Тень от тени – рефрен

      И спустя долгих полвека, проведённых в поисках и потерях, я, наконец, могу признать, что Марволо Гонт был, есть и остаётся самым значительным впечатлением в моей жизни. «Впечатлением» в значении «впечататься», конечно.       А впечатался я в него, поверьте, сильно. Втрескался прямо по уши, увяз, как в болоте, на котором он, вопреки расхожим слухам, никогда не жил, но которое бы ему очень пошло. Болото, оно, знаете, весьма красиво, особенно под осень, и живёт своей тихой, непохожей ни на что жизнью. Это я хорошо знаю – я-то живу на болоте.       Мне бы хотелось, чтобы первая наша встреча произошла в Большом зале – славно было бы вынырнуть из-под Распределяющей шляпы и увидеть его, старшекурсника, озарённого мягким светом свечей и хлопающего первокурсникам... Хотя, конечно, он всё равно никому, кроме брата не хлопал. Но в тот раз я его не заметил – я вообще ничего не замечал вокруг, вне себя от счастья, что буду учиться здесь и заведу кучу новых друзей... Мог ли я знать тогда, что все мои чаяния подружиться со всем миром будут лежать в земле, придавленные могильным камнем с надписью: «Гонт»? Не мог, да и сейчас верить не очень-то хочется.       Нет, мы встретились ранним утром. Я спустился вниз, чтобы дождаться сестру и пойти умываться, и увидел его. Марволо сидел у окна в своём любимом, как я позже выяснил, кресле – за все шесть лет моей учёбы он ни разу не изменил себе, неизменно оказываясь в нём каждое утро ещё до рассвета. Поразительная, немного ненормальная точность – Гонты любят вцепиться в незначительную деталь и вознести её на пьедестал. Возможно, потому что сами себя ощущают незначительными тоже. Так вот, он сидел и хмуро смотрел куда-то в себя. Спал с открытыми глазами, я уверен. И тогда он показался мне ужасно мрачным. Не мрачным, как предсказание в кофейной чашке, конечно же (а другими они, эти предсказания, разве бывают?), а мрачным, как старинный замок, в котором призраки прошлого ходят по коридорам, пугая кутающих в тёплые коконы мебель пауков. Мебель, она ведь тоже хочет покоя.       Конечно же, я не мог выбросить его из головы.       – Это? Это мой брат, – хмуро ответил тогда на мой вопрос Оминис. Мы в то время ещё не очень общались – почти так же, как не общались после после всего, хотя враждебности было в разы меньше. – Он не любит, когда его беспокоят. Не мешай ему.       Сам он, конечно же, постоянно мешал брату и обожал его беспокоить.       А я сразу же заинтересовался этим мрачным замком, как все дети, интересующиеся мрачным и страшным – может быть от того, что быть схваченным за ногу, когда спускаешься ночью с кровати не только жутко, но ещё и очень интересно, в отличие ото всего, с чем можно столкнуться при свете дня. Поэтому я всегда и выбирал сумерки.       Хотелось бы сказать, что так я и начал следить за Марволо – просто, чтобы сразу перейти к воспоминаниям, от которых мне тепло и уютно, как под старым, но знакомым пледом, в которое ты время от времени заворачиваешься, зная, что как только понадобится, ты всегда можешь обратиться к нему... Но я, садясь за этот текст, пообещал себе быть честным. В конце концов, когда пишешь о Гонтах, даже малейшая ложь может всё разрушить.       Я его боялся. Был заинтересован, да, но боялся. И за пристальные, полные раздражения глаза, и за резкий громкий голос, и за обидные насмешки надо всеми вокруг... Но больше всего, конечно, меня напугало то, с каким звуком катился с лестницы Оминис, когда старший брат нарочно толкнул его с верхней площадки Астрономической башни. Это очень длинная лестница, а в одиннадцать она и вовсе казалась мне бесконечной. И, может быть, капельку напугал сам Оминис, когда он, докатившись до низу, шмыгнул носом, встал, отряхнулся и пошёл, как ни в чём не бывало прочь.       – Ерунда, мы постоянно дерёмся, – отмахнулся он тогда от моей помощи, и мне, как мальчику, которому в то время ещё никогда не приходилось драться, стало очень не по себе.       