•◇•
29 декабря 2025 г., 12:00
♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧
Грех – причина извращения человеческого естества вследствие отпадения человека от Бога, впадения его в противоестественное или нижеестественное состояние.
Одни боятся грехов как огня, упорно строят из себя праведных, стабильно разбивая колени в кровь в попытках отмолить содеянное. Они выстраивают очереди в храмы, надеясь найти там спасение и просветление, лекарство от зла и волшебный секрет безропотного существования. Другие же живут грехами, наслаждаются порочной жизнью до тех пор, пока судьба не отвернётся от них, кинув в бездну. Таким плевать на любые моральные устои, когда дело касается себя любимых, ведь если что-то сильно хочется, то ошибкой будет отказаться. И те и другие знают о вреде грехов, о страхе, что они вселяют, и ужасающем замысле, который они воплощают, но это где-то там, далеко в теории. В священных текстах, в детских сказках, в старинных легендах, в современных законах. В каждой из историй, где говорится о правильном и неправильном, неизменно есть злодей, погрязший в болоте собственного зла, и герой, спасший всех одним своим добрым словом. Но все молчат про тех, кто и есть воплощение Греха. О тех семи, кто живёт вдали от привычного всем мира, кто застрял в пределах огромного многовекового особняка, оказавшись запертыми с самыми главными монстрами – своими пороками. О тех, кому не писаны нормы морали, кто, давно прогнив насквозь, старается договориться и найти баланс с самим собой изо дня в день. О тех, кто не может умереть, но быть убитым – вполне. Семеро юношей, семеро вынужденных сожителей, спрятанных от глаз людей, чтобы не искушать тех, не соблазнять и не манить на тёмную сторону. Жадность, Похоть, Гнев, Чревоугодие, Уныние, Зависть, Гордыня. Они известны всем, но при этом не известны никому. Спроси любого, как именно они выглядят, все без раздумий опишут нечеловечное чудовище, обезображенное и мерзкое как снаружи, так и по существу. Но Грехи хитры, они обманчивы и сладки, вопреки таящемуся внутри, они прекрасены внешне, словно мышьяк обёрнутый в золочёную фольгу. Потому они и опасны, страшны и сильны. Для каждого из семи ничего не стоит заманить к себе, окутать чарами и отобрать всё человечное, в конце концов уподобив себе. Несмотря на разные пути и методы, исход неизменно один, за что все они и поплатились однажды свободой. Пока Жадность дразнится богатствами, Похоть играет в любовь, а Гнев дёргает за ниточки нервов, в то время как Чревоугодие манит бескрайними застольями. Уныние утягивает на самое дно, пока Зависть шепчет ядовитые речи, а Гордыня непрекрыто красуется собой. Тем не менее, никто из них не способен на искренность. Этот последний лучик, связывающий с добром и светом, погас во всех семерых слишком давно, чтобы была возможность вернуться. Однако никто и не торопится назад, предпочитая здешнюю беззаботную жизнь, медленно, но верно сводящую с ума, той прежней, человеческой. А потому не стоит ждать ничего хорошего, если два Греха влюбляются друг в друга. Здесь нет места любви, нет и капли нежности или заботы, в их ярких, пылающих чувствах ничуть не скрываются корыстные помыслы, которые и движут юношами. Жадность и Зависть не могут любить, они способны лишь взаимно нездорово желать. Это желание слишком разрушительно для обоих, не знающих меры и не умеющих идти на уступки. И губят они не только друг друга, но и всё вокруг, меняя привычный уклад, местные порядки и ход жизни.♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧
На холодных каменных стенах небольшой личной библиотеки пляшут тени от ламп, на полках, помимо старинных книг с толстыми позолоченными корешками, повсюду расставлены совершенно разные предметы, которые связывает лишь факт того, что Сону их у кого-то украл. Глядя на песочные часы с вычурной металлической окантовкой или небольшую тканевую куклу в ажурном платье ручной работы, он и не вспомнит, у кого их забрал, когда и при каких обстоятельствах, зато отчётливо помнит, как грех внутри него ликовал. В месте, где нет понятия времени, нельзя сказать, когда конкретно всё началось: его новые страдания, ежедневные сеансы самокопания, бесконечные сомнения. Смотреть на младшего всегда было сложно, но оторвать взгляд казалось ещё более невозможным. С самого первого дня их знакомства, что был очень-очень давно, Сону знал, что это его личный конец. Каждый чужой вздох, пойманный опухшими от поцелуев губами, заставляет задыхаться, а каждый отблеск золотых глаз – слепнуть и обессиленно сдаваться под обжигающими руками, играющими с ним словно с куклой. Пусть Ким и не слабак, он способен показать Жадности её место, поставить на колени и заставить скулить плешивым псом. Однако всё чаще и чаще он сам оказывается зажат у стены с крепко прижатыми над головой запястьями. И ему это не нравится. Стоя перед заваленным чем попало столом, юноша нервно стучит своими нежными бледными пальцами по дорогой деревянной поверхности и напряжённо прикусывает пухлые губы. Украшенный изумрудом серебряный кинжал, найденный в глубине пыльного подвала, опасно блестит перед глазами. Он так и зовёт Сону, подталкивает взяться за рукоятку, созданную словно специально под него, занести над чужой грудью и без тени сомнений проткнуть чёрствое сердце. Кажется, это единственное решение всех проблем юноши и исполнения его прихотей. Только так он сможет обладать всем тем, чего так требует его грех, завистливо скребущийся под рёбрами при виде каждой новой побрякушки Яна. Только так он перестанет пресмыкаться перед чужими богатством и властью, получит наконец-то возможность выйти на первый план, а не быть тем, кто скрывается в тени, кусая локти и прожигая взглядом широкую спину. Дверь сзади со скрипом открывается, вмиг впуская гуляющий по особняку сквозняк, посылающий мурашки по не сильно скрытому чёрной рубашкой телу, и тут же захлопывается вновь. Эхо от толстых каблуков лакированных ботинок ударяется о навострившие уши каменные стены и заглушает белым шумом слух. Сону закатывает белёсые глаза и резко оборачивается, отчего серьги тихо звенят, впиваясь нечитаемым взглядом в так ожидаемо вошедшую в его владения фигуру. В танцующих огоньках немногочисленных ламп чужие украшения блестят до невозможного ярко, в особенности корона, усеянная драгоценными камнями и ожерелье ей под стать. Шёлковая белая рубашка идеально облегает все изгибы стройной фигуры, а красный корсетный пояс слишком правильно подчёркивает талию, после каждой совместной ночи заставляющую чертыхаться и утягивать собственный корсет потуже. Сону тяжело сглатывает и машинально облизывает внезапно пересохшие губы. Чонвон пристально, чересчур внимательно осматривает старшего с ног до головы, шаг за шагом неспешно сокращая расстояние и останавливаясь лишь тогда, когда чувствует дыхание на своей коже. Он усмехается, стоит увидеть, как Ким весь напрягается, как хмурит свои аккуратные бровки и сжимает руками стол позади себя. Естественно, мимо не проходит и холодный блеск неспрятанного оружия, вызывающее только смех. Намерения Зависти уж больно ясны и предсказуемы, а оттого и настолько глупы мысли о возможности претворения незамысловатого плана в жизнь. Ничуть не стесняясь, Ян проводит большим пальцем по пухлой губе юноши и крепче сжимает его подбородок. Его не смущает ни прожигающий взгляд покрытых пеленой глаз, ни предупреждающее шипение змеи, по-прежнему обвившейся вокруг бледной шеи. Улыбка гаснет лишь на миг, являя на свет похотливый взгляд, но тут же возвращается, скрывая секундную слабость. — Ты такой смешной, — холодно произносит младший и рывком притягивает Сону ещё ближе к себе за талию. Свободной рукой он больно сжимает чужие светлые волосы, не давая тому и шанса отвернуться. — Даже волосы краской сжёг, чтобы на меня стать похожим. Такой ты глупый, Сону. Провалив попытку освободиться от крепкой хватки, старший шумно выдыхает, чувствуя, как внутри всё горит. Его питомица словно специально ещё