Вне себя

      Эмиль кидает перед собой рюкзак. Это остаток первой – и, видимо, последней партии его мерча – цены Эмилю до сих пор кажутся несусветными за собственное имя, вышитое белыми нитками на кармане, но Дима сказал: надо. С этого ракурса рюкзак выглядит обычной китайской дешёвкой, молния полностью раскрыта, и передний клапан отвисает, словно губа, неопрятно и как-то похабно. Хотя, возможно, дело в том, что Эмиль сам себя чувствует дёшево и похабно. В рюкзаке отсвечивают серебряным квадратики презервативов.       Чтобы не видеть их, Эмиль заталкивает поверх запасной свитер. Внутрь свитера прячет гоупрошку и складывает рукава крест-накрест, так ему кажется аккуратней. Чехол от камеры давно потерян. Туда же, в рюкзак летит пук проводов и переходников, микрофон-петличка на прищепке. С шумозащиты Эмиль снимает длинный пылевой хвост. Микрофон, кстати, не мешает проверить, в прошлый раз писал он говённо – а прошлый раз был давно. Ладно, хер с ним. Дима приедет с полным багажником оборудования и даст Эмилю всё, что нужно – тут он вспоминает о презервативах и встряхивает рюкзак, чтобы они уж точно провалились на дно.       Да, Дима даёт, а не дарит. Он привозит и оставляет, и не считает нужным устраивать даже маленький триумф вокруг этого. Почти всё, что есть в квартире Эмиля ценного, появилось тут благодаря Диме: хайповое компьютерное кресло, мощный игровой моник, плойка последней модели, какой-то дорогущий робот-пылесос – ему, бедняге, ездить негде посреди хлама на полу. Только ортопедический матрас – мамин подарок. И ещё здоровая бандура для очистки воздуха – вот с таким слоем пыли поверх. Мама врач, потому и подарки у неё соответствующие. Собственного приобретения у Эмиля только коллекция эксклюзивов Фанко поп, включая одноглазого белобрысого пидора Гриндевальда.       Открытый ноутбук на столе, кстати, тоже Димин. Как обычно, привёз, поставил, «Для работы тебе, Эмильен». За этим ноутом Эмиль монтирует и смотрит порнуху. Окошко Адоб Премьера напоминает, что дедлайны опять летят в пизду, но Эмиль ничего не знает, он собирается ехать с Димой на заброшку, в целом, всё равно куда. Это в любом случае важнее работы. И круче порнухи.       Эмиль старается не паниковать. Ему пиздец как хочется курить, хотя вообще он в завязке. Такой, плавающей. Завязка усиливается тем, что айкос разрядился, стики кончились, а в ближайшую табачку лень переть с тридцатого этажа до соседнего здания, и парень там, к сожалению, знает Эмиля и бесконечно доёбывает вопросами, когда новое видео с Масленниковым.       Эмиль, чувствуя себя бомжом, ходит по квартире, ворошит вещи на столе и подоконнике, обшаривает все куртки и карманы штанов в поисках сиг. Были же. Пачка по известной иронии находится в спортивной сумке, под завёрнутыми в полотенце мокрыми плавками. Всё вместе воняет невозможно, потому что в спортзале Эмиль был неделю назад. И, что симптоматично, запаха за это время даже не почувствовал.       «Может, у меня ковид?» – думает он, швыряя мокрый ком в стиралку. Блядь, не забыть бы её запустить потом!       Хорошо, что у него нет кошки – только наушники с кошачьими ушами, которые даже стримерши уже надевать перестали – и Эмиль тоже не носит после того, как кто-то сказал, что выглядит он в них по-пидорски. С другой стороны, как ещё ему выглядеть?..       В его жизни вообще будто бы нет ничего не Диминого. Даже долбаный спортзал, куда Эмиль ходит по инерции, за компанию, точно маленький спутник, движимый центробежной силой вращения. Короче, ходит посмотреть на Диму без футболки. И на самый дорогой Димин подарок – тату с его, Эмиля, именем, таким же шрифтом, как на рюкзаке. И пусть татуха маленькая и набита где-то в подмышке, с внутренней стороны плеча, и вообще Дима затеял всю эту бодягу, чтобы продвинуть Эмилев мерч и привлечь в телегу сумасшедших шипперок. Ну и что? Это имя Эмиля на Димином теле, прижатое к рёбрам, почти к сердцу. От этой мысли у него сразу привстаёт.       До спортклуба в сраной башне Федерации добираться, как до Эмилевой табачки туда, обратно и ещё раз туда. Чёрные клубные карточки, чёрные полотенца и стая хищных эскортниц, которые Эмиля особенно раздражают.       Больше всех доволен папа. Папа любит смотреть совсем другие каналы – с UFC и бойцами. Говоря с незнакомыми, он создаёт мистификацию тренера на пенсии – хотя на самом деле продаёт бытовки. Папе очень не хватает сына-спортсмена. Пусть даже и блогера, но чтоб как Лёха Столяров. Эмиль любит папу, но ему так похуй на всю эту боевую тему, что не знаешь, откуда начать. Когда папа отдал его в детстве на борьбу, Эмиль втайне надеялся, что драться там будут, как в Наруто или в Шаман кинге. Ему не нравится бить других, а ещё больше – когда бьют его самого. Нравится ему ритуальная составляющая: форма, всякие поклоны, правила. Ещё нравится тусить в раздевалке, тогда ещё Эмиль думает, что это просто весело, хотя уже тогда он не может не смотреть на спины старших учеников, когда они поднимают руки, перебрасывая чью-то борцовку – может, даже Эмилеву. Веселье заканчивается, когда они начинают хлестать друг друга мокрыми полотенцами или показывать болевые приёмчики. В этот момент Эмилю становится страшно, будто он в клетке с дикими приматами.       Поэтому он очень удачно вывихивает ногу, и занятия на этом заканчиваются. Отец пытается настаивать, но в вопросах здоровья мама суровей любого борца. По крайней мере, папа считает, что это не Эмиль, а мама виновата в том, что сын растёт тюфяком – папа говорит: «туфаком». Эмиль втихомолку радуется, что тот не видел его рекомендаций на порнхабе.       В спортзале Эмиль вопреки собственным планам всегда занимается в строго противоположном от Димы углу, и надеется, что не сломает по незнанию какой-нибудь тренажёр и не опозорится. Потом вообще уходит в бассейн и плавает от бортика, разглядывая в маске под водой свои ноги в мелких жемчужных пузырьках. Когда первый пробный месяц заканчивается, Эмиль охеревает от полной цены. Он и так в ахере, что со своими доходами может взять в местном баре только тоник с электролитами. Поэтому снова симулирует вывих и сваливает оттуда.       Дима что-то, видимо, понимает и дарит Эмилю годовой абонемент. Как дарит – оплачивает, и Эмиль об этом узнаёт только через месяц – из смс-рассылки от клуба. Но он и так месяц пропустил – потому что кто, блядь, сейчас читает смски?! – и потом тоже не приходит – потому что зачем ходить в этот сраный спортзал, если посмотреть на Диму в чёрной майке он всё равно не решается. Ни в раздевалке, ни тем более в душе, где хочется больше всего, потому что вокруг Димы всегда трутся его кенты с вайбом тех отмороженных, из борцовской секции. Они как будто всегда палят и ловят его взгляд, Эмиль только и ждёт, что кто-нибудь из них заорёт: «Он смотрит Димасу на хуй!» И все противно заржут.       