Я слышал, как другие ребята, постарше, называют Марволо больным и ненормальным. Я был с ними не согласен: больные люди не понимают, что творят, а старший Гонт отлично давал себе отчёт в каждом своём действии. И эта подотчётность перед самим собой впечатляла меня, занимая все мои мысли.       Слышал я и то, что он неряшлив. С этим я не был согласен тоже, хотя другого определения у меня в то время не было. Марволо был очень красив – нет правда, невероятно красив, высок и даже приятен, когда соизволял улыбнуться не с едкой злостью, а с толикой тепла... такое, впрочем, случалось с ним редко, сам я видел лишь отсвет этой улыбки, и предназначалась она всегда для Оминиса, даже если (хотя, скорее, «потому что») он не мог её видеть. Между тем, всю свою красоту он эффективно прятал за грязными, всклокоченными волосами, пятнами чернил на руках и носу, подранной до дыр одеждой и сутулой, вечно усталой спиной, которую он распрямлял только перед дракой... Сейчас, спустя много лет, я думаю, что он был похож на тех раков, что прячут нежный животик в раковину и маскируют ту всяким мусором, чтобы никто и никогда не догадался, что их можно съесть. А съесть его было легче лёгкого в то время: он-то тоже был ребёнком, старше нас всего на три года... А казалось тогда – на вечность.       Марволо всюду ходил за Оминисом, как большая чёрная тень. Он держался поодаль, будто бы сам не придавая себе значения, но, если подумать, в то время он был причиной всему – и тому, что его брат сумел до Рождества выучить расположение всех коридоров школы, и тому, что синяков и царапин на младшем Гонте к тому же Рождеству накопилось достаточно, и тому, что старшекурсники, сверстники Марволо, полюбили «бедного слепого мальчика», и тот впервые в жизни получил целую кучу рождественских подарков от них. Он был Оминису и ангелом-хранителем, и врагом, и учителем – одним словом, настоящим старшим братом. И мне, в то время пытавшемуся подружиться с замкнутым букой, сидящим со мной за одной партой, в каком-то смысле, тоже.       Я ошивался рядом с Оминисом, и поэтому в мою сторону насмешек летело больше, чем в других первокурсников – почти столько же, сколько в самого Оминиса. Это нас немного уравнивало, да и будущий друг вступался за меня перед братом, так что мостик общения между нами понемногу строился и крепчал. Летом, перед отъездом, мы с ним даже разговорились...       Говорили обо всём: об учёбе, о том, как раздражают профессора, о шумных девчонках, о волшебных палочках и о квиддиче. В какой-то момент Оминис облокотился на колонну и поднял «взгляд» куда-то вверх.       – Не думал, что просто говорить будет так... здорово? Теперь я, кажется, понимаю...       – Что понимаешь? – живо спросил я, хотя на ответ не слишком рассчитывал – младший Гонт был скрытным и мог просто уйти от ответа, если бы захотел.       Но он, почему-то, решил ответить.       – Почему Мар одобряет наше общение. Он как будто пытается завести мне друзей...       – А ты как будто не спешишь их заводить, – заметил я.       – Ну, у меня же уже есть брат, – он пожал плечами. – Мне никто и не нужен.       В тот момент я ужасно обиделся. Так обиделся, что развернулся и пошёл было прочь, когда услышал, что Гонт что-то бормочет себе под нос, и решил развернуться. Клянусь, ничего более судьбоносного и определяющего всю мою дальнейшую жизнь, ни до, ни после не случалось.       – Чего? – переспросил я.       – А? Да ничего, – Оминис покачал головой. – Просто думаю, что он опять будет практиковаться в Тёмных искусствах всё лето...       – А он в них умеет?       – Конечно! – он фыркнул так, будто я спросил, садится ли солнце на западе. – Родители же просят им помогать.       Так я и узнал, что Марволо Гонт изучает чёрную магию. Может быть, если бы Оминис тогда рассказал, что приличную долю оной брат будет всё лето отрабатывать на нём (о чём он, собственно, и вздыхал), я бы испугался, посочувствовал ему... и никогда не стал бы тем, кем я стал, но в то время я плохо представлял себе, что такое Тёмные искусства. Из рассказов дяди я знал, что это «плохо», «опасно» и «запретно», но все эти слова только сильнее будоражили моё воображение, мгновенно добавляя старшему Гонту в моих глазах очков несколько испуганного уважения. И эпитеты «плохой», «опасный», «запретный» в моей глупой детской голове немедленно приклеились к Марволо.       