Вернуть невозвратимое.

      «Да пошло оно все нахуй» — таков был вердикт Сашки, когда он сам впился жадным поцелуем в губы Марка. Пальцы сразу оказались где-то русых в волосах, правда теперь, когда Вавилов отрезал их большую часть и оставил лишь короткую стрижку, руки с непривычки натыкались на пустоту, если хотели огладить всю длину. Кончики, еще не успевшие нормально обрасти, слегка кололи кожу на ладонях Ерохина, но это его совсем не колышило: ему просто было жизненно необходимо деть куда-нибудь свое желание тактильности. Чувства, конечно, разгораются так же быстро, как огонь на бензине, но и за пять минут закончить тоже не хочется. Сашке бы вообще не хотелось ни видеться, ни целоваться, ни… Еще что-либо еще со своим бывшим, однако у судьбы были свои планы. Стоило ему вновь увидеть Марка — как башню моментально снесло. Притом им обоим одновременно.       Да и по Вавилову все тоже было и без того заметно. То, с какой скоростью из легких выбивался воздух, говорило уже о многом. Напористых поцелуев было мало, прикосновений — тоже. Марк сжимал и разжимал бедра Сашки, оглаживал талию, щеки и плечи… И все равно недостаточно. В животе бабочки наворачивали настоящие мертвые петли, в голове стучало. Им сейчас просто хотелось бы слиться воедино — во всех смыслах, — чтобы уже прекратить поток этих бешеных эмоций. Они разрывали, пульсировали и практически причиняли настоящую боль. Все это превращалось в кашу и немыслимый хаос, но сейчас никакого желания разгребать ничего не было. Да и не до того. Вот у Сашки, например, сразу здравый смысл отрубился, когда он позволил себе заговорить с Марком спустя столько времени. И, может быть, лучше бы он так не поступал. Возможно, Ерохин пожалеет о содеянном. Но это уже будет тогда, когда наступит утро, и он найдет себя под одеялом голым. Не сейчас, в общем, — ебланом станет чуть попозже.       В один момент Марк, когда у двоих губы уже успели раскраснеться, резко спустился к шее и прикусил кожу недалеко от подбородка, чем вызвал скулеж от Сашки. Было ли дело в прекращении поцелуев или все-таки в боли, которая, на удивление, не ощущалась как нечто неприятное, — неясно. Ерохин машинально сжал русые волосы у основания и поднял голову кверху — так, чтобы открыть доступ к шее. Вот еще одна вещь, за которую Сашка будет проклинать самого себя через пару часов. Как он будет скрывать свои засосы? Что скажет Насте? Ведь на Мурзика и на его с ебанцой характер — какой хозяин, такой и кот — скинуть больше не получится: умер пару месяцев назад. Что ж, трезвые мысли погасли так же быстро, как и вспыхнули. Именно тогда, когда своим теплым дыханием Марк стал опалять шею, а губами прихватывать кожу.       Пальцы Вавилова юркнули под кофту Сашки и огладили пресс. Впрочем, в этот раз его руки холодными не были, так что покрыться мурашками от резкой смены температуры у Ерохина не получилось. Да и в целом можно было ничего не делать: внизу уже все пылало. Притом так, что Сашка ненароком думал, что сгорит лишь на этапе поцелуев. И его крайне раздражало то, что он реагировал на Марка так. Так ярко, так моментально, так… Желанно. Ерохин хотел бы его ненавидеть; он должен был его ненавидеть, но вот его чувства решили по-дружески посоветовать ему пососать хуец во всех смыслах данного слова и ровно так же по-дружески послать нахуй. На поступки Марка в прошлом было кристально поебать. Даже если они были полностью разбивающими и заставили Сашку, как главного оптимиста-пофигиста в жизнях многих, присматриваться к табуретке, мылу и веревке. Просто по-хуй.       Руки девать было некуда, поэтому Ерохин ими ухватился за плечи Вавилова. Инициатива совсем не была на его стороне, и Сашка не знал, плакать ему или радоваться от этого. Хотя, блять, какие тупые вопросы: плакать надо от того, что он своим принципам, — которых в таком случае даже и не осталось, — наперекор пошел! Вот это, конечно, уважение! Вот это стержень, ничего не скажешь!       