сильнее закручивается вокруг горла, начиная душить ровно настолько, чтобы голова слегка закружилась, а сквозь туман перед глазами он привычно отчётливо видит один только ослепляющий блеск многочисленных украшений. Кольца, ожерелья, серьги, короны – куча золотой бесвкусицы, которой он так стремится обладать. — Настолько хочется забрать моё, что готов убить? — продолжает ехидничать юноша. — Да у тебя кишка тонка. Просто признай уже, что не можешь без меня. Ему нечего добавить, нечем возразить или опровергнуть слова Яна. Сону слишком давно прогнил своим грехом по отношению к Чонвону, похожим на которого ему никогда не стать. Ему тоже хочется постоянного внимания окружающих, громкой похвалы, комплиментов и бесчисленных драгоценностей. Но ещё больше хочется заставить всех забыть напрочь про то, кто такой Ян Чонвон, чтобы из уст каждого слышалось только его имя. Ким Сону. Ничего не выражающим взглядом он проходится по розовым губам Жадности, тут же возвращая внимание таким притягательным золотым глазам. Была бы его воля, Сону бы с удовольствием поменял их ролями, зажал бы младшего у одного из стеллажей своей библиотеки и заставил бы просить. Но жизнь, увы, так не считает, вынуждая вновь молча терпеть, а тело, как назло, с излишним удовольствием плавится под горячими касаниями и тяжёлым взглядом. От внимательного Яна не скрывается это мелкое дразнящее действие, что в миг разжигает в нём самую настоящую жажду. Чонвон не из тех, кто будет отказывать себе, он целует резко и грубо, не заботясь о чужом комфорте, кусается практически до крови и до синяков сжимает талию под шёлковой рубашкой. Он слышит первый протестующий стон, который лишь сильнее распаляет и без того невыносимое желание. — Видишь, я всегда прав, — комментирует младший между влажными поцелуями. — А теперь побудь умницей, как ты умеешь, и не дёргайся. — Не дождёшься, Вон-а, — шипит Ким, но, вопреки собственным словам, льнёт ближе, блаженно прикрывая глаза. Вместо ответа, он вновь чувствует чужие губы и юркий язык на своих. Сону ему необходим. Яну мало пропитанного ядом восхищения, мало постоянного внимания. Его скромного достатка и наивного подражания во всём уж больно недостаточно, чтобы утолить собственную жадность, клокочущую в груди. Поддатливое, мягкое тело, так услужливо принимающее его раз через раз, и гнилая, сожранная завистью душа, от которой давным-давно осталось только название, – ему нужно всё без остатка. Старший нужен ему целиком и полностью. Даже в те моменты, когда ему всё же удаётся подчинить Чонвона себе. Тонкие пальцы цепляются за плечи младшего, пытаясь поцарапать сквозь ткань рубашки, однако, вопреки стремлению навредить, он продолжает сдавленно мычать в поцелуй, прогибаться в спине и судорожно притягивает юношу к себе, как только тот пытается отстраниться. Он откидывает голову, рвано выдыхая и дрожа всем телом, когда чувствует влажные губы на оголённой шее и ключицах, сжимает чужие осветлённые волосы и наконец-то отключает мозг, старающийся изо всех сил напомнить, что так не должно быть. Он должен ненавидеть, строить козни и желать смерти, убить в конце концов, но вместо этого Сону лишь громче стонет, позволяя собственной рубашке ненужным куском ткани спасть с одного плеча, наслаждаясь каждым укусом и прикосновением. Его питомица сбегает при первой же возможности, заставляя Яна самодовольно усмехнулся с трусости склизкой змеи перед его напором и оставляя хозяина один на один со своей погибелью. Ким не удивится, если в один день его тело и вправду найдут бездыханным возле чересчур довольного собой младшего, несмотря на мнимую бессмертность. И тогда в особняке появится новая Зависть, наверняка точно так же потеряющая голову перед Жадностью, и уже она ослепнет от чужих богатств, начнёт задыхаться от долгих поцелуев и потеряет голову от жара чужого тела. И вновь Чонвон заберёт всё до последней капли в угоду своему греху. От одной только мысли о том, что губы Яна могут касаться кого-то ещё, что кто-то