Весь второй курс я ходил как под гипнозом, надеясь, что смогу хоть краешком глаза подсмотреть, как тот колдует «настоящую магию», как называл Тёмные искусства и сам Оминис, и наш профессор по ЗоТИ. Само понятие «настоящей магии» несколько приземляло и обесценивало для меня всю прочую, за исключением Зелий и Трансфигурации. Зелья я обожал ещё до того, как узнал, что Марволо тоже их любит, а Трансфигурация до смешного не давалась Оминису, и потому я вознамерился стать в ней лучшим. Не много чести превзойти слепого, но, благодаря стараниям Марволо, его брат никогда не воспринимался окружающими калекой, так что я себя не мог осудить. Сейчас, пожалуй, осудил бы, да только смысла в этом никакого нет. Так что я и не буду. Надо думать, старший Гонт каким-то чудом сумел вбить в меня кроху здравого смысла, даже если дрался я с ним всего дважды.       Один раз это случилось, когда я отбивал у него Оминиса. В итоге сперва я получил ногой в живот, чтобы не путался под ногами, а потом ещё и оказался избит младшим Гонтом за то, что полез не в своё дело: он проклял меня, и на моей голове неделю росли ветвистые рога. Так я и узнал, что они встречаются... В другой раз я оказался перед ним, когда Марволо был в дурном настроении, и он, схватив меня за шиворот, протащил через всю гостиную и, ткнув меня носом в дверь напоследок, вышвырнул в коридор. Как я позже узнал, они там пытались целоваться.       Шли годы, и моя ассоциация с Марволо Гонтом, как с воплощением Тёмных искусств, только крепла. Своего пика она достигла, когда я учился на четвёртом курсе – его глаза покраснели, как у магов, много и часто практикующих чёрную магию. Я был влюблён: и в него самого, и в Тёмные искусства. Теряя голову от восторга, я умолял его научить меня хоть чему-то, но старший Гонт почти всегда отказывался. Наверное, в отличие от меня, он понимал, что мой дядя, аврор, не будет в восторге... И всё-таки, Империус он мне показал, и я до сих пор, как ни странно, благодарен ему за это. Моя склонность к Тёмным искусствам нуждалась хоть в каком-то выходе, и здорово, что она нашла его в относительно безобидном заклинании. Весьма относительном, но в сравнении со всем, чему я научился после, это было цветочками...       Но ягодки из этих цветочков зрели подозрительно крупные и иссиня-чёрные, как вороний глаз. И я не знал, чем лучше отравиться, тенью ступая след в след за Марволо, как охотник, изучая его повадки с тем же усердием, с каким я засел за Тёмные искусства.       Только и там, и там я допустил промах: чёрная магия требует глубокой любви и самоотдачи – она обещает власть и силу, но жестоко наказывает тех, кто решится взять предложенное... Она требует одного лишь платонического изучения – «смотри, но не трогай». С Марволо всё было ровно наоборот. Перепутать было легко, но когда тень, за которой я ступал на почтительном расстоянии, вдруг скрылась, а сила, которую я обрёл, начала разрушать меня изнутри, я не сразу понял свою ошибку. Потом, когда старший Гонт вовсе пропал из виду, а дом, в котором я поселился, начал казаться не лучшей альтернативой Азкабану, я не понял тоже... Понял совсем поздно, надо сказать, так незадолго до настоящего момента, что даже стыдно. Бывает же...       И всё-таки мне довелось встретить его вновь! Сейчас, когда строчки ложатся на пергамент одна за другой, мне кажется, что это было вечность назад, хотя прошло, вряд ли, больше недели. Мог ли я неделю назад предположить, что что-то во мне всё ещё живо? Не знаю, но встреча с ним будто свела на нет все эти годы, проведённые в скорлупе из сожалений. Может, потому что я впервые за всё это время почувствовал счастье?       