Самоценность творца

Занесённую над холстом руку свело в острой судороге и кисть криво прошлась по окантовке горлышка побитого бидона. Ягучи заторможенно схватился за сгиб, придерживая конечность в воздухе, чтобы её не прошибло болью сильнее. Медленно попытался согнуть-разогнуть сустав. Зашипел. Попробовал снова. Какие-то три года назад он никогда бы не подумал, что в двадцать лет лицом к лицу столкнётся с туннельным синдромом. До просмотра осталась неделя, не все работы ещё доделаны, а он всё ещё не придумал, как будет перевозить недосохшие холсты самостоятельно. В крайнюю их встречу на обеде Хаширо-кун пожаловался, что уже откровенно заманался перевозить титанические форматы Мурая и такими темпами предъявит ему чек за помощь, так что Ягучи постеснялся и в этот раз просить подсобить с транспортировкой работ до универа. Мураю однозначно стоит проработать свою тягу к гигантизму со специалистом. Открытое на форточное проветривание окно резко распахнулось внезапным порывом ветра и светлые надувшиеся занавески мазнули по лежащей на столе палитре. Уголок угодил аккурат в закрепленную с краю маслёнку. Ягучи кинулся убирать принадлежности, пока ткань не засралась окончательно, и в суматохе опрокинул банку с отмокающими в растворителе кистями. Пожелтевший уайт-спирит грязными разводами стёк с края стола на разложенные по полу свежезагрунтованные холсты. Ягучи траурно окинул взглядом результаты этого стихийного бедствия в квадратных метрах его комнаты, устало опадая на пол. Глаза слипались. Время два часа двадцать две минуты. Из нараспашку открытого окна на него насмехательски смотрела катящаяся по небу Луна. Надо сказать маме, что стоит напрочь убрать занавески из его комнаты. От греха подальше. В кармане завибрировал телефон и Ягучи окончательно стёк на пол, затылком опираясь на ножку кровати. В ходе работы постель так завалило всяким дерьмои, что он уже не представляет, где ему предстоит сегодня спать. Сил на то чтобы разгребать образовавшийся хламовник у него не осталось. Ещё бы натюрморт закончить. Со слепящего в подкроватной полутьме экрана на него смотрела строка уведомлений. Общий чат группы, мемы от Мурая, Кинеми с вопросом по поводу группового проекта, предложение сходить выпить от Уташимы, мемы от Момойо… Ётаске. Ягучи прекратил листать мессенджер, оставляя палец нависшим над окошком диалога. Ётаске по скрытности натуры предпочитал не светить лицом лишний раз, поэтому с кружка аватарки Ягучи подмигивал нарисованный рукой Хироши-куна кролик. Значок мигал онлайн. «Занят?» Ягучи гипнотизировал сообщение, не открывая диалог. Вечер шелестел ветром по подоконнику, а в границах комнаты даже воздух встал на паузу. Они не так часто общались и их с натяжкой дружеские отношения двигались скачкообразным образом, иногда и вовсе не походя на какие-либо человеческие отношения. Любое взаимодействие с Ётаске проходило, как налаживание связи с внеземной цивилизацией, отдалённо, без конкретики и ясного исхода диалога. Иногда и вовсе без слов. Ягучи боязно раскрыл окно диалога, закусывая губу. «Немного умираю» Говоря «немного», он откровенно преуменьшил. Каждый раз, занося палец над сенсорной клавиатурой, его колошматило тремором настолько, что с трудом удавалось попадать по символам. Но Ётаске, маленькому гению, вмещающему в своей миниатюрной фигурке ментально перешедший ему опыт великих мастеров от Тициана до Мане, это знать было необязательно. Пред ним падать в грязь лицом не хотелось никогда и не завистливого объяснения этому у Ягучи не находилось. Тяжело ставить себя с ним в один ряд и осознавать ваше равенство перед преподавателями, когда в твоей голове человек, еле достающий до верхних полок в магазине, без особых усилий перешагивает тебя в полный рост. С момента поступления, Ягучи не мог выдохнуть ни на секунду, каждое задание давалось тяжело, мусолилось и проверяло на прочность восприятие себя и окружающего, шатало картинку мира и гнуло парадигму. Ягучи убегал от мыслей по краю, опасаясь упасть в глубины собственного я, но неизбежно напарывался на правду из-под другого угла. Снова и снова в бегстве от данных себе обещаний и собственноручно возложенной на плечи ответственности. Он даже сам не знал, перед кем. Телефон мигнул пришедшим сообщением. «Могу позвонить?» Ягучи рвано выдохнул, только сейчас осознав, что вцепился в выжженные краской волосы. Одёрнул себя и сконцентрировался на экране. Ётаске никогда ему не звонил. «Да» Тишину тёмной холодной комнаты прорезал звук входящего вызова и Ягучи вздрогнул от неожиданности, чуть не выронив телефон в попытках ответить на звонок. Оборванная мелодия запуталась в сыром сквозняке. — Таске? — выдохнул Ягучи, сгорбившись возле кровати. Дыркой в носке упёрся в ножку стола. — Привет, — с задержкой ответили на том конце провода и Ягучи улыбнулся, отмечая, как связь исказила голос собеседника. Готов поспорить что его собственный голос до одногруппника доходит на октаву выше. — Как дела? Ётаске тяжело вздохнул, как будто на него разом свалились все тяготы человечества и ему сложно было не упасть навзничь. Скорее всего, конечно, это не так, и Ягучи просто излишне драматизирует. Но слышать усталую печаль в чужом голосе было так же тяжело, как слышать собственное сердце в эхе шуршащего одеяла, накрывшего тебя с головой. Если тяжело Такахаши, то у Ягучи нет шансов. — Пойдёт, — ответил Ётаске, и Ягучи визуализировал, как сонно тот потирает глаза. — Не ожидал, что ты ответишь. — Не ожидал, что ты позвонишь. Тем более, так поздно, — признался Ягучи вытягивая обе ноги. Колени жалобно ныли после долгого сидения в согнутом положении и он скривился. — У тебя всё хорошо? Ётаске резко замолчал, будто не хотел отвечать. Ягучи вслушался в тишину по ту сторону и различил эхо капающего кондиционера где-то на периферии. Шорох колес проехавшей мимо машины. — Я ушёл из дома, — сказал Таске, дунув в трубку. — Не знаю. — Тебе есть, куда пойти? — Я… — он запнулся и замолк. Ягучи терпеливо подождал, пока тот найдёт слова. — Нет. Но я и не хочу никуда идти. — Так зачем ты тогда ушёл? — Потому что дома ещё хуже, — резюмировал Ётаске тоном «ну это же очевидно, дебил». — Хочешь, я подойду и составлю тебе компанию? — Нет. Ягучи оторвал телефон от уха, недоумевающе смотря на экран. И зачем тогда звонить? — подумал он, хлопая глазами на иконку белого кролика. Тот многозначительно молчал. Картинка, честно говоря, складываться не хотела. Он сполз вниз по ножке кровати и улёгся на пол, нога задевала тыльную сторону стопки высохших работ, локоть в опасной близости с лужей накапавшего со стола растворителя. — И какой у тебя план? — Ягучи, я не хочу это обсуждать, — сквозь зубы проговорил Ётаске и Ягучи послушно заткнулся. — Я просто… Хочу отвлечься. Ягучи тупо угукнул, в задумчивости сжав губы. По синему в ночной темноте потолку блуждали прямоугольники света от фар проезжающих мимо машин и мелко дрожал от дуновений оранжевый полукруг настольной лампы. — Какая твоя любимая пара комплементарных цветов? — выдал он первое пришедшее в голову. Ётаске на том конце натурально задумался. — Наверное, жёлтый и фиолетовый, — неуверенно сказал он и до Ягучи донёсся железный скрип. Ётаске сел на качели. — А мне нравится оранжевый с синим. Похоже на уличный фонарь ночью. — Мне в детстве нравились конфеты в жёлто-фиолетовой обёртке, — застенчиво признался Ётаске и скрип качелей стал ритмичным. По крайней мере, детские площадки хорошо освещаются. Так что Ягучи был почти спокоен за его безопасность. — А ещё я недавно читал про Айвазовского, — пространно кинул Ягучи просто, чтобы забить эфир. — Расскажи. — Оказывается, он не русский. Он армянин, его настоящая фамилия Айвазян, — пожал плечами Ягучи, соглашаясь на роль рассказчика. — Знал, что он писал свои картины по представлению? — Конечно. Это базовая информация, которую узнаешь, если хотя бы немного углубляешься в историю искусств. — А ещё он совсем не читал книги, — Ягучи потёр глаза, силясь не засыпать. — И гордился, что за всю жизнь не прочёл ни одной. Ётаске еле слышно усмехнулся и Ягучи молча записал себе одну победу. — Принципиальная позиция? — Ага, что-то вроде «зачем мне читать чужие мысли, у меня что, своих нет?» — Забавно, — совсем не смеющимся тоном сказал Таске, судя по звуку, продолжая качаться на качелях. Ягучи упёрся взглядом в потолок. Ободранная ногтями на пальцах кожа проходилась по шершавому корпусу телефона, а гладкая поверхность экрана прижатого к уху потихоньку начинала запотевать, становясь скользкой и неприятной. Ягучи оторвал телефон от уха, слепо прищурился на холодный электрический свет экрана, силясь, переключил звонок на громкую связь и положил мобильник себе на грудь. Тихий скрип качелей будто бы ждал, пока его пригласят прогуляться по захламленной комнате. Таске молчал. — Ещё могу рассказать про Караваджо, — пожал плечами Ягучи, чувствуя, как неприятно сводит трапециевидную мышцу, больно упёршуюся в твёрдый пол. — Ммм, — завибрировал тихий сиплый голос на груди и Ягучи закрыл глаза. — Что-то кроме того, что он ввёл в моду контрастные тени? — Забудь о его творчестве, я говорю о том, каким он был человеком, — слабо улыбнулся Ягучи. — А человеком он был занятным. Мягко говоря. Этот умник всю жизнь ото всех бегал. От католической церкви, от некоего состоятельного семейства, потому что убил кого-то из их четы, от властей. Неоднократно эмигрировал. По факту, всего этого бы ни случилось, если бы чувак умел вовремя заткнуться. — Знаешь, я совсем не удивлен, что тебя заинтересовала его биография. Увидел родственную душу? — хмыкнул Таске. Ягучи захотелось дать ему щелбан.Ну правда, его тут развлекать пытаются, чего он ёрничает? — По некоторым данным, того чела он убил, пытаясь защитить свою подругу-проститутку. Некоторые источники говорят, что он его кастрировал, другие — что случайно перерезал бедренную артерию. — Очаровательно. Комната снова наполнилась тихим скрипом из динамика. Ягучи жалел — честно говоря, он с равным успехом мог сейчас как пойти и разыскать Ётаске, чтобы тот не морозился ночью в непонятном месте, так уснуть прямо так, не вставая с пола. Перспектива убирать случившийся беспорядок вызывала тоску, но за сон на холодных половицах он себе завтра спасибо точно не скажет. Нахождение одногруппника (назвать Таске другом всё ещё было тяжело и Ягучи не был уверен, что имеет на это право) непонятно где в такой поздний час и абсолютное незнание, куда он направится дальше, напрягали, но сделать с этим ничего было нельзя. Вспомнился день их совместного скитания по Сибуе — Ётаске в неформальной обстановке будто ребёнок, отчаянно пытающийся казаться взрослым перед старшими ребятами. То, как в итоге ближе к утра они забрели в университет и уснули