Эмиль сбегает и только потом допускает, что это просто паранойя. По крайней мере, с собой у него остаются воспоминания о сильном округлом плече, струях, бьющих в запрокинутое лицо, о мокрых волосах и буквах «Эм…» Этого вполне достаточно, чтобы он ещё долго мог дрочить чисто на этот ускользающий образ       Хорошо, что мама не знает. Ей Дима и так не особо нравится. Она говорит, что он изображает хорошего парня, но душа у него порочная (Эмиль с тревогой заглядывает в собственную душу, где порочных секретов хватит на десять Дим). Мама говорит, что Эмиль стал так много материться только, когда они познакомились. Единственное, что её радует: у Димы в компании много девушек. А у Эмиля ни одной, сколько мама ни спрашивает. Но с каждым разом она задаёт вопросы всё реже и неохотнее, будто примерно знает ответ. Эмиль от этого расстраивается и злится, психует, уезжает, ругая себя сыночкой-корзиночкой. Психотерапевт называет его маму гиперопекающей, типа, Эмиль должен сам реша-ать. И тот вроде бы согласен. Его в этой конструкции смущает одно: у мамы мало свободного времени, много острой проницательности во взгляде, тридцать лет опыта в челюстно-лицевой хирурги и ещё трое детей, каждый из которых успешней Эмиля. А у него самого нет ни стабильной работы, ни постоянного жилья, он даже сходу не скажет, где лежит сейчас его паспорт, а если бы бухгалтер из папиной бытовочной фирмы не помогала ему с ИП, налоговая бы давно так его отъебала. Эмиль сам себе не кажется человеком, способным на адекватные решения.       А уж когда психотерапевт заводит шарманку о необходимости принятия себя, Эмиль действует, как всегда: убегает. Он отменяет следующую запись и больше не приходит. В пизду.       Он понимает намёки. Блядь, да ему не то чтобы нравятся парни (истории из раздевалки и ещё кое-какие не в счёт). Ему просто нравится Дима. Может, даже самым первым – и единственным нравится. Может, это Дима во всём и виноват.       Хорошо, что рядом нет психотерапевта, который бы напомнил об ответственности за свои решения.       В конце концов, Дима нравится многим. Вокруг него всё время вьются люди: кто-то хочет захватить кусочек популярности, а кому-то просто по кайфу бесконечный весёлый движ. Нет, Эмиль, конечно, не дурак, он понимает, что как бы Даник или Никита ни любили Димку, вряд ли они имеют в виду то же самое. Его одного так жёстко мажет, так ослепляет дофамином, когда Дима рядом, и неважно где: в ревущей темноте перевала Дятлова, в какой-нибудь очередной игровой локации или просто на ленивом стриме – Эмилю всегда так пронзительно хорошо – и так невероятно плохо, и эти два чувства всегда переплетены, как, сука, полоски на ебучих американских конфетах. Если бы Эмиль не бросил психотерапевта, он бы знал, отчего мазохисты любят боль. Чтобы дотянуться до удовольствия, надо просунуть руку через огонь. И вынуть обратно.       Эмиль соглашается на все Димины предложения – не питая иллюзий, что тот однажды предложит ему что-то особое, не под камеры. Дима говорит: «Подъезжай» и без уточнений или вопросов скидывает деньги на бизнес-такси – потому что Эмиль второй раз проёбывает автошколу, и Димой же подаренная бэха – какой ролик вышел! – у Димы же и запаркована. Эмиль даже рад, он не хочет никакой ответственности, не говоря уж о том, что бэха бы его съела, ведь сколько Эмиль ни зарабатывает, он регулярно обнаруживает себя в финансовой яме, а голосовой помощник Олег ебёт мозги за перерасход по кредитке. Проверено: Димины деньги на бизнес покрывают пару доставок еды, а доехать Эмиль вполне может на комфорте.       Всё это напоминает стрёмную версию эскорта, в которой Эмиля печально никто не ебёт. Это время его прайма, он любимец подписчиков, но именно тогда его душевная безладь закручивается спиралью. Да, как трижды сучьи полоски на конфете. Эмиль не принимает себя. Что хуже – он не принимает Диму вне себя, без себя, не таким, как он. Он отрицает саму реальность, он как мыльный пузырь, отрицающий свои тонкие, радужные стенки. Конечно, он не может не лопнуть.       На самом деле, всё происходит постепенно. Эмиль начинает больше пить, реже выходить из дома, хуже работать. Диме дружелюбно всё равно, вокруг него растёт кольцо новых приятелей, твичеров, тиктокеров, просто каких-то уебанов. Он всегда занят, он едет с проекта на проект, лыбится из телика, распинается на молодёжных форумах о том, как прийти к успеху.       «Побольше хвалить парки и лизать правильные жопы», – вслух говорит Эмиль, который зачем-то всё это смотрит, и тычет факом в монитор. Лучше бы рассказал про свои тусы в лофтах и апартах и сколько дорог улетело в его ноздрю, хуев Тони Робинсон.       Отдельно – и свербяще унизительно его бесит, что у Димы всё время меняются девушки, а сам Эмиль, словно сварливая бабка, выискивает в них недостатки – и не находит. Дима любит высоких, уверенных в себе блондинок с тонкими лицами, пальцами, талиями. Короче, полную противоположность Эмилю. Разве что губы у него были такие же пухлые.       Когда Эмиль смотрит в заплёванное пастой зеркало, сравнивая себя с Димиными бабами, его впервые посещает мысль: как он пришёл в эту точку своей жизни? Но он поступает привычным образом: бежит от этой мысли.       Удержать злобную, отчаянную ревность Эмиль не может, он даже не пытается скрыть неприязнь, когда Дима появляется с парой в компании – где Эмиль оказывается всё реже. Он нарочно называет текущую девушку именем предыдущей, за спиной у них закатывает глаза и подносит два пальца ко рту, а на стримах, прибухнув, прямым текстом говорит, что Димины тёлки все тупые и жадные. Хотя жадный здесь только он – потому что не хочет никому уступать Диму – и тупой вдвойне – потому что тот даже не по парням. По трезвяку Эмиль в своих словах особо не раскаивается, всё равно Дима дольше полугода ни с кем не мутит и скоро снова усадит жопу на диван к очередному интервьюеру: рассказывать, как они остались друзьями, как работа заменяет ему отношения, и вся хуйня.       Дима на выпады Эмиля не реагирует, но и не зовёт его больше никуда – значит, знает. Эмиль становится совсем nasty, проще говоря – лезет в залупу и говорит про всех гадости. Статистика его банковского приложения отражает стремительную деградацию, доставка из алкомаркетов месяц за месяцем добирается до полукруга его расходов – а потом переваливает за половину. Друзья вслед за родственниками заводят с ним обеспокоенные беседы, и Эмиль шлёт их оптом нахуй и блокирует везде, где можно.       