Помнится, в школе, когда я следил за тем, как он следит за Оминисом, я всё не мог понять: как ему не обидно тратить время на это? Он такой умный, такой решительный, такой красивый... Он мог бы сиять яркой звездой, если бы не выбирал быть тенью. И когда я думал об этом, я сердился на Оминиса, который казался мне якорем, не дающим его брату всплыть. «К чему следовать за ним на морское дно? – думал я. – Якорь всегда поднимают, а тебя ведь и поднять будет некому...». И я совсем не замечал, что сам я на том же дне, среди раковин и песчинок, смотрю на него.       Потом, наверное, осознал и, из какой-то глупой, не слизеринской, а почти гриффиндорской (бе, какая гадость... ненавижу гриффиндорцев) гордости перестал это делать. А, может, просто Тёмные искусства не дают тебе смешаться с тенями, заставляя каждого, кто нарушит их правила, ослепительно сиять, чтобы вечно приковывать осуждающие взгляды.       Но в тот день, неделю назад, я, неожиданно для самого себя, оказался там, где должен был оказаться.       Мне раньше как-то не доводилось бывать в гостях у Гонтов. Причин было множество, но настоящей из них была одна – я был трусом. И боялся я совершенно естественного, в моих глазах, отвержения. Мне казалось, я не переживу, если столкнусь с ним... Наивный! Я тогда не понимал ещё, что сталкиваюсь с ним каждый день от самого себя, но это было вечность назад, на той неделе. Простительно, как по мне.       Так вот, это был первый раз, когда я пришёл к их дому. Я стоял у деревьев, мысленно открывая дверь, за порог которой меня не приглашали, когда она и вправду открылась. И я увидел Марволо.       Он стал старше, и, может быть, даже немного постарел, но я, если честно, этого не заметил. Всё те же порывистые движения, всё те же широкие шаги, которыми он мерил двор, всё те же острые алые глаза... Как во сне, я следовал за ним, обходя дом по кругу и прячась за деревьями.       И как же я понял его тогда... Какое это счастье, быть тенью! Какое счастье не тревожить того, за кем наблюдаешь, позволяя ему просто быть собой, жить своей жизнью, быть с тобой настолько искренним, насколько он при всём желании не сумел бы быть сознательно... Мы делили один миг на двоих – он жил, а я – нет, оставаясь просто созерцающим его. Даже в самых счастливых браках так не бывает: двое живут бок о бок их общую жизнь, но каждый, к тому же, живёт эту жизнь и сам. И пусть синергия двух элементов всегда больше суммы, а созерцание всегда меньше, тогда я желал только этого: чтобы был он, чтобы он БЫЛ! Потому что я никогда не видел его собственного существования прежде, и, уверен, Оминис меня бы поддержал в этом. Он-то тоже всегда желал брату быть.       Оминис и поддерживал. Молчаливо, лёжа под глубоким слоем земли, он не был, чтобы, в каком-то смысле, мог быть он. Чей-то голос можно услышать, только когда сам ты молчишь, но Марволо не давал брату молчать... Наверное, я никогда не узнаю, что произошло, но это не та тайна, о которой я буду много думать. Возможно, потому что сам её факт не так значителен, как последствия? Хотя Марволо, конечно, не простил бы мне такого хода мыслей, прервав их на корню каким-нибудь наиболее эффективным образом. Найти лучшее решение любой проблемы – это так в его духе!       Старший, а теперь и единственный Гонт плакал. Не громко и не много, но плакал. И просто видеть эти слёзы, пролитые в тишине, было очень дорого. Если бы я имел смелость присвоить себе его, если бы был рядом... смог бы он быть честен с собой? Я не знаю. Я слышал, что любовь делает сильнее, но так ни с кем и не сошёлся за всю свою жизнь, чтобы проверить. Я видел любовь только между этими двумя, и, если честно, для тепла мне её было вполне достаточно.       В его одежде стало больше дыр... Он будто и изнутри покрылся этими дырами – и даже так мог продолжать жить ради их общих детей. Да, у них были дети: я это выяснил, когда увидел двух мальчишек, вышедших во двор. Сходство было поразительным – глупо было бы предположить, что между Гонтами была какая-либо женщина. Женщины таких сыновей не рожают. Таких концентрированных... А эти двое будто впитали в себя любовь обоих отцов, которая продолжала тускло, но всё же заметно, сиять в них обоих. Так могли любить друг друга лишь эти двое.       