Внимание излагаю!

С позволения вашей светлости, я, ваш покорный слуга, осмелюсь изложить сие недостойное происшествие. В покоях, пропитанных ароматом сандала и строгостью учений, я находился в обществе наставника Лин Ли. Омега, хоть и юный, но уже снискавший славу своей ученостью, восседал напротив с выражением легкой досады, будто вкушал не изысканный чай, а простую похлебку. А по правую руку, в резном кресле из черного дерева, восседал мой дядюшка, Шэнь Сяо, Императорский Советник. Своим присутствием он почтил наши занятия, дабы «наблюдать за процессом», как он изволил выразиться. Мне же думалось, что единственная его цель – терзать меня взглядом, полным разочарования. Сердце мое не лежало к учению. Сия чужеземная речь казалась мне набором бессмысленных звуков, не стоящих внимания благородного мужа. За резной ширмой окна голубь бился о скользкий карниз, и зрелище сие было в миллион раз занимательнее, чем все эти «настоящие совершения». Мысленно я подбадривал птицу, в то время как Лин Ли бубнил что-то о служебных словах. – Ну, Ваше Высочество, осмелюсь напомнить, – голос наставника вернул меня в реальность. – Как будет «Мы прибыли вчера»? Я лениво перевел взгляд с голубя на его строгое лицо. В голове вертелось слово «завтра». Звучало оно обнадеживающе. –We arrived... tomorrow? – выдавил я. Из-за спины дядюшки раздался резкий, сдавленный вздох. Я покосился на него. Он сидел, выпрямив спину в струну, и смотрел в сад, но я видел, как напряглись мышцы его шеи. Лин Ли закрыл глаза на мгновение, будто взывая к небесам о терпении. –Хорошо. Осмелюсь предложить иное. «Позавчера». Я знал это слово! Я его слышал! Оно вертелось на языке... «Противо-вчера»! Логично же! –Anti-yesterday! – торжествующе изрек я. Тут дядюшка не выдержал. Он тихо, но весьма выразительно прошипел, обращаясь к духам предков: «Божественные тени... Противо-вчера... Какое надругательство над языком...» Лин Ли потер виски. –Ваше Высочество, умоляю, сосредоточьтесь. Сие же элементарно. Я же и не пытался. Мною овладевал смех. От его оскорбленного вида, от того, как дёргался глаз у дядюшки. Я сидел, сгорбившись над свитком, и, дабы сдержать хохот, начал строить гримасы. Вытягивал губы, косил глаза, надувал щеки. Я полагал, свиток скрывает меня. Но я ошибался. Внезапно из моих уст вырвался громкий, отрывистый, совершенно непроизвольный звук, коий в приличном обществе не пристало издавать. В наступившей тишине он прозвучал как удар гонга. Я замер. Лин Ли смотрел на меня с ледяным ужасом, будто я осквернил алтарь предков. И тут восстал дядюшка. Он медленно, очень медленно поднялся с кресла. Он был не просто красный. Он был багров. Лицо его исказила такая гримаса ярости и стыда, что мне стало поистине страшно. Казалось, пар исходит от его висков. Он безмолвствовал, но весь его облик вопиял: «Всё. Конец. Ты перешел все границы». – Лин Ли-сяншэн... – голос его был хриплым, низким, будто натянутый лук. – Приношу глубочайшие извинения... Занятие... Занятие, полагаю, следует прервать. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пустоту перед собой, сжав кулаки. Наставник, все еще в смятении, поспешно начал складывать свои свитки. – Да, разумеется, – залепетал он. – Ваше Высочество... видимо, не в духе. До следующей недели. Он почти выбежал из покоев. Дверь закрылась. В комнате повисла гробовая тишина. Я сидел, не смея пошевелиться, взирая на дядю. Он стоял ко мне спиной, его могучие плечи были напряжены до предела. Он тяжело дышал. – Дядюшка... – пискнул я. Он резко обернулся. В его глазах бушевала буря – гнев, разочарование, беспомощность. –Ты... – начал он и замолчал, вновь сжав кулаки. – Понимаешь ли ты, что ты сейчас совершил? Ты издевался. Ты плевал на труд другого человека. И на мой тоже! Он подошел ко мне, и я невольно отпрянул. –Я нахожусь здесь, пытаясь помочь тебе! А ты... изрыгаешь непристойности! И корчишь рожи! Как последний... неотесанный... Он не договорил, махнул рукой и снова отвернулся, проводя ладонью по лицу. Гнев сменился такой горькой усталостью, что у меня сжалось сердце. – Я прилагаю все усилия, Джокер, – прошептал он почти беззвучно. – Я желаю, чтобы у тебя всё было благополучно. А ты... ты просто не желаешь. В тот миг я всё понял. Я видел не просто разгневанного взрослого. Я видел человека, которому было до боли стыдно. За меня. И от этого осознания мне стало в тысячу раз хуже. Я поднялся с места и, не говоря ни слова, подошел и обнял его. Он застыл, не отвечая. –Прости, – прошептал я в его шелковый халат. – Я больше не буду. Честно. Он тяжело вздохнул, и его рука наконец легла мне на спину. –Ладно, солнышко мое... ладно, – выдохнул он. – Но с завтрашнего дня... с завтрашнего дня мы возьмемся за ум. Без Противо-вчера. И без... – он с легкой дрожью в голосе, – без сопроводительных звуковых эффектов. Договорились? – Договорились, – кивнул я, прижимаясь к нему еще сильнее. И в тот момент я и впрямь решил, что буду стараться. Хотя бы ради того, чтобы это утраченное, стыдливое лицо более никогда не являлось на его лике.