В конце он закономерно срётся и с Димой – и вылетает из агентства. Срётся в одностороннем порядке, у Димы нет на это времени, да и не стоит для него Эмиль ни на первом, ни на втором, ни даже на десятом месте, чтобы обращать внимание на его выкрутасы. И вылетает из компании Эмиль тоже сам, он просто не выходит на связь – и отваливается, как омертвевшая и отсохшая конечность. С обратной стороны тоже не горят желанием его вернуть – Эмиль слишком проблемный.       Дима, конечно, пару раз пишет ему, и это самое отвратительное, потому что его сообщения всегда такие уёбисто-позитивные, как будто всё пучком, как будто ничего и не случилось между ними – и ведь правда, ничего не случилось. Эмиль бесится, он не может просто сказать: вся их проблема лишь в том, что Дима не имеет интереса к нему и в этой реальности Эмиль не может жить, что какого-то хуя все его цели и смыслы сошлись в одном человеке, а, может, это просто жёсткий недотрах. Короче, Эмиль на сообщения не отвечает. Он бежит, бежит, бежит…       Начинается провал и долгая тишина. Эмиль переползает из одного депрессивного эпизода в другой, пытается сократить количество бухла в своей жизни, время от времени засовывает в себя уже просроченные антидепрессанты и Никоретте, запивает энергетиком – по-детски веря в надпись на бутылке «с витамином С» – и в отчаянии молится, чтобы всё это как-нибудь сработало. Энергии, правда, хватает только на то, чтобы, лёжа грудью на клаве, тупо гонять в пабг. Его медийность обваливается вместе с доходом, но это Эмиля точно не волнует. Малолетние мокрощёлки написывают ему в личку и комменты с вопросами и кидают эдиты с садистским упорством. Эмиль их даже не открывает. Он ничего нового там не увидит, он и так помнит каждый момент рядом с Димой, все самые крутые эдиты бесконечно крутятся у него в голове. Сама жизнь его – один ебучий эдит, из которого Эмиль хладнокровно вырезает то, что с Димой не связано. И с тех пор, как Дима из этой жизни устранился, Эмиль просто режет, режет всё, что успевает нарасти поверх.       На тех видео, которые до Эмиля всё-таки добираются, Дима выглядит прекрасно, у него отличные свои зубы, он отрастил квадратную будку, заматерел, словно бык, и в целом выглядит как человек без проблем и внутренних конфликтов. Эмиль чем дальше, тем больше выглядит как пиздец. И пахнет так же. Дима на солнечном острове посреди океана учит кучку вчерашних звёзд колоть кокосы камнем. Эмиль с тяжкого пахмура выползает на кухню, видит на столе подсохшие брызги крови и даже не знает, откуда они взялись.       Один раз на сторонней тусовке к Эмилю подходит блогер, про которого все всё понимают, говорит что-то сочувственное и показывает на телефоне приложение для знакомств, где нет ни одного женского лица. Тут Эмиль впервые пользуется тем немногим, чему успел научиться в секции борьбы – влепляет кулак прямо в нос незадачливому советчику. Потом головой поддаёт в грудь. Потом его скручивают, происходит пара совсем некрасивых эпизодов, и вот уже Эмиль с прокушенной губой едет домой, осознавая с неприятной ясностью: про него теперь тоже все всё понимают. Всегда понимали.       Дальше идёт совсем тёмная полоса, которую Эмиль помнит обрывочно: неуклюжая попытка построить отношения со старой подругой, потом с подругой подруги, и всё это предсказуемо заканчивается фейлом. Эмиль, как хомяк в колесе сансары, крутится по стадиям принятия неизбежного: злится, впадает в отчаяние, торгуется. И отрицает, отрицает…       Принятие нисходит, когда Эмиль первый раз за месяц моет голову. Дальше всё даётся легче. Он в три подхода выносит мусор, поливает алоэ, живущее на скрытых ресурсах. Снова идёт в спортзал – попроще и подешевле. А ещё записывается к психотерапевту и наркологу. Но сначала, конечно, находит работу. Помогают ему друзья, которые, как ни странно, всё ещё готовы помогать. Эмиль берёт несколько заказов на монтаж, ходит гостем на несколько занюханных шоу, выпускает на своём канале несколько вложиков. И даже устанавливает то самое приложение с пацанами. Пока без фотки и под чужим именем, чисто посмотреть, что там как. Поискать свой любимый типаж. И вот тогда ему пишет Дима.       Вернее, сначала Дима звонит, но Эмиль впадает в такой ступор, что не может заставить себя поднять трубку. Айфон долго и упорно буровит в стол, а потом клацает уведомление. Открыть его Эмилю тоже удаётся только усилием воли.       Ничего принципиально нового Дима не пишет. Это всё тот же тон своего парня, ровного пацана, типа, между нами вышло недопонимание, давай забудем, и хуё-моё. Общие сраные ничего не значащие фразы. С одной разницей: Дима зовёт его поехать с ним то ли в развалившийся дом пионеров, то ли в недостроенную школу, то ли ещё в какой-то одержимый курятник. Аудитория просит старого доброго Госта, Дима хочет вернуться к истокам и поехать с минимумом аппаратуры. И с Эмилем. Сегодня вечером.       «Ничего снимать пока не будем, просто посмотрим, приценимся». Ну, конечно, если Дима хотя бы краем глаза видел последний Эмилев влог, он понимает, что за один день ему не привести себя в фотогеничный вид. Там всё слишком запущено.       Здравый смысл подсказывает Эмилю, что никуда ему ехать не надо, а надо послать Диму куда подальше или просто загаситься в очередной раз. Иначе зачем психотерапевт за деньги ссыт ему в уши, что здоровый взрослый выбирает себя? Эмиль бы выбрал, честно, будь у него побольше времени на подумать, но решать надо сегодня, сегодня… И он, конечно, выбирает не себя, а Диму. Он не может его не выбрать.       До вечера Эмиль становится ни к чему не пригоден. Он бреется, кое-как собирает рюкзак и радуется, что выбросил деньги на такую бесполезную хуйню как химчистка для кроссовок. Он их, ясное дело, унавозит потом, шарясь по заброшке, но хоть покажется перед Димой не совсем обрыганом. Эмиль старается не паниковать, но по спине то и дело проходит холодная волна, а руки становятся слабыми. Он ищет, сука, хоть одну нормальную сигарету, он готов сблевать от волнения, одно-единственное Димино сообщение работает для него как антидепрессант, энергетик и виа-гра в одном флаконе.       Нахуй он взял презики, они что, будут трахаться на битых кирпичах?..       Эмиля заклинивает на том, что Дима пишет ему именно после регистрации в этом тупом пидорском приложении. Естественно, Дима никак не мог знать об этом – даже если бы зависал там. Это банальная логика. Но Эмилю так хочется верить в блядское чудо, вот то самое, про которое поют на детских утренниках – только в версии 18+, он так отчаянно цепляется за знаки, что превращается в какого-то плоскоземельщика.       Димин рабочий крузак мягко урчит на парковке. Сам Дима стоит рядом, нога за ногу, на нём чёрная куртка, чёрная кепка и кроссовки тоже чёрные, а не белые, как у Эмиля – он же не дебил, портить вещи. Он замечает Эмиля, машет ему, приветственно приобнимает, пару раз хлопнув по спине. Эмиль вдыхает его запах: сквозь туалетную воду типа «морская свежесть» пахнет Диминой кожей, волосами, пару раз надёванной футболкой. У Эмиля есть удивительная в своей ебанутости история, как он украл Димино полотенце из спортклуба, когда ещё они ходили туда вместе – это стало лишним поводом свалить, потому что Эмилю до сих пор кажется, что об этом знала даже девушка на ресепшен.       После пары неловких фраз они загружаются в тачку. Дима, беззлобно матерясь, выруливает с забитой парковки. Это тебе не элитный жк в Хамовниках, а средней руки блогерский муравейник, за который Эмиль и так одним когтем цепляется – всё-таки Раменки ему уже не потянуть.       Он, почти склонившись головой Диме на плечо, ловит крепление ремня и думает, какие его ждут откаты, хорошо, если до нуля, а не в отрицательные значения. Разговор у них не клеится. Дима что-то начинает говорить, но Эмиль отвечает невпопад, односложно. Он слишком полон этим присутствием Димы рядом в закрытом пространстве. Он не видел его больше года…       Сдавшись, Дима подрубает музыку. «Она хочет пить, хочет маракуйю», – гнусавит из динамиков T-Fest.       Господи, кто-то ещё до сих пор слушает «Ламбаду»?       Эмиль, в целом, понимает эту шлюшку. Он тоже хочет пить – он видит, как на заднем сиденье катается ополовиненная кола, в которой, наверное, не осталось ни одного пузырька. Ещё больше он хочет курить. У него чешется лицо после затупившегося станка. У него горит тело под одеждой, он хочет стащить с себя худи и нагой кожей лечь на прохладную спинку сиденья. Он хочет Диму. Он…       Дима видит, что Эмиля потряхивает, и убавляет кондей.       «Ламбаду» сменяет «Минимал». «Забирай свои шмотки, проваливай, хочешь, мои забирай и уёбывай, блядь», – злится Элджей, и Эмиль чувствует себя лично атакованным, потому что это хорошо перекликается с его мыслями о презервативах в рюкзаке. Он с внезапным приступом паники ощупывает молнию, дно. Да, конечно, закрыто, как они выпадут, придурок?       «Перестань меня трогать!»       «Кому ты нужен, завали свой портал в 2017», – думает Эмиль и сам переключает трек. Теперь другой рэпер, поновее, насморочным тоном рифмует сучек с тачками.       Эмиль одним движением скручивает громкость в ноль.       – Музыкальный вкус у тебя, конечно, Диман… Давай просто в тишине.       Дима смеётся и закладывает поворот. Оживлённые улицы перетекают в шоссе, по краям которого тьма.       – Хочешь я тебе своё музло включу?       Эмиль не против, в Диме особых талантов к музыке нет, но Эмилю-то похуй, ему просто хочется слышать Димин голос, и пусть он читает хоть вкладыш к антидепрессантам. Димин голос, отзывающийся где-то сзади, на шее, под волосами, проникающий так глубоко в Эмиля: в скулы, в виски, в заднюю стенку глотки. «Как хуй», добавляет Эмиль про себя. Ему лишь бы всё опошлить.       Наверное, Эмиля слишком очевидно ломает, потому что Дима, загнув назад длинную руку, вылавливает бутылку с колой и кидает ему. Потом открывает бардачок: там сокровища Али-бабы – россыпь запечатанных одноразок.       – Хочешь – кури. Только окно опусти на полную.       Эмиль смотрит и думает, что цветные дудочки обтекаемой формой похожи на секс-игрушки.       – Я бросаю. Я леденцы не взял, есть у тебя?       Окей, окей, он забыл слово «леденцы» и сказал «сосалки», ну, охуеть теперь, шутка года. Диман ржёт.       – Сколько у тебя желаний, Эмильен.       Дима ворошит одноразки и вытягивает из бардачка конфету. Вот эту самую полосатую конфету из жопы Санта-Клауса, про которую Эмилю сегодня думается весь день.       – Такая только есть, валяется с Нового года. Попробуй, если она ещё не раскрошилась к едреням-феням.       Эмиль не понимает: он издевается? Он провоцирует? Он подаёт ему знаки? Что хочет сказать этот мудак? Эмиль ключом подцепляет плёнку – верхний крючок действительно тут же осыпается ему на толстовку мелким сахарным бисером. Он медленно погружает оставшуюся палочку в рот, обнимает губами и так же медленно протягивает обратно. И смотрит в зеркало заднего вида на Диму. Дима переводит взгляд на него. Эмиль старается принять вид расслабленный и распутный, но вместо этого чувствует, как краснеет наплывом. А потом понимает, что Дима смотрит не на него, а на обгоняющую сбоку машину.       Он отворачивается в окно, катая за щекой конфету – конец немного торчит изо рта. Леденец на вкус говно, но он немного мятный и после мерзкой выдохшейся колы даже как будто ничего. Плюс Эмиль так и не почистил зубы.       Свет фонарей сбегает с его лица на Димино, и опять, и снова, словно бесплотная взаимная ласка. Эмиль слышит, как цепочка Хром Хартс у Димы на шее бьётся в тёмные очки, подвешенные на вороте. Нахера они ему поздним вечером?.. Дима как будто слышит его мысли, кидает очки в бардачок и пытается снова завести разговор, кто в чём виноват и почему это не он, Дима. Эмиль снова смотрит в зеркало, видит, что губы у него красные от дешёвого красителя в конфете, и прячется под капюшон. Ему бы хотелось войти в конфликт, быть жёстким, но рядом с Димой он не ощущает в себе никаких опорных конструкций, в нём всё плавится, течёт, он хватается за аргументы и доводы, и они размягчаются, как массажный брусок под горячей ладонью. Эмиль – одна большая свеча, от которой остались одни ломкие стенки, а внутри только растопленный жидкий воск. Он ничего не может доказать или опровергнуть, не может нападать, не может защититься. Он может только растечься по Диме, принять его форму, повторить его контур, оставить на себе слепок каждой его поры, каждой линии, отпечатки его пальцев.       Крузак тормозит возле забора из профнастила. Это становится понятно только в свете фар, потому без них не видно ни пизды. Дима сразу выпрыгивает из тачки, мягкое тепло, установившееся в салоне, осыпается. Эмиль неохотно вываливается со своего места, он бы лучше ехал и ехал дальше и никогда не останавливался.       Прохладный ночной воздух затекает под капюшон. Дима копошится в багажнике, а Эмиль смотрит, как вдали перемигиваются огни жилых домов, как будто на другой планете.       – Где мы, ещё раз?       – Рядом с Мытищами, – Эмилю в висок больно ударяется налобный фонарик. – Сорян.       Следом летит куртка с логотипом Диминого канала, тренога в чехле, ещё какой-то скарб, который не жалко вот так кинуть. Дом у них за спиной стоит тёмной доисторической развалиной. Протянутый по прямой луч фонаря упирается в окно, перебегает на другое, окна тёмные, мутные от присохшей пыли. Там, где стекло отколото, темнота яркая, чёрная. И, если приглядеться, в каждом окне можно увидеть куски силуэтов. Атмосфера гнетущая, на видео смотреться будет что надо, особенно если монтажёр налепит побольше эффектов и навставляет страшных звуков. Но Эмиля это всё мало пугает, он не то чтобы заебись смельчак, просто голова варит плохо и медленно, и встреча с Димой эмоционально затмевает всё, и страх тоже. Даже если из ворот сейчас выбежит на четвереньках какой-нибудь ёбаный Пеннивайз, Эмиль не удивится – хотя выбежать оттуда может разве что перепуганный галюнами торчок.       Дима, повозившись, открывает калитку – открывается она со скрипом чисто из ужастика.       – До нас никто не докопается? Сторож там.       – Никого тут нет, кто будет платить за охрану этой халабуды, я тебя прошу.       Дима тут же начинает пробный подсъём. Эмиль тоже оживляет гоупрошку: надо бы для влога что-то записать, чтобы добиться хоть одной чёртовой рекламы. Ну и для себя, пересмотреть потом и убедиться, что они с Димой вдвоём на заброшке это был не сон – как обычно.       Так же легко Дима открывает дверь, сверху на головы им сыплется труха, Эмилю кажется, что по плечу у него что-то ползёт, он, крутанувшись, обхлопывает себя.       – У, мразота!       – Ты сильно-то не ори, – Дима склоняется, и глаза его вбирают в свою тёмную, бархатную глубину весь свет золотым водоворотом и не отдают обратно ни искорки.       – Ты же сказал, тут нет никого.       Вместо ответа Дима с двумя баулами в руках поднимается по раскрошенным ступеням. Эмиль смотрит ему вслед и как нельзя вовремя прикидывает: «А это не опасно?»       Мальчик, мальчик, мама же учила тебя не садиться в машину к чужому дяде, не ехать с ним в ночь, не смотреть, как натягиваются джинсы у него на ягодицах, когда он шагает по лестнице вверх. Мальчик должен беречь своих сестёр от таких ситуаций, а что делаешь ты?       Впрочем, ни одна из Эмилевых сестёр в такой блуд бы не вписалась с нулевой. Исполняет у них, в основном, сам Эмиль. Бабушка говорит, что его шайтан путает.       – Ну, ты идёшь? Снарягу не забудь! – кричит Дима сверху через пролёт.       Эмиль подхватывает оставшиеся внизу чехлы и, пыхтя, тащится следом. Это называется, минимум оборудования.       Внутри темно и кучи мусора. Печальный запах разрухи с нотками кошачьего ссанья и жжёного спайса. Кривые ублюдские граффити на стенах. Эмиль опять не может вспомнить, что это за здание, но Диму он уже переспросил три раза и больше не станет. Что-то там шаги, голоса, то ли повесившаяся девушка, то ли пропавший парень, короче, очередные невыдуманные истории прямиком из Диминой башки.       Сверху слышится стук, возня, в пролёт падают осколки бетона.       – Осторожно, тут дырень вместо третьей ступени, – сдавленно докрикивает Дима.       Эхо здесь разносится странно. Дима говорит на полтора этажа выше, но голос его внезапно наскакивает на Эмиля откуда-то со спины, из-за угла.       Он ускоряется, догоняя. По этой лестнице они пройдут ещё раз десять. Дима со своей ебучей дотошностью бесконечно переставляет камеры, то подрубает, то выключает свет, отстраивает звук. Эмиль сначала помогает ему, но быстро выдыхается, его конкретно начинает клонить в сон. А ещё он конкретно ревнует Диму к этой помойке, которая ему интересней, чем сам Эмиль. Он наблюдает, как Дима, освободив одно ухо от ватрушки наушников, ходит туда-сюда, бормочет под нос. Движения у него крупные, но не тяжёлые – как у большой кошки. Эмиль помнит, как Дима ловко перемахивает через провалы, пролезает, сгруппировавшись, сквозь узкие щели, как играючи поднимает свой немалый вес на руках – ещё бы Эмиль не помнил полоску кожи между краем толстовки и поясом штанов. Ему надо так немного.       Эмиль сидит на чём-то сломанном, между двух ламп, которые наискось бросают на него свет. Потом, поняв, что так уснёт быстрее, начинает ходить по периметру чего-то похожего на бывшую столовую. Он уже отснял всё, что нужно. Дима в соседней комнате щёлкает полароидом.       Эмиль снимает со лба постоянно сползающий на глаза фонарик – тут достаточно света, – шагает вдоль стен, пальцем обрисовывает верхушку замкнутой цепи граффити. И с каждым шагом чувствует, как слой грязи на пальце становится всё гуще. На каждый шаг он повторяет слова то ли из книги, то ли из фильма, всплывшие в памяти: «в белом плаще с кровавым подбоем… какой-то шаракающей походкой… какого-то там числа месяца нисана… Нисан же это вроде тачка?»       Тут он как будто слышит своё имя, он не уверен, потому что мусор под ногами хрустит и трещит, заглушая прочие звуки. Эмиль оборачивается туда, куда ушёл Дима. Там тихо. Темно. Как будто нет никого.       – Диман?       Нет ответа, только собственный голос отталкивается от дальней стены и, вернувшись, оглушает Эмиля.       Куда он делся? Прошёл сквозным выходом? Или…       Да, блядь, или чупакабра его уволокла. Ну и бред!       Эмиль всматривается в прямоугольник густой, почти осязаемой черноты. «А что если просто уйти?» – думает он, и это ещё одна охуительная идея, возникшая в его голове в первый раз.       Эмиль приближается ко входу и встаёт на пороге. Ну ведь здесь же этот мудак, здесь! Он поклясться готов, что слышит Димино сдерживаемое дыхание и лёгкий скрип от микродвижений, какой бывает, когда пытаешься стоять максимально бесшумно.       Эмиль, слегка наклонившись вперёд, окунает лицо в темноту.       – Здесь кто-нибудь есть?       От напряжения, а ещё от пылевой взвеси в воздухе его голос в конце фразы срывается почти на писк. Из глубины слышится фырканье: Диму прорывает смехом. Попался, пидрила!       – Ссыканул? – продолжает смеяться он. Эмиль почти видит, как блестят его отбеленные инстаграмные зубы. К гадалке не ходи, хотел пугануть да ещё на камеру подснять.       – Слышь ты!.. – Эмиль вспоминает про фонарик в кармане, лезет за ним, но тут Дима говорит странное:       – Иди сюда, Эмилька.       Он говорит это таким тоном, какого Эмиль ещё не слышал от него никогда. Похожим голосом Дима записывает подводки к роликам: идущим как будто из глубины, матовым, шероховатым. Но ещё теплее. Эмиль опять чувствует этот голос как руку под волосами.       Он оставляет фонарик и шагает в темноту с головой. В этой комнате даже окон нет, свет остаётся за порогом, Эмиль не видит ни черта. А вот его на фоне пустого освещённого проёма видно отлично, и Дима направляет:       – Я тут, иди сюда.       Эмиль, впрочем, обошёлся бы и без его подсказки, у него внезапно оживают неизвестные раньше инстинкты ночного хищника. Он двигается на запах, на тепло в этом выстывшем склепе, а главное – на обещание чего-то, что послышалось ему в Димином голосе. Эмиля ведёт первобытный голод. Он вытягивает вперёд руку, растопыривает пальцы, как будто щупами ночного видения ловит вибрацию.       Он шагает без страха, не думая, что может упасть, провалиться в дыру. Ещё меньше волнует его зловещая тишина. Его волнует только одно: Дима где-то там.       – Ты здесь? – раскрытая ладонь ловит другую, протянутую навстречу, пальцы смыкаются друг на друге, и Эмиля снова продирает: они никогда не держались за руки вот так, никогда.       – Не бойся, – шёпотом говорит Дима.       А Эмиль не боится, он просто не знает, что делать дальше. И решает делать то, что хочет. Он скользит пальцами вверх по Диминой руке, до плеча, переползает ими через ворот куртки, через бьющийся на шее сосуд, на грудь, на холодные крестообразные цветы, свисающие с цепочки. Эмиль пугается того, как сильно и неровно стучит Димино сердце в его ладонь. Или это стук собственной крови, потому что его, Эмиля, сердце ничуть не спокойней, просто он не чувствует, он весь в ладони у Димы на груди.       Тот не двигается навстречу, но и не отступает, не сопротивляется. И руку не стряхивает. Оба молчат.       Эмиль вопросов задавать не хочет – он боится услышать ответ, который заранее знает – и который его заранее не устраивает. Он понимает: никакого потом не будет. Он рассчитывает, что Димино молчание – и Димина рука у него на плече это приглашение к действию. Да чёрт возьми, ничего он не понимает и не рассчитывает. Он просто больше не может сдерживаться. Не хочет. Похуй. Дима не сахарный.       Эмиль хватает его за края куртки и тянет на себя с силой, которой сам от себя не ожидал – а Дима тем более. Его лицо дышит где-то рядом, Эмиль трогает пальцами, ищет губы – они сухие, они подёргиваются от прикосновения, они что-то силятся сказать. Но Эмиль целует, и всё, что могло быть сказано до, отрезается этим после.       Целует – мягко сказано. Эмилю кажется, что он впрыгнуть готов в горячий, пульсирующий Димин рот, влезть туда с головой и кроссовками, как в жерло вулкана упасть. Половинки молнии распахали ему ладони железными зубцами, так крепко Эмиль стискивает отвороты куртки. Он бы хотел прочувствовать вкус и запах этого первого поцелуя: всё, что было до – в помойку. Но он не может притормозить, он чувствует только ревущий огонь, который столбом бьёт из его горло в Димино.       Эмиль знает: у него мало времени, пока Дима быстрым тычком кулака не отправит его к противоположной стенке. Потому что Дима-то стопроц не из тех типов, которые шлют Эмилю в пустой профиль фотки голых хуёв сразу после «привет».       Диме это явно впервой, он весь будто цепями скован, неловко двигается, не знает, куда деть руки, и его губы совсем не живые, почти не откликаются на отчаянный, голодный зов Эмиля. Тот яростно кусает его за язык, за нижнюю губу, за внутреннюю сторону щеки. Слюна между ними хлюпает, пузырится в углах рта, и этот бесконечный, как марафон, поцелуй становится по-развратному скользким.       Когда Эмиль уже готов сдаться и отступить с тем, что есть, Дима переворачивает эту игру. Он кладёт Эмилю руки на лопатки и теперь уже сам тянет его к себе – гораздо сильнее, чем Эмиль когда-нибудь смог бы. И заглубляет поцелуй в обратную сторону.       Эмиля трясёт, Эмиля колотит, он чувствует этот чистый кайф, эту небритость Диминого подбородка рядом с собственной щекой, и его запах, запах, который везде, всюду, внутри. Эмиль не может поверить, что это происходит на самом деле, что он не уснул пьяным, головой в высокорейтинговом фанфике.       От того, что Дима сам, сам отвечает ему, у Эмиля прорывает все плотины и наружу хлещет жестокая, давно сдерживаемая страсть. Эмиль до боли вжимается носом то в Димин глаз, то в щёку, стискивает виски, впиваясь в них ногтями, хватает зубами за ухо, выдыхает с мокрым свистом, потому что невозможно оторваться даже, чтобы набрать воздуха. Руки лезут Диме под футболку, ползают, загребают по бокам, по животу – живот не то чтобы с кубиками, но в спортзал Дима, в отличие от Эмиля, ходит не зря. Эмиль скользит ладонями по коже и чувствует крупные мурашки на Диминой пояснице, лёгкую щекотку вздыбленных волосков. У него, наверное, руки пиздец холодные. И грязные.       Когда Эмиль, натянув на голову одеяло, фантазировал в полусне, как бы Дима брал его, грубо или нежно, он представить не мог, что сам будет натиском, разливом, жадными лапами загонять его в угол.       Эмиль чувствует себя маньяком. Чувствует себя шайтаном. Ему всё равно. Никакого потом не будет. Есть сейчас и темнота, которая всё простит.       Эмиль толкает Диму туда, где, по его расчётам, должна быть стена, но того невозможно сдвинуть. Дима совершает ещё более неожиданную вещь: он, обхватив, Эмиля одной рукой, приподнимает, так что кроссовки отрываются от земли.       Эмиль не сразу понимает, что происходит, когда опора уплывает из-под ног, он накреняется назад, описывает руками восьмёрку и снова хватается за Димину куртку. Он ощущает пустоту под спиной, и эта пустота на мгновение кажется ему глубокой, как пропасть, и над камнями Эмилев хребет.       Он впервые за всё это время рвётся сказать, предупредить, но в таком положении речь просто застревает где-то внутри напряжённой на весу шеи.       Но Дима понимает, что он хочет.       – Я держу, – и Эмиль не узнаёт его голос, теперь сырой, необработанный, без привычного лоска. Как будто Дима только что плакал или блевал.       Всё это Эмиль отмечает только углом сознания, он почти не здесь, он скользит уже по самой кромке реальности. И падает за край, когда Дима, оттянув его голову назад за волосы, большим влажным поцелуем хватает Эмилеву шею, повыше кадыка.       Тело в десяти местах пробивает молниями, гнёт дугой. Наслаждение, которое Эмиль не испытывал никогда в жизни, острое, как нож, проникает в живое под углом, электризует позвоночный столб. Эмиль кричит – и сам не слышит, кричит, будто его дерут в два смычка. Это просто поцелуй – но это поцелуй с Димой, это поцелуй Димы, и это посильней, чем двойное проникновение, чем клеммы на соски. Его голова запрокинута так, что сквозь кожу на шее проступают кольца трахеи, рот кричит в темноту.       Эмиль близок к сумасшествию как никогда. Димины пальцы всё ещё загребают волосы на его затылке, но это приятная тяга, и так же обжигающе приятен контраст горячих губ, оставляющих на коже влажные полосы, и холода, в который погружено остальное тело. Его ноги брыкают воздух, как они вдвоём ещё не упали, непонятно.       Когда Дима медленно опускает его обратно на пол, Эмиль бессилен, он не может стоять, он даже не чувствует собственных ног, он, наверное, обкончал все штаны, но это неважно. Неважно. Он возьмёт всё, что сможет. Потому что потом не будет.       Он снова пытается Диму – не толкнуть, на это он точно не способен – хотя бы направить к стене. Потому что тот тоже переступает с ноги на ногу, как пьяный. Его дыхание короткими опаляющими волнами трогает, но не может отлепить волосы с потного лба Эмиля. Дима не двигается с места. Он кладёт руки Эмилю на плечи – руки тяжёлые, тоже мокрые от пота – и слегка надавливает. Или Эмилю так кажется. Он в любом случае не против. Он почти с облегчением опускается вниз, ему даже страшно от того, как дрожат его колени – как будто у персонажа в мультике. Под чашечку тут же впивается твёрдый предмет с острыми краями, Эмиль переваливается на другое колено – под ним ломается какая-то деревяшка. В целом, наказание на горохе в сравнении выглядит спа-процедурой, и штанам, скорее всего, пизда. Но Эмилю по барабану, Эмиль воплощает свои мечты в жизнь. И плевать, что всё это он делает впервые – ему помогает интуиция. И очень много порно.       Слишком торопиться он тоже не хочет. Эмиль задирает край Диминой футболки и проводит распластанным языком туда-сюда по Диминому животу, повыше пупка и пониже. Дима резко вдыхает со странным звуком, будто его вздёрнули в петле, отчаянно сжимает и разжимает кулаки. Кожа такая солёная на вкус, и мышцы под ней сокращаются в спазме. Эмиль чувствует, как эта судорога двигается за кончиком языка огненной линией. Ему нравится, он впервые ощущает такую силу и власть, почти магию. Он, сука, ёбаный император Палпатин – если бы тот отсасывал у Кайло Рена.       Да, Эмиль наконец кладёт руку туда, куда мысленно клал её уже столько раз – на ширинку Диминых джинсов, на грубый выступающий шов, где синий цвет самый тёмный – хотя Эмиль помнит, что джинсы на Диме чёрные, но всё равно ни черта не видно и можно представить что угодно.       Дима издаёт звук, как будто давится чем-то, и хватает Эмиля за руку.       – Подожди…       – Чего?       Эмиль смотрит вверх, туда, где примерно должно быть Димино лицо. Он уже пригляделся к темноте и немного видит очертания. Ему кажется, что видит он и невменяемый блеск Диминых глаз.       Дима медленно отпускает руку, и Эмиль снова упрямо тянется, гладит ладонью, обводит пальцем очертания его такого уже затвердевшего члена, что он кажется инородным предметом в кармане. Вообще, можно просто дёрнуть язычок молнии, и нет проблем, но Эмилю хочется киношности – и он берётся за пряжку ремня. Ему нравится, что Дима в джинсах, а не в спортивках, как обычно – какая киношность в спортивках? Но с пряжкой приходится повозиться, как оказалось, расстегнуть ремень на другом человеке сложнее, чем на себе. И вот его уже бесит эта сучья пряжка!       – Да забей ты, блядь! – почти зло от нетерпения хрипит ему Дима. Пошёл он нахуй, Эмиль здесь закрывает все свои гештальты и пряжку не отпускает. Тогда Дима, просунув пальцы между его, начинает помогать.       Четырьмя трясущимися руками они одолевают ремень, Эмиль продавливает внутрь железную кнопку. Его обдаёт таким звериным, телесным запахом возбуждения, одуряюще приятным и одновременно на грани рвотного рефлекса. Дима тискает в кулаке его волосы, дышит с прорывающимся сквозь зубы стоном, как будто сдерживая боль. Его член под рукой Эмиля подёргивается и сокращается, уже не как предмет в кармане, а самостоятельное живое существо. Эмиля это немного смешит, но одновременно ему становится не по себе, он боится не справиться, он боится того, чего хочет сам, он боится, что возврата не будет.       Вообще, ему хотелось бы сделать всё по красоте, как в самом высокобюджетном порно: эстетично, медленно, в удовольствие, своё и Димино. Ему бы хотелось прочувствовать, как нежна и тонка кожа на стволе, какая головка скользкая, даже клейкая на ощупь, словно очищенный личи, с вмятинкой посередине, как налившийся кровью член похож на тело змеи и даже будто можно нащупать тугую мышцу, которой там нет. Хотелось бы неистово восхищаться всем этим, словно Эмиль каждый божий день не держит в руках свой собственный хуй, плюс-минус такой же.       Вместо этого он рывком затягивает член в рот, до конца, так что жёсткие волоски на Димином лобке щекочут губы. И даже не давится, хотя обычно даже мазок на ковид превращается в пытку. Сейчас, когда адреналин шарашит в ушах, ему даже нравится это давление на гортань. Дима отклоняется на пятках, упирается ладонью Эмилю в мокрый лоб, словно отталкивая, и кричит что-то, громко и страшно. Но Эмиль удерживает его, губами, зубами, пальцами – ну и за яйца тоже. Он старается двигаться ритмично, слегка поворачивая шею и наклоняя голову, ища самое удобное положение – и наблюдает за Диминой реакций, это самое интересное. Дима изгибается, запрокидывается назад всем телом, как солевой в приходе, с губ срываются то ли маты, то ли имя Эмиля.       Во рту слюны больше, чем члена, она густая и вязкая, как смазка, течёт по подбородку, капает в вырез футболки. Эмиль старательно и от души натягивается на Димин хуй, ему жаль, что язык у него не как у змеи и не может обвиться вокруг ствола несколько раз. Он испытывает извращённо приятное ощущение униженности. Ему хочется, чтобы на него сейчас посмотрел кто-нибудь со стороны. Например, дядьки в пиджаках, которые платят Диме за правильные слова – тоже за отсос своего рода. Например, Эмилевы брутальные дядюшки и благочестивые тётушки. Например, его бывший тренер по борьбе – Эмиль почему-то уверен: мужик знатно бы подрочил на это зрелище.       Челюсть уже затекла, шею сводит, плечи болят, колен Эмиль просто не чувствует, его держит анестезия удовольствия. Он поддавливает член языком снизу, словно хочет сплюснуть его о нёбо, он чувствует, что Дима близок к концу. Он чувствует всё правильно: ещё пара скольжений, и Дима вдруг, удерживая его за затылок, толкается внутрь сам, ещё сильнее и быстрее, и Эмиль понимает, что до этого брал ещё не на максимальную глубину – вот сейчас точно всё. Член прорывается куда-то за пределы приятных ощущений, в зону удушья. Эмиль терпит – он же этого хотел – и только сжимает в ладони набрякшую мошонку.       