Я поступил нехорошо. Я наколдовал чары невидимости и проник внутрь – туда, куда меня никто никогда не звал и не позвал бы. У бытия тенью, как у чёрной магии, есть свои правила: можно наблюдать сколько угодно, можно строить свои догадки, можно даже любить... но у этого никогда не будет ничего общего с настоящей близостью с человеком.       Любящие друг друга делятся своими мыслями, своими секретами... Теням это недоступно. И находиться там, куда не смог бы проникнуть, будучи видимым, – тоже преступление. Преступление чужой границы, как если бы я под легилименцией прочёл мысли Гонта или заставил меня бы обнять под Империусом, а потом стёр бы ему память об этом... Но мне не впервой обворовывать его – в школе я уже стащил у Марволо поцелуй, прикрыв всё Обливиэйтом, – так что разницы уже не было.       Его быт, как я и думал, очаровал меня окончательно. Не так, как очаровывает цветочная поляна на закате, а скорее, как притягивает взгляд чёрный, пугающий разлом в земле на закате, когда тот чернеет, вызывая нехорошие ассоциации, и вынуждая выбирать: обратиться в бегство сразу или ещё немного постоять и посмотреть. Я, конечно, всегда выбирал второе, даже если во всём остальном бежал без оглядки от других и себя... Потрясающее сочетание эгоизма и любопытства – и, возможно, главная причина, по которой я не обременяю никого своим обществом. Особенно его.       Марволо Гонт был в быту несносным, шумным, раздражительным и... всё ещё безмерно любящим. Я видел, как он подметает пол, потому что хочет чистоты и порядка в их месте, слышал, как он бранит детей за то, что те затеяли драку... Если читать между строк, легко понять всю глубину его любви к ним, но мои уши конкретно подвяли в тот вечер. Заночевал я у них.       Заночевал, правда, уже к рассвету: всю ночь, боясь быть обнаруженным (с возрастом, говорят, слух либо портится, либо становится слишком острым, так что, зная Гонтов, я не рискнул шуметь в первые два часа с отхода Марволо ко сну), я чинил магией одежду (большую часть пришлось штопать вручную, потому что никакая магия не может скрыть ТАКИХ дыр), мыл оставленную детьми посуду и перемывал уже «чистую» от жирных пятен и присохших разводов грязи. Подложил к печи дров, чтобы не пришлось идти за ними во двор, налил в ведро воды и немного прочистил коптящий дымоход, не без удивления обнаружив в нём застрявшую и давно дохлую сову. Как она умудрилась там очутиться?       Утром я обновил чары и продолжил наблюдение. В общей сложности я провёл там три дня, и до сих пор остаюсь под большим впечатлением. Марволо – тихий, пугливый, настороженный, – без брата перешёл к тому образу жизни, который принято считать «существованием». Но он наконец-то существовал в этой реальности, и я, совершенно сдуревший от радости, что снова вижу его, был счастлив уже этому одному.       Вся та любовь, которую он подарил брату, и которая так нужна была ему самому, воплотилась в их сыновьях – и, надеюсь, в них и продолжит жить, став, однажды, новым ростком на месте погибшего дерева, каким мне представляется весь этот несчастный, недолюбленный и, в конечном счёте, проклятый небом род. Может быть, из них когда-нибудь получатся потомки двух странных, но любящих друг друга, Гонтов, а не одинокого и, в целом, довольно несчастного Слизерина...       Три дня прошли, и я снова здесь, в своём доме. Три дня, когда я мог хоть немного приблизиться к тому, кем так долго восхищался... Жаль только, что среди всего, чему я научился у него, я так и не сумел научиться этой тихой, ничего взамен не просящей и скромной, как букетик выросших в тени ельника, и от того тусклых, лесных цветов у могильного камня, любви. Зато и он её ни на кого, кроме брата, как и желал, не потратил.       И я собираюсь прийти вновь. Открыто, честно – по-другому с ним и нельзя, – чтобы присвоить его так, как когда-то присвоил себе Тёмные искусства: с той же искренней алчностью, с тем же усердием, с той же страстностью... А потом лечь к его ногам.       Потому что тень не может никому не принадлежать.