Ерохин, воспользовавшись заминкой, приподнял Марка за подбородок и поцеловал. Ну а что? Шею ведь, по правде говоря, пощадить надо: живые места хоть где-нибудь должны же остаться. Вавилов, не сопротивляясь, моментально ответил, а его руки под кофтой пошли вверх и дошли до начала талии. Сашка чувствовал каждое прикосновение особенно чутко, и сам же на это крайне злился. И поэтому, вероятнее всего, в отместку он укусил нижнюю губу Марка, отчего тот недовольно замычал. Конечно, крови никакой не было, — а хотелось бы, — но тут все и так было понятно. Ерохин решил самую малость побыть полной сукой и никак не объяснять свое поведение: в конце концов, пострадавшим во всей ситуации является он. А Марк… Марк должен был уже привыкнуть к выкидонам второго за все то время, что они были вместе. Если, конечно, в действительно были.       На Вавилова, кажется, эта шалость никак не подействовала, зато на его лице возникла такая ухмылка, что Сашка, испытавший вновь покалывание в животе, подумал, что тут же сразу и кончит. И скончается заодно. Чтобы больше никогда не смотреть Насте в глаза и чтобы больше никогда не вспоминать об этом позоре. Ему, сука, давно не пятнадцать и даже не семнадцать лет, так тогда какого, спрашивается, хуя он уже готов расплыться, как смазливая девчонка? Еще месяц назад ему хотелось разбить этот ебальничек, а в итоге этот «ебальничек» так заводит, что от обиды скулить хочется. Глупый…       Резко Марк подцепил края чужой кофты и потянул их наверх. Ерохин не сопротивлялся и даже помог. А через мгновение губы Вавилова уже оказались на плечах, отчего второй вздрогнул. Чем ниже становились поцелуи, тем тяжелее было себя сдерживать. Нет, понятно, что это все логично, но не так рано же! Кожей Сашка ощущал кончик носа Марка, его дыхание, влажные следы, отчего прижимался к нему ближе. Пальцы Ерохина вновь вернулись к русым волосами: видимо, никак не получалось свыкнуться с новой длиной.       — Ты дрожишь, — послышалось так тихо и так томно от Марка, из-за чего Сашка подумал, что ему почудилось. Но, переварив весь смысл сказанной фразы, Ерохин замер: неужели снова?.. Он даже и не заметил, как его начало бросать в небольшую дрожь то ли из-за возбуждения, то ли из-за холода, то ли из-за…       — Не обращай внимания. Все в норме, — с трудом ответил Ерохин, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Впрочем, никакая жалость Сашке к хуям не сдалась. Особенно от Марка. Если он сейчас начнет его жалеть, если скажет хоть слово…       А Марк и не начал. Чтобы, видимо, не сбивать атмосферу или перевести тему, он накрыл ладонью пах Сашки. Ерохина словно током прошибло, поэтому он по инерции закрыл себе рот, благодаря чему и подавил стон. Ебанный пиздец. С какого момента они поменялись местами? Раньше это Сашка заставлял другого смущаться, вызывал дрожь в теле, томные вздохи и вообще учил, как правильно, а как — нет. Почему теперь-то он прогнулся в буквальном и переносном смысле? Ну да, желать того, чтобы в тебя что-нибудь засунули, это, конечно, дело благое. Очень православно. Отец, наверное, в гробу перевернуться успел.       В качестве небольшого протеста, чтобы ухмылка на лице Марка не была такой хитрой, Сашка, потянувшись, снял с него довольно просторную футболку. И застыл, увидев торс. Точнее, залип. Ахуеть, блять. Приехали. Ерохин вот уж совсем не ожидал столкнуться с больно хорошо подтянутым телом Вавилова, и хоть не с такими, конечно, выраженными, но тем не менее кубиками на животе. В голове опять промелькнула мысль, что Сашка готов кончить прямо на месте. Практически без рук. Неужели Марк стал в качалку ходить? Или чем он там вообще может еще заниматься… Ерохин не особенно интересовался. Ему хотелось от несправедливости и подобных совпадений выть: неужели Марк, сука, знал? Почему теперь, когда между ними, казалось бы, все было кончено, он стал таким идеальным? Таким… Ладно, чего уж скрывать, — сексуальным. Где все это было раньше? И почему же Ерохин вновь ведется на картинку? Ну и ебланище. Что он, что Марк.       