другой может слышать его насмешки и едкую лживую похвалу, в Сону просыпается смертельный огонь. Он с силой кусает виновника своих страданий в основание шеи, оставляя болезненный красный след от зубов на загорелой коже, и даже не спешит извиняться. Он упивается злым шипением младшего и низко смеётся со сморщенной гримасы на идеальном лице. Только сейчас в глаза бросается помятый вид Чонвона, его съехавшая на бок корона, растрёпанные напрочь волосы и припухшие губы. В его сияющих глазах за тысячами дверей, оков и ни капли не платоническим желанием таится что-то ещё, такое крохотное и наивное, неправильное и практически невозможное для них двоих. Оно ощущается тяжестью на сердце и одновременно с этим самой приятной лёгкостью. Как последний летний рассвет. Как фейерверки ночью в новый год. Как билет на поезд в один конец. Сону не уверен, любовь ли это, но точно знает, что чувствует то же самое, что в его пустых глазах отражается оно же. Прежде чем Чонвон успевает произнести хоть слово, насчёт застывшей на его лице растерянности, Ким его целует, обхватив за щёки и проглотив ком в горле. Вновь он стонет, ударившись спиной о твёрдый стол, и нехотя уступает в борьбе за лидерство, расстёгивает с трудом поддающиеся пуговицы на чужой рубашке, что совсем скоро оказывается бесхозно валяться. Следом за ней отправляется и его собственная, создавая бело-чёрноя пятно на полу, а затем и всё остальное. Слух режет звон падающих украшений, но этот звук так и остаётся далеко на фоне, заглушаемый хриплым голосом Чонвона и тяжёлым дыханием их обоих. Если Яну от него нужно всё, то Сону позволит ему взять это, но лишь на этот раз. Только сегодня, когда у него нет сил сопротивляться своим желаниям, снова победившим чувство ненависти. Сейчас, когда он поддаётся слабости, не решаясь вонзить в чужое тело остриё кинжала, упавшего в порыве страсти в неизвестном направлении и уступившего место на столе гораздо более прекрасному и вместе с тем ужасному созданию. Глядя на них со стороны, вполне может сложиться впечатление обычной влюблённой пары, которой не чужды ссоры и препирания и в которой неизменно побеждают искренние и сокровенные чувства. Однако, выкрикивая чужое имя и царапая чужую спину ногтями, Сону вряд ли думает от возвышенном, как и Чонвон, оставляющий бордовые пятна на бледной коже, словно художник разрисовывающий чистый холст. Даже остальным пятерым Грехам, наверняка спешащим закрыть уши и уйти подальше, ведомо о творящемся хаосе между ними. Им только и остаётся, что кидать косые взгляды и жаться по углам, чтобы не попасть под раздачу при очередной молчаливой ругани, от которой весь воздух вокруг тяжелеет. Эти двое переворачивают всё вверх дном, не заботясь о последствиях даже для себя. Гнев не сравниться с их ненавистью друг к другу, а Похоть и рядом не стояла с их нескончаемым желанием. Гордыня притихает от хвастовства обоих, пока Уныние плачет в стороне, поочерёдно наблюдая их подавленный вид и нежелание менять положение дел, а Чревоугодие давится вином от чужой праздности в столь редкие и недолгие времена перемирия. Одному только Богу известно, к чему всё это приведёт. К тому, что все начнут убивать друг друга при малейшем разногласии? Или к полному исцелению, новому миру, где нет места неправильному? Или всё же к тому, что останется только один, объединивший в себе все смертные пороки и пропавший в бездне своей сгнившей души? Вряд ли найдётся хоть кто-то, кто захочет проверить исход наверняка, поэтому остаётся лишь молиться, просить высшие силы, чтобы Зависть и Жадность всё же нашли общий язык, чтобы прекратили нести разрушение в мир. Даже если для этого потребуется убить и найти новые Грехи на их место.Любовь бывает жестока и бесчеловечна по отношению ко многим.
Но у них не любовь, а всего-навсего абсолютно нездоровая зависимость, выросшая исключительно на желании разрушить друг друга и подчинить себе.
А потому, у них ещё есть шанс?
◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇
