Солнцестояние

Зимнее солнцестояние – это не просто день календаря, это напоминание о том, что после любой тьмы всегда наступает свет. Это время обновления, время надежды и веры в то, что все будет хорошо. Просто нужно немного подождать, и солнце обязательно вернется.

Двадцать первое декабря выдалось по-настоящему зимним. Мороз щипал за щеки, под ногами хрустел снег, а солнце слепило глаза, отражаясь от кристально чистого неба. Казалось, сама природа замерла в предвкушении чего-то особенного. Деревья, укутанные в пушистые снежные шубы, стояли неподвижно, словно застывшие в сказочном танце. Карелия в это время года приобретала особое, волшебное очарование: таинственная, умиротворяюще тихая и полная неиссякаемой силы. Избушка, не первый век стоявшая в окружении могучих, припорошенных снегом деревьев, уютно светилась окнами, отбрасывая теплые блики на пушистые сугробы. Из печной трубы валил густой дым. Морозный воздух, смешанный с терпким запахом табака и дыма, обжигал лёгкие. Щёки горели огнем, а пальцы совсем окоченели. Холодно. И жарко одновременно. Мужчина стоял на утоптанной тропинке, переминаясь с ноги на ногу, нервно курил, не сводя взгляда с избы. Он понимал, что его здесь не ждут, знал, что он не только неожиданный, но и нежеланный гость. Та, что сидит у натопленной печи, отогревая свои ледяные руки, будет чертовски зла. Возможно, приложит его пару раз кочергой по голове, накричит, отвесит звонких пощечин и выставит за дверь, не дав и слова сказать. Знал, но ноги сами несли его сюда. К ней. Знал, что в этот важный для неё день она будет здесь: зажигать свечи, разводить костер, без умолку шептать свои начитки, колдовать. Она же колдунья. И эту ночь ни за что не пропустит, не променяет на загазованный мегаполис. Затянувшись напоследок, он бросил окурок в сугроб и, тяжело выдохнув, словно собираясь с силами, шагнул вперед. Снег скрипел под теплыми ботинками, эхом разлетаясь по замшелому лесу. Крыльцо, покосившееся от неумолимого бега времени, предательски скрипнуло так, что он сам вздрогнул. Рука застыла, не коснувшись двери. Вечность прошла? Или лишь мгновение? Он не знал. Лишь заледеневшие пальцы окончательно потеряли чувствительность. Сердце колотилось так, словно за дверью притаилась не хрупкая женщина, а бес. Хотя… Собравшись с духом, он постучал. Тихо, словно боялся потревожить заснувший лес. Тишина. Только ветер завывает в сосновых кронах, да снег скрипит под ногами. Он постучал еще раз, настойчивее. Внутри что-то звякнуло, и он замер, нервно засовывая руки в карманы. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась она. Такая же, как и в его памяти: темные волосы, заплетенные в косу, глаза цвета лесной чащи, смотрящие пронзительно и холодно. Только морщинок стало больше, да в уголках губ залегла грусть. Она молчала, лишь хмурила брови и крепко сжимала в руке кочергу. — Каким лешим тебя сюда занесло, Левин? — грубо бросила женщина. — Не лешим, Карачуном, наверное, — нервно пожал плечами Максим. — Что тебе надо? — Может, впустишь? Холодно, да и сама мерзнешь, хату студишь. — Проваливай, Левин, — выплюнула Ангелина и попыталась захлопнуть дверь, но он ловко подставил ногу, не дав ей этого сделать. — Гель, послушай… — начал он. — Хуель, — огрызнулась она, все еще пытаясь закрыть дверь, наваливаясь на нее всем телом. — Не называй меня так и убирайся. — Не уйду. Я к тебе пришел. Без тебя не уйду. — Какие заявления! Проваливай, пока кочергой не огрела. Мне некогда с тобой возиться. Дверь скрипела под напором. Ангелина толкала её, чтобы закрыть, а Максим упирался, чтобы не дать ей это сделать. Вдруг женщина отпрянула, и Левин влетел в избу. Перед самым его лицом угрожающе сверкнула кочерга. — Ну, выкладывай, чего хотел, и убирайся. — Извиниться хотел. За все свои косяки. — Твоих жалких деньков, что тебе отсчитаны, не хватит, чтобы прощения вымолить. — Знаю, что всего не исправить, но