Вавилов, заметив удивленный долгий взгляд Сашки, усмехнулся. Опять. Ерохин просто ненавидел это его выражение лица: оно возвращало в то время, когда жизнь казалась беззаботной штукой, трава была зеленее, цены — ниже и бла-бла-бла. Они возвращали в период, когда все было если не хорошо, то, по крайней мере, «нормально». И тем не менее Марк позволяет себе улыбаться так. Без какого-либо стыда. Ну а чем Сашка-то, собственно, хуже? Решив, что и у него в целом-то совести и нет, он совершенно-точно-бессовестно положил руку на живот второго, ощутив всю подтянутость этого тела. А через секунду под ладонью Ерохин почувствовал то, как дрогнул Марк. А вот это ему уже понравилось гораздо больше. Хотя вместе с тем, по правде говоря, в штанах стало теснее. Гораздо теснее.       Дальше Вавилов то ли все остатки самообладания потерял, то ли в себе второе дыхание открыл, то ли еще что-нибудь, из-за чего он жадно Сашку поцеловал и повалил на спину, не разрывая контакта. Ерохин ахнул. Как и из-за неожиданности, так и из-за той инициативности, которая стала исходить от второго. Ей прям, честно говоря, несло за километр. Из тормоза Марк превратился в настоящий газ, и Сашке это так льстило, что словами не передать. Впрочем, это и без того было видно. Если бы Ерохин сейчас до себя дотронулся, то ему было бы достаточно двух поступательных движений, чтобы закончить. И хоть от возбуждения уже возникал легкий дискомфорт, так бы Сашка все равно не поступил. Просто потому, что интересно посмотреть, на что еще способен Вавилов. И еще потому… Ай, да хуй с ним. Да, потому что еще скучал. Невзирая на обиды и злость.       Ерохин ощутил, как одной рукой Марк начал играться с соском, а второй бесстыдно проник и под штаны, и под нижнее белье одновременно. Только сейчас Сашка понял то, насколько был влажным там. Ну и срань. Ебанная течная омежка, блять. Хотя кому кто пиздит? Вавилов ведь тоже наверняка находится в таком же состоянии, просто умело это скрывает. Ну да, корчить на себе недовольное ебало у него всегда получалось отменно. Уж Сашка-то знает.       Стоило Марку только коснуться второго, как тот, осознавая собственную уязвимость, простонал прямо в губы. Да он издевается! Просчитал все, ублюдок. И снаружи, и внутри все горело. Ерохин в одно мгновение чувствовал так много, что не мог нормально разобрать ни одну эмоцию. Вавилова одновременно хотелось проклясть, послать на три веселых буквы, попросить не останавливаться и перейти к большему, а потом еще раз послать. Что именно было правильным — Сашка так и не понял. Неправильно, пожалуй, все и ничего вместе.       Даже после окончания воздуха в легких Марк продолжал прикладываться губами к щекам, шее и ключицам, а вторую руку с чувствительного места не убирал. Конечно, считав реакции Сашки и поняв, что при дополнительной стимуляции тот слишком быстро кончит, Вавилов стал лишь дразнить: гладил где-то рядом или мимолетно задевал член кончиками пальцев. Сашка был готов поклясться, что еще немного, и он сойдет с ума, пускай и на данный момент наличие рассудка у него спорно. В общем, единственное, что он мог себе позволить, — покусывать язык Марка в поцелуе, чтобы не расслаблялся. В этом Сашка был хорош всегда.       В конце концов, Вавилов услышал молитвы, — ну или проклятия — Ерохина, потому что и самому, по-видимому, надоела теснота в брюках, а поэтому, решив перейти к более активным действиям, он начал стягивать штаны с Сашки. Руки у Марка самую малость тряслись, — что, конечно же, мимо чужих любопытных глаз не прошло, — и Ерохин, мысленно радуясь тому, что в этой комнате лохов все-таки два, помог освободить себя от излишков одежды. Все дружненько полетело на пол, и совсем скоро Сашка предстал перед вторым во всей своей красе. Удивительно, но никаких смущающих моментов не было. Может, потому, что Ерохин про себя сильно надеялся на то, что Марк не будет пялиться на него и внимательно рассматривать: такого бы первый точно не выдержал. Да, даже несмотря на то, что Сашка в сторону другого делал все с точностью да наоборот. А это другое, не считается.       Марк потянулся к тумбочке за смазкой, когда сказал низким голосом: — Устраивайся, как тебе будет удобней.       Серьезно? Нахуя эта наигранная забота и вежливость? Джентльменом себя возомнил? Вавилов же прекрасно знает, как именно будет «комфортней» Сашке и без того. Вот зачем такие сцены устраивать?       Впрочем, эти мысли мыслями и остались. Ерохин особенно пререкаться не стал и встал на колени, наблюдая за широкой спиной Марка. А сзади… А сзади ведь он тоже стал… Еще красивее. Да блять. Нашел, о чем думать, конечно. «Это все еще твой бывший!» — кричало из недр сознания что-то адекватное, но это адекватное сдохло так же быстро, как и ожило, — тогда, когда в руках второго смазка оказалась и когда в животе кольнуло вновь от предвкушения. Ничего не меняется.       Марк сел, а Сашка к нему придвинулся, расставив ноги пошире. Вавилов смазки не жалел: выдавил сразу побольше и отложил тюбик. Ерохин, все так же находясь на коленях, максимально выпрямил свои нижние конечности, благодаря чему стал над вторым возвышаться. И уже через мгновение он, вздрогнув, ощутил неприятный холод у входа и то, как Марк вошел одним пальцем. Вероятнее всего, это была лишь фаланга, а Сашка уже непроизвольно сжался: уже и забыл, каково это. А растяжка в начале — это не то чтобы слишком веселое занятие.       — Не сжимай меня, — попросил Вавилов. — Расслабься, — хотелось бы, конечно, возразить и сказать что-нибудь эдакое, да Сашка не стал; лишь молча кивнул и, стараясь влиться в процесс, перестал держать мышцы в тонусе. Он обхватил руками плечи Марка, ведь ему было жизненно необходимо за что-то хвататься и иметь под собой опору.       А тем временем Вавилов, убедившись в том, что его не выталкивают, вошел пальцем глубже. И так медленно, совсем осторожно до самого упора. Попутно, конечно, не забывая целовать грудь Сашки, чтобы хоть как-то не зацикливаться на одном действии и неприятных ощущениях.       — Я тебя… н… — очень сбивчиво и на грани мычаний начал говорить Ерохин, когда к делу подключился и второй палец. Он сжал плечи Марка сильнее, пытаясь скрыть собственную дрожь.       — Что ты? — улыбнулся Вавилов, наблюдая за реакцией Сашки. Внутри он, подобно ножницам, стал раздвигать пальцы, разрабатывая стенки. Тут нужно было быть действительно аккуратным: у Ерохина уже давно ничего… Не было. — Ну же, скажи это.       — Я… Тебя… — голос Сашки вновь дрогнул, и он, сдавшись, ткнулся головой в плечо второго. Ерохин старался расслабиться и в целом у него получалось это неплохо — тело ведь все помнит, — но от дискомфорта было никуда не скрыться. Вот он и срывался на Марке. Вполне заслуженно. — Я тебя ненавижу…       — Я знаю. И тем не менее… — к двум пальцам постепенно добавлялся и третий. Вавилов обхватил член Сашки и полностью по нему провел. Тот захрипел. — Даже так ненавидишь?       — Ты, блять… Просто невозможный… — недовольно послышалось от Ерохина. Он стал напирать на плечи еще больше.       — Чш… Не сжимай меня, Саш, — просьба Марка прозвучала куда мягче, чем прошлые фразы. Вот уж, блять, спасибо. Свое имя от него слышать было неожиданно. И ведь он по-прежнему, блять, не переучился и в наглую называл Сашку Сашей даже тогда, когда на этой вариации имени пару лет назад у него был бзик. К слову, Ерохин по-прежнему «Сашенька» не переваривал. Ни от кого. Но тем не менее он ведь повелся в очередной раз: выдохнул и расслабил живот. После этого он решил все-таки ничего не говорить. Атмосферу портит.       И тем не менее держаться с каждой секундой становилось все тяжелее. Тело быстро вспомнило, как и что нужно делать, — опыт все-таки, сука, не пропьешь, — и Сашка вскоре начал насаживаться сам. Сначала это было медленно и с поджатыми от напряжения губами, а после, когда движения стали куда более уверенными, захотелось перейти к большему. Ерохин уже и позабыл, как же хорошо бывает с Марком. Но вот желал ли он в самом деле вспомнить это или нет — вопрос остается открытым. Ну, раз Сашка готов быть выебанным в жопу, значит, наверное, да. Это такой пиздец… От комичности ситуации можно было даже заплакать: когда-то это Ерохин учил Вавилова и показывал, как надо, ну а теперь… Хоть никто, конечно, никого не учит, Сашка все равно прослеживает в действиях Марка те вещи, которые зачастую демонстрировал в свое время на нем. Теория — это скучно, то ли дело практика…       Скоро пальцы были убраны, и Ерохин, почувствовав внутри пустоту, ахнул. Нет, Вавилов точно издевался. В эмоциях Сашка потянулся к губам второго, чтобы занять себя хоть чем-нибудь и отвлечься. Игнорировать то, как мучительно тянуло низ живота в возбуждении, уже не представлялось возможным. Абсолютно. Даже немцы так над евреями не издевались, как… Впрочем, наверное, такая шутка здесь не совсем уместна.       Сашка услышал, как звякнула пряжка ремня и начала расстегиваться ширинка. Это уже Марк принялся снимать с себя одежду. И от этого осознания Ерохина пробрало до самых кончиков пальцев. В голове бушевала такая буря, что, казалось, ее не успокоить ничем. Ничем не потушить. Он и не заметил, как его пальцы вновь стали подрагивать. Блядство. Ерохин теперь уже ничем себя не оправдает.       Разорвав и без того смазанный поцелуй, Сашка помог Вавилову раздеться. Тот, благо, это сделать позволил и не строил из себя хер пойми кого, как любил раньше. Значит, тоже хотел поскорее закончить со всем. Значит, тоже устал издеваться.       А когда одежда Марка полетела примерно в том же направлении, что и недавно штаны другого, Сашка взглянул вниз. И смутился. Почему-то собственная нагота не так заставляла щеки гореть красным, как чужая. Ну и докатился же, уебище. Наверное, Вавилов все видел и тактично промолчал. А раньше, когда было не нужно, он свой рот открывал, не задумываясь. Нет, снова не те мысли… И Сашке становилось лишь стыднее. Он ведет себя хуже, чем был в четырнадцать лет, ей-Богу. Души мертвых родственников за это его бы точно осудили.       — Ложись… На спину… — Ерохину так хотелось этой фразой напомнить, кто раньше в их отношениях главным; вернуть хотя бы кусочек прошлой власти, так сказать, но вместо этого слова прозвучали так неуверенно и сбивчиво, что Сашка сам на себя разозлился и сам с себя ахуел. В принципе, он и так успел опозориться, чего ему еще терять-то? Дальше точно хуже не будет, ведь самое худшее происходит сейчас. Или происходило. Хер его знает. Интересно другое: где Марк столько властности в себе откопал? Раньше он таким не был. И это… И это так, блять, бесит.       Вавилов улыбнулся, отчего Сашка чуть вновь не поплыл, но просьбу без пререканий и подколов выполнил. Правда, перед этим презерватив надел. Ерохин даже замер на несколько секунд, наслаждаясь открывшимся видом. Пиздец, пиздец, пиздец. А Насте что, тоже потом про этот вид рассказывать? Ей, конечно, точно понравится. Если они после того, как она обо всем узнает, продолжат общаться, разумеется.       Впрочем, делать было нечего. С бешено стучащим сердцем Сашка перелез через Марка и расставил свои колени по бокам от бедер второго.       — Я сам, — сразу предупредил Ерохин, отказываясь от любой помощи. Пытался сохранить, видимо, иллюзию того, что у него все еще власть и что он все еще может вести. Ага, конечно, долбоеб, сам-то себе веришь? Вопрос отличный. Ответа на него, Сашка, пожалуй, слышать не хочет.       С одной стороны, Ерохин прекрасно помнил, что и как нужно делать, а с другой… С другой стороны, он в первые на несколько секунд даже растерялся. Вот те на. Тот, кто раньше ебался с кем не попадя, забыл, как трахаться? А может, ему просто стыдно стало? Или волнительно? Да, это так. Но Сашка себе в этом, конечно, ни за что не признается. Иначе это полностью подорвет всю веру и остатки самоуверенности.       Впрочем, Ерохину быстро удалось взять себя в руки так, что Марк никакой заминки не заметил. Сашка, схватив член Марка, стал насаживаться. Очень медленно, а в начале вообще с перерывом, дабы дать себе время привыкнуть. На мгновение он, задрожав, даже дышать перестал. Сука, ну почему же ему нравится? Почему Сашке уже не хочется ненавидеть Марка, почему не хочется послать куда подальше и забыть его как страшный сон? Может, Ерохин в глубине души надеялся, что этот секс будет отвратительным и что это будет прекрасным поводом уйти, громко хлопнув дверью, но, блять, нет! Разумеется, нет! Ну и какое же Сашка все-таки ебланище. Он просто очень по-еблански пытается себя обелить. И себя, и Марка заодно. В Рай никто из них не попадет. Главное, чтобы в одном котле не варились.       Когда же Ерохин насадился до упора, из его рта вырвался выдох то ли облегчения, то ли еще чего-то. В любом случае, не чувствуя себя хуево, — разве что ментально, — Сашка уперся рукой в область между между грудью и животом у Марка и начал двигаться. Хотя, скорее, это проще назвать попыткой найти нужный угол. И так как, к очевиднейшему сожалению, Ерохин прекрасно знал и свое тело, и тело второго, задел нужную точку он довольно быстро и издал полувыдох-полустон. Теперь правильный курс стал понятен.       Понадобилось еще немного времени, чтобы полностью привыкнуть к ощущению наполненности. Марк не торопил. Ну, конечно, еще бы торопил — это ведь край конечности тогда был бы. Раз он резко осознал свое лидерство, пусть терпит. К тому же это вполне себе неплохая плата за то, что он в прошлом натворил. Туда его, проще говоря.       Ну а после, нащупав удобный ритм, Сашка начал плавно двигать тазом. И он по-прежнему не уставал удивляться тому, насколько все чувства ярки. Насколько каждая фрикция пробирала до мурашек и томных вздохов. Ерохин теперь не был уверен, когда он бы предпочел сдохнуть, — сейчас, на этапе поцелуев или все-таки когда увидел пресс Марка. Варианты очень интересные; выбирать, конечно, тяжело. Ровным счетом как и тяжело скрывать собственный стыд: Сашка, двигаясь, в глаза Вавилова не смотрел. Да что уж там: он даже взгляда на лицо его не поднимал от греха подальше — щеки горели не только из-за температуры тел, но и из-за смущения! Так и хотелось подъебать самого себя, сказав, мол: «то есть скакать на нем тебе не стыдно, а как посмотреть на него — так сразу нетушки?». Да, Сашка абсолютно согласен с тем, что при расстановке приоритетов произошли небольшие технические неполадки, но что уже делать? Они в любом случае уже расставлены. А вот Ерохин боялся, например, найти в глазах Вавилова что-нибудь такое, отчего Сашка почувствует себя окончательно жалким или конченным. Хотя одно другого не отменяет…       Внезапно рука — такая горячая и мягкая — Марка оказалась на животе Ерохина. Изначально Сашка попросил не помогать ему еще из-за того, чтобы избежать лишних прикосновений, которых он так желал и не желал одновременно, а Вавилов все равно нашел обход, гандон. Гандон потому, что Ерохина опять как током прошибло из-за одного блядского касания к телу и потому, что ему хотелось попросить Марка не ограничиваться лишь этим, а потрогать где-нибудь — точно не с намеком на одно конкретное место — еще. Но слова, стискиваемые гордостью, так и остались в горле. А вот нехуй. Даже если в такой момент Сашка особенно жаждет прикосновений, Вавилов об этом не узнает. Ну как… Он и так знает об этом, просто Ерохин не будет подавать вида. А ебальник от гордости не треснет, не?       Сашка выдохся довольно быстро: какое-то время не занимался фигурным катанием, оттого и сноровка растерялась. Ноги начало сводить, что делало дальнейшие движения довольно болезненными и вообще невозможными. Бля, Марк бы предупредил, что они трахаться будут: Сашка хотя бы самостоятельно растяжку сделал. Притом главная речь сейчас не о ногах…       — Давай… Давай сменим… — какой же позор: Ерохину даже два слова между собой было трудно связать. Тем более с таким-то голосом, полным возбуждения. Да и говорить особенно дальше не было ни сил, ни желания, но ему пришлось выдавить из себя последнее: — Ноги…       Марк в целом все понял и без объяснений: сам ведь знает — помнит, — что значит эта поза. А в ней хорошего мало: быстро надоедает, если физическая подготовка плоха. Хотя на данный момент она Сашке нравилась тем, что второй человек толком никак не может влиять на процесс. Ты сам себе, как бы это ущербно ни звучало, хозяин. Вот в классных темах Ерохин разбирается. Просто, блять, в отличных. А в голове тем временем промелькнула мысль о том, как бы выглядел Марк сейчас, оказавшись на месте Сашки? Но, благо, лишь промелькнула…       Теперь Ерохин встал на четвереньки — все, лишь бы не сталкиваться лицами с Вавиловым. Вот такого добра ему явно не надо. А Марк и не спорил. Он вообще сегодня был необычайно, блять, послушен и покладист. Сашке не хотелось бы знать причины этого: вдруг его план уже раскусили, вдруг Вавилов все осознает? В глубине души, разумеется, Ерохин и без того обо всем догадывался и тем не менее. Не надо. Мало будет веселья в том, если со дна, на котором Сашка находится, еще и постучат. Это уже клиника, не меньше.       Марк устроился сзади, в то время как Ерохин схватился за железный бортик кровати. Он слышал, как тюбик со смазкой был снова открыт и чувствовал резкий холод на входе. Но это быстро сменилось на такой жар, который еще в аду найти постараться надо: Вавилов, потеревшись о ягодицы и размазав смазку, вошел сразу во всю длину. И в ответ на это Сашка, опустив голову ниже, не сдержал протяжного стона. Блять. Ладно, да, он ебанная течная омежка. И он готов молить о продолжении «банкета». Очень смешная шутка в такой ситуации. Пять баллов. Можно идти вешаться.       Марк, видимо, удовлетворенный такой яркой реакцией, толкнулся еще раз. Да так, что Сашке пришлось сжать бортик до побеления костяшек и тихо выругаться, так как Вавилов с первого раза нашел нужный угол и попал в чувствительную точку. У Ерохина уже не было сил на злость, ведь возбуждение и все сопутствующие ему чувства заполонили голову, но он не мог не заметить того, с какой легкостью Марк это сделал. Помнит, все помнит, гад. Вплоть до таких конченных мелочей. Низость.       Вместо продолжения своих действий Вавилов подался вперед и, наклонившись к Сашке, поцеловал в плечо, а свободной рукой обхватил его член. Стоит ли говорить, что Ерохин еле в своей позиции устоял? Марка было слишком много. Он был, блять, буквально и внутри, и снаружи одновременно. От этого осознания мысли — и плохие, и хорошие, и еще какие-либо другие — плавились и превращались в сборную солянку. Вавилов управлял своей рукой так умело, что Сашка даже в один момент подумал, что все-таки задохнется; воздух из легких в один момент напрочь выбило. Он даже успел испугаться того, что ему все-таки удастся кончить лишь от пальцев, но Марк быстро это пресек: оставив поцелуй где-то на шее, он вернулся в исходное положение, оставив Ерохина без ласки. Вот тебе и джентльменство.       