на полу мастерской и последним, что увидел Ягучи перед тем, как отключиться, был Таске, свернувшийся в комок и уткнувшийся лицом в сложенные на коленях руки. До ужаса маленький и обманчиво беззащитный. Образ прочно засел в мыслях и сейчас Ягучи, пьяный от усталости, перекатывал его по полотну век, как конфету языком. Хотелось знать, что этот крошечный человек сейчас или позже будет в безопасности. В данный момент, обезопасить его хотелось в первую очередь от себя. — Ягучи, — внезапно позвал его сиплый голос из динамика и Ягучи сонно разлепил глаза. Он, кажется, начал засыпать. — Да, прости. Ушёл в себя. — Угу, — неуверенно выжал Таске, как будто не решаясь что-то сказать, голос прозвучал приглушённо, будто губами уткнулся в туго замотанный шарф. Мёрзнет. Ягучи визуализировал, снова закрывая глаза. К съёжившемуся на полу образу добавился расплывчатый силуэт качающейся на железных цепочках фигуры, отчаянно кутавшейся в воротник парки. — Зачем ты всё это вычитал? — Что именно? Факты из биографии? — Да. Какое отношение это имеет к университетской программе? Ягучи задумчиво закусил губу. Ускользающее сознание рьяно рвалось скатиться в пропасть сладкой долгожданной темноты, но он упрямо держал глаза открытыми. Периодически, перед взглядом темнело, даже когда он не опускал веки. — Запоминать творчество гораздо легче, когда начинаешь смотреть на авторов, как на живых людей со своими особенностями и изъянами. Можешь поставить себя на их место или представить гипотетическую ситуацию, в которой ты не слепо зазубриваешь буквы из учебника, а расспрашиваешь человека лично. Что бы он сам мог сказать, а не что о нём говорят искусствоведы. Ну и, — он замялся, будто бы стесняясь своего внезапного порыва в сентиментальщину. — Это просто интересно. На том конце многозначительно молчали, переваривая услышанное. Ягучи уже начал переживать, что сморозил глупость. Он неуютно поёрзал и плечом задел край холста. — А что если личность человека ничем не примечательна, кроме как своим искусством? — внезапно спросил Ётаске, будто бы долго решался с мыслями. — Такого не может быть. Если человек выбрал искусство, значит прошёл длинный путь, отличающийся от большинства. — И ты тоже? Ягучи прикусил щёку изнутри. Никто не тянул его за язык, это вполне логичный вопрос, но он почувствовал, как по груди разлилось опасное тревожное тепло, как перед прыжком в бассейн с большой высоты или порогом экзаменационного кабинета. — Наверное, в будущем, да, — неуверенно ответил он, скорее заставляя себя говорить это. Ему хотелось верить в свои слова. — Думаю, Айвазовский и Караваджо тоже не смогли бы ответить на этот вопрос, когда были живы, — тихо предположил Ётаске, как будто ему самому было неловко говорить что-то поддерживающее. — Мунк бы не смог. Прости, это, наверное, было грубо. — Всё в порядке. Сиди я посреди ночи на улице, не зная, где буду ночевать сегодня, сказал бы что-то похожее. — Один один, — сухо усмехнулся Таске, на фоне что-то зашебуршало. Ягучи предположил, что он крепче укутывается в куртку. Видимо, на улице холодает. — Но вообще-то, изначально я говорил за себя. Не уверен, насколько бы интересен я был для историков в отрыве от моего творчества. — Ты бы был интересен. Как психологический феномен уж точно. Ётаске замолчал и Ягучи тут же пожалел, что заговорил. Это было слишком. Кажется, он оплошал. Ягучи уже хотел было начать извиняться, отшутиться, что пошутил и не хотел обидеть, но из трубки раздался шорох. — Спасибо. Пока, Ягучи. Спокойной ночи. В трубке послышался гудок законченного звонка.