Последний толчок проникает ещё глубже – хотя глубже уже просто некуда – и горячий впрыск щиплет носоглотку, клокочет где-то внутри, почти попадая в ноздри. Эмиль давится, кашляет, сморкается одновременно, ему кажется, что сейчас он умрёт, и это официально будет самая тупая и позорная смерть – захлебнуться кончой. Член выскакивает изо рта с чмоканьем, за ним вытягивается склизкая верёвка слюны, перемешанной со всеми биологическими жидкостями.       Димина сперма стекает из носа в горло, и самое обидное, что Эмилю так и не удаётся её распробовать толком, только острое послевкусие остаётся на корне языка.       Пятёрка Эмилю за хуеглотство, справился даже без помощи рук, какой молодец.       На плечи ложится адская тяжесть: это обессиленный Дима, согнувшись, опирается на него обеими руками. Руки дрожат, и дрожь передалась бы Эмилю через соприкосновение, но он мёртвый проводник, он не способен ни на какой ответный импульс, он истощён целиком и полностью.       – Это пиздец… пиздец, – у Димы даже зубы стучат, когда он это говорит.       Эмиль согласен на все сто. Шею он, похоже, всё-таки потянул, её больно повернуть даже немного, рот горит, губы воспалены и раздуты, словно от пчелиного укуса. Но ему хорошо, впервые так хорошо, безо всяких примесей от того, что мокрый насквозь Дима наваливается на него своей кабаньей тушей.       – Чувак… чуть-чуть… сдвинься.       – Сейчас…       Он, закапав Эмиля по́том, встаёт наконец, и тот чувствует, как Димин член, горячий, липкий, дёргаясь, как рыбка, задевает щёку. Такие здоровенные уёбки, как Дима, быстро восстанавливаются. И хоть Эмиль чуть живой от усталости и эмоционального опьянения, он заставляет себя продолжить. Он не может остановиться. Эмиль приподнимается, держась за Димин ремень. И видит её.       Она – это не пиковая дама. Не сморщенная сучара из японского колодца. Эмиль предпочёл бы любую ебалу из ужастиков тому, что видит у Димы за спиной.       Это сейчас она за спиной – Эмиль с Димой прокрутились несколько раз перед ней и туда, и сюда во время своей возни.       – Ну чего? Будем продолжать, или ты спёкся? – спрашивает Дима сверху и надавливает пальцем Эмилю на губы. Кончив, он становится явно более наглым. И голос у него снова мягкий, грудной, уверенный, типа, всё у него схвачено. Ну ты и блядь, Димочка. Ну ты и…       Решать надо быстро.       – Нужны презики, Дим. В рюкзаке моём, принеси, плиз. Я… у меня ноги затекли.       Какая же это, сука, правда, словами не передать. Эмиль даже не представляет, как будет вставать.       – У меня есть, – Дима стучит ему по носу чем-то с зазубринками перфорации по краю. Серебряным квадратиком с масляным колечком внутри. На всякий случай.       Думай, Эмиль!       – У меня трихомонелла. Мне обычные резинки не подойдут, нужны специальные.       Повисает вопросительная тишина. Он и сам не уверен, что такая херь вообще существует, он ляпнул первое всплывшее в башке слово. Одна надежда: Дима тоже что-то слышал, но тоже не вспомнит точно. Главное, пиздеть уверенно.       Это срабатывает.       – Может, тогда не надо… в принципе?       – Если мои взять, всё нормально будет, – и Эмиль добавляет с лукавым смирением: – Ты как хочешь. Не хочешь – закруглимся.       Дима колеблется и немного отшагивает. Даже не пытайся, ты ведь хочешь, ты никуда не денешься, пока Эмиль, так сладко пахнущий горячей еблей, сидит рядом на коленях.       – Где рюкзак твой?       Сейчас бы вспомнить ещё…       – В багажнике, –предполагает он от балды.       – Жди тогда.       Дима хрупает к выходу. В свете дверного проёма Эмиль видит, как, выходя, он затягивает ремень.       – Точно в багажнике? – доносится с эхом.       – Точно.       Без Димы комната снова становится холодной и затхлой. Только когда шаги утекают вниз по ступенькам, Эмиль встаёт, еле сдержав крик. На коленях стопудово будут такие синяки и рытвины, лучше даже не смотреть. Эмиль ковыляет туда, где заметил такую маленькую, такую хорошенькую, такую скрытую камеру ночного видения. Эмиль сам удивлён, что вообще разглядел её: глаз ли привык к темноте, случайный ли блик света попал на линзу. Ну, или интуиция. И ведь что-то шептало: будет дерьмо – и правда, вот оно, стоит, даже и не скрытно совсем, не на штативе, конечно, а на перекрещенных досках. Смотрит глазком туда, где он облизывал Диму. Нет, это не пиздец. Это новый уровень пиздеца.       Конечно, камеру может поставить и местный несуществующий сторож. Сталкеры-извращенцы. Инопланетяне, изучающие, как человечки друг друга пялят. Кто угодно может. Эмиль приближает лицо к объективу, почти ткнувшись в него носом. С той стороны он наверняка выглядит смешно, как кот в видеокормушке. Обхохочешься! Вот это совместка мечты, нахуй!       Эмиль приваливается к стене, не думая о плесени, грибке, говне. Огромный холод обнимает его со спины. Больше опереться не на что – а так хочется. Дима вот не дал ему отодвинуться, Дима опытный видеоблогер. Правда стоит перед Эмилем, уродливая и голая, как бабка из «Субстанции».       Эмиль плачет. Плач длится секунд пять, его скручивает пару раз сухой, бесслёзной судорогой, и всё. Он закрывает локтем глаза. Его сердце разбито, и если это долбаный штамп, то как по-другому назвать чувство, которое ест изнутри? И самое отстойное, что даже оно перекрывается злоебучим желанием покурить.       Эмиль трёт и трёт лицо, корчится, как будто кожу хочет сбросить, матерится сквозь зубы, но ни одна слеза не проливается, чтобы хоть немного облегчить боль.       А потом его отпускает. Он отлепляется от стены, немного отряхивает толстовку, оставляя на ней только грязные отпечатки пальцев. Ему кажется, что Дима снизу что-то кричит вопросительно.       – Там, там, ищи, – орёт ему Эмиль наугад.       В комнате со светом и оборудованием он поднимает с пола большую упаковку детских влажных салфеток с весёленькими цветочками. Дима без них никуда. Эмиль вытягивает сразу целый пук, обтирает руки, лицо, стянутое плёнкой засохшей слюны, и бросает почерневшие лоскутья под ноги.       Потом смотрит в окно с последним уцелевшим куском стекла и снова видит цепочку огней и крузак с разинутым и выпотрошенным багажником.       На лестнице опять слышны нетвёрдые шаги. Эмиль вытягивает из кучи строительного мусора ржавый прут. На конце остался здоровый лепак цемента – но это даже лучше.       Сейчас Дима поднимется. И тогда Эмиль наконец-то выберет себя.