Сашка почувствовал — оборачиваться он не планировал, — как Вавилов обхватил его бедра крепкой хваткой и размашистым движением сделал пробный толчок. А через несколько секунд еще один, уже смелее. У Ерохина уже из глаз искры летели: все-таки когда контролируют тебя, а не ты, ощущения совсем иные. Это даже не сравнится с тем, что было в первой позе. Даже эмоции другие.       Марк входил редко, но глубоко, тем самым выбивая стоны из Сашки. Именно такой темп, блять, Ерохину и нравился тогда. А сейчас ничего не изменилось. Перед Вавиловым он такой предсказуемый… Радости в этом так-то было мало, но сейчас Сашке было все равно: бабочки в животе уже не то что кульбиты наворачивали, они уже рвались наружу, но каждый раз, когда фрикция заканчивалась, они претерпевали крах. И так по кругу.       — Сукааа… — протянул уже куда более громко Ерохин, когда Марк, выдерживая темп, начинал потихоньку ускоряться. Ему даже пришлось прогнуться — во всех, блять, смыслах, — потому что, хоть Вавилов и держал достаточно крепко, сил с каждым толчком стоять ровно было все меньше.       К слову, о хватке Марка… Сашка так ярко ощущал на себе эти его ладони, которые, вероятно, еще на какое-то время оставят след на коже, что его это невольно заводило еще сильнее. Ерохин резко осознал тот факт, что ему нравятся, что им сейчас обладают. Что его имеют или, если говорить еще проще, — его трахают. И не кто-то, а сам Марк. Притом таким образом, как Сашке когда-то в его самых влажных мечтах хотелось. Это просто, блять, невозможно. Ебанное безумие. Вавилова так много, так много… Нет, Ерохину определенно пора в дурку.       Не выдержав тех картин, которые рисовало собственное воображение, Сашка, сдавшись, сам себя коснулся. Пытка невыносима. Марк становился все глубже, все быстрее, все ближе, а поэтому единственное, чего хотелось, так это немного ускорить процесс. Точнее, помочь себе. Каждый участок тела казался оголенным, а поэтому даже ласкать самого себя было… Необычно.       В один момент Вавилов резко остановился. Однако Сашке никто дать возмутиться не успел: Марк, придвинувшись ближе, «сменил» Сашку и вновь сам обхватил его член, второй рукой продолжая удерживать за бедро. Вавилов задвигался во второй раз, но уже сменив ритм на более устойчивый. Он, проводя по всей длине Ерохина, старался поспевать в такт к собственным движениям, чтобы была двойная стимуляция. И, судя по тому, как Сашка под ним себя вел, у него это вполне получалось.       В какой-то миг Ерохин почувствовал подступающие слезы. Вот уж делает с людьми долгий перерыв — открывает новые возможности! Сашка не боролся с ними — уж больно было хорошо — и ощущал то, как глаза пощипывало. Ему слюни было тяжело проглатывать, какие еще нахер слезы…       А вскоре и сам Марк застонал. Частично его заглушали звуки удара тела о тело и хлюпание смазки, но сам факт того, что и Вавилов так умеет, Ерохину очень понравился. Фрикции уже были частыми, быстрыми, как и движения руки Марка на члене второго. Сашка был уже на пределе; он даже сам стал подаваться навстречу, лишь бы принять в себя Вавилова полностью. Сердце колотилось в бешеном темпе, дыхание сбилось, а в висках пульсировало слишком громко.       Ерохин, простанывая очередное ругательство, излился прямо в ладонь Марка, тем самым испачкав заодно и постельное белье. Похуй. Следом из-за, по-видимому, чрезмерного сжимания со стороны Сашки закончил и Марк, сжав чужое бедро до покраснения. И Ерохину это понравилось: Вавилов выглядел и звучал в то мгновение так горячо…       Марк, приходивший в себя, вышел не сразу, а только через пару секунд. И после Сашка от усталости уже уронил свою голову в руки, стараясь успокоиться после произошедшего. И только тогда, когда наваждение немного спало, Ерохина накрыла такая волна сожаления, осуждения и тревоги, что внутри крутилось лишь одно:       «Ну и какой же ты все-таки еблан, Сашка»…