хотя бы попытаться должен. Думал, может… посидим, поговорим? Чай попьём. Ангелина презрительно фыркнула, но кочергу опустила. — Чай? Ты серьёзно? Левин, не зли меня. Ты же знаешь, какая я бываю в гневе. — Я голову на отсечение готов отдать. Это о чем-то говорит? — Какой же ты дотошный, а. Чего тебе надо? Прощения? Бог простит. — Ну что ж ты за баран упёртый такой, Гель? — Баран – это ты. Вон как рога скрутились. Ангелина отвернулась и пошла вглубь избы, что-то ворча себе под нос. Максим, понимая, что это еще не окончательный отказ, разулся в прихожей, поставил свои ботинки рядом с её валенками и прошел следом. В избе было тепло и уютно, пахло травами и воском. На столе горели свечи, а в углу, возле печи, стоял небольшой котелок, из которого шел пар. — Котелок поставь обратно, раз уж приперся, — приказала Ангелина, загасив свечи. Максим улыбнулся, поднял тяжелый чугунок и поставил его на печь. Потом, по-хозяйски, сходил в дровяник и вернулся с охапкой сухих дров. Он знал эту избу как свой дом. Знал, что лежит на каждой полочке, в каждом ящике, что хранится в большом старом сундуке, накрытом вязаной шалью. Ангелина наблюдала за ним исподтишка, прищурившись. Как ловко он управляется с дровами, словно и не было никакой разлуки. Как будто только вчера он растапливал эту печь, сидел рядом, рассказывал свои небылицы, смешил до слез. И ведь смешил, зараза! Так, что потом полночи уснуть не могла. А как хмельной целоваться лез, противный! И вроде и оттолкнуть надо, и самой хочется… — Что вылупился? — буркнула она, нарушая тишину. — Чайник ставь, чего глазами зыркаешь. Максим послушно поставил чайник, достал из шкафчика две кружки и мельком взглянул на Ангелину. Ворчливая, но родная. Несмотря ни на что. Они долго молча пили чай, каждый погруженный в свои мысли. Ангелина смотрела на огонь в печи, Максим – на нее. Хотел сказать многое, но слова комом застревали в горле. Боялся спугнуть хрупкую тишину, разрушить этот момент. Не связывало их ничего, не было ни поцелуев, ни ночей в объятиях. Только работа. Но забыть её он не мог. Подставил, да. Накосячил сильно, в колдовской работе подвел, а там подводить нельзя. Вину чувствовал, к ней тянулся все это время, пока она злость на него копила. Первой заговорила она. Хрипло, едва слышно, пряча губы за кружкой: — Дохлебывай, Левин. — Прости, Гель. Правду говорю, идиотом был. — Был? — усмехнулась женщина. — Что изменилось за этот год? — Все изменилось. Прости, что подставил тебя тогда. Ты понадеялась на меня, а я в последний момент так позорно слился. — Нельзя совмещать работу с семейной драмой, Левин. Твоя пассия в этом виновата. — Знаю. Максим вздохнул, отставляя кружку в сторону. Семейная драма… Звучит по-идиотски, но как нельзя лучше отражает суть. — Она заплатила за это сполна. И я тоже. Разгребал дерьмо долго, Гель, очень долго. Но выгреб. И знаешь, понял, что самое большое дерьмо сидит вот тут, — он ткнул пальцем в грудь. — Что тебя подставил. Ангелина молчала, глядя в одну точку. В избе стало совсем тихо. Только потрескивали дрова в печи, да завывал ветер за окном. Карелия сегодня разбушевалась не на шутку. — Ты думаешь, я не знала, почему ты слился? — вдруг тихо спросила она. — Знала, конечно. Ты всегда был тряпкой, Макс. Сначала мамка за тебя все решала, потом бабы. Ты никогда не умел говорить «нет». — Научился, — тихо ответил Максим. — Иначе бы не стоял сейчас здесь. Ангелина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно видела впервые. В ее глазах промелькнула тень удивления, а, может, и надежды. Кто знает, что творится в душе у этой колдуньи. — Да к полста годам пора бы уже научиться, — усмехнулась она. — Чёрт с тобой, Левин. Хочешь искупить вину? Помоги мне. Нужно костер развести, да такой, чтобы до небес полыхал. За зиму попросить, чтобы унесла все плохое. Сможешь? — Смогу, конечно. — Тогда проваливай на улицу. Я пока подготовлюсь.