвет. И если Шото начинал покупать вещи желтого цвета, он делал вид, что не замечает. Ну, он пытался не замечать. На самом деле, было чертовски сложно не обращать внимания, что его квартира стала похожа на поле гребаных подсолнухов, и эти перемены заставили осознать, насколько важной частью его жизни являлся Шото. На самом деле не стоило удивляться, когда появился следующий цвет. Деку назвал его “фиолетовым”, потому что, конечно же, у задрота была драгоценная, блядь, родственная душа. Это случилось тогда, когда он попросил Половинчатого переехать к нему насовсем. И кружка, из которой он пил, поменяла цвет. На самом деле, кружка осталась одной из немногих не желтых вещей, но после Шото пришлось покупать другой цвет. Оранжевый, вероятно, был любимым цветом Кацуки. Оранжевый разукрасил небо в тот момент, когда Шото впервые опустился на него, раскрыв рот и запрокинув голову. Кацуки было трудно обращать внимание на что-либо, кроме жара, окружавшего его член, или тихих вздохов, срывавшихся с губ Шото, когда Кацуки укладывал его на постель и двигал бедрами. Небо забылось, пока они терялись друг в друге, превратившись в сплетение мокрых от пота конечностей. Ни одному цвету не удалось бы сравниться с видом сморщенного колечка мышц Шото, обхватившего всю длину члена Кацуки, или с выражением лица, когда Шото кончал. Их секс был одновременно неистовым и неторопливым, и идеально отражал их характеры: необузданная мощь урагана, смешанная с тишиной суровой зимы. Будь прокляты родственные души, Кацуки никогда не мог захотеть никого другого. Он погрузился в Шото в последний раз, прежде чем наполнить его своим освобождением. Они со слезами на глазах наблюдали, как закат исчезает в тумане после оргазма, ибо теперь у них было три цвета. И, возможно, это что-то значило. На этот раз, когда Кацуки включил оранжевый в свой геройский костюм, именно Шото прикусил язык, просто понимающе приподнял бровь и продолжил патрулирование. В цветовой гамме наметилась тенденция. По крайней мере, одна, которую заметил Кацуки. Каждый раз, когда они решали сделать шаг вперед, им открывался новый цвет, например, зеленый, который они купили после того, как Шото убедил завести чертову кошку. Розовый был единственным исключением. Они жили вместе больше года и решили прогуляться по парку после ужина. Не то чтобы в прогулке был какой-то особый смысл. Конечно, немного романтично, но только что Шото смотрел на него с непроницаемым выражением лица, а в следующий момент вокруг них вспыхнули цветы сакуры. Красный был иным. Красный цвет означал суровое осознание, что их работа чертовски опасна и что любой день может стать для них последним. Красный – это кровь, стекающая по его руке, и тот факт, что ему было насрать на кусок арматуры в плече, потому что Шото тоже был красным: залитый им так сильно, что его волосы казались одного цвета. Красный был всем, что он видел, когда посылал злодеев ко всем чертям и умолял своего парня просто держаться, потому что Шото, черт бы побрал, не мог его оставить. Он любил Шото, черт возьми! Но красный был и другим. Красный – левая половина волос Шото и румянец на его щеках, когда он очнулся в больнице, и Кацуки зацеловал его до потери сознания. И, возможно, он начал ненавидеть красный немного меньше, после того, как Шото назвал его глаза бесподобными, или когда он удивил Кацуки, надев алые кружевные трусики на их вторую годовщину. Синий был… Что ж всё началось со ссоры. Что-то глупое и обыденное, что вышло из-под контроля и заставило Шото выбежать из пляжного домика, в котором они останавливались во время отпуска. Кацуки последовал за ним, потому что он не собирался из-за мелочи потерять единственного человека, на которого ему было не наплевать. Шото стоял на пляже, глядя на серые волны. Его волосы были собраны в неряшливый пучок, а на плечах развевалось потрепанное желтое одеяло. Восходящее солнце осветило слезы на его щеках, и это зрелище вызвало у Кацуки острую боль сожаления, потому что, возможно, ему не следовало говорить подобное. — Черт, прости меня, ладно? — Не нужно, — его голос был хриплым и холодным, и когда он обернулся, Кацуки увидел, что он стиснул зубы. — Ты прав. Я – паршивая овца. У тебя есть родственная душа, кто-то, кто будет любить тебя так, как ты этого заслуживаешь… я просто тяну тебя на дно. — На хер все это! Мне насрать, что говорит вселенная, мне не нужен никто другой, я хочу тебя! — Оглянись, Кацу. Вокруг еще так много серого… Кацуки рванул вперед, обхватив мокрое от слез лицо Шото обеими руками и заставив серые глаза встретиться с алыми. — Ты что, блядь, не понимаешь? — рявкнул он. — Я бы прожил тысячу жизней в черно-белом мире ради тебя. На этот раз, когда их губы соприкоснулись, небо и океан взорвались миллионом оттенков синего, но они оба пропустили: слишком увлеченные друг другом, чтобы заметить перемену. После этого единственными серыми пятнами в их жизни стали правый глаз Шото и одинокая кофейная кружка, с которой Кацуки отказывался расставаться. В каком-то смысле пережитое заставляло его гордиться собой, служило символом того, что они боролись за свою любовь, царапаясь ногтями и кусаясь против вселенной, которая считала их несовместимыми. И каждая картина, каждое поле с дикими цветами и каждый насыщенный закат служили напоминанием, что им суждено быть вместе – не потому, что это открылось им в день первой встречи, а потому, что они сами так решили. Кацуки и Шото были родственными душами, и их связывали узы, что они создали сами.