Скоро новый год

Всё таки, в комнатной температуре он совсем размазался и стал каким-то... сентиментальным. Да, его трогало, что Володя был готов кормить его с ложки и стричь ногти на здоровой руке, а по перевязкам, когда тот ровно один раз гладил больную руку, чтобы проверить, ровно ли лежит бинт, он почти скучал. Володя был хоть и монстр, но удивительное чудо и почти муж. Потом бинты сняли насовсем. С того дня они жили скорее как соседи. Нельзя было бесконечно присматриваться и привыкать друг к другу – всё, привыкли, а другого повода говорить пока не выдумали. Поэт не злился, но молчал и отворачивался, по утрам не здоровался и спать нарочно ложился поздно, когда сосед уже спал. Володя всё ещё спешил подать руку, когда он поднимался с постели, хотя тот отнекивался, хотел драться и мамой клялся, что раны зажили, вот, смотри, даже не видно ничего. За это, как он думал, стоило побить Володю в первую очередь, чтобы сам забыл, как ходить и где в доме кровать. Да и невозможно же, в конце концов, взрослому человеку сохранять рассудок, когда его не выпускают из рук, как будто бы любят, а потом так третируют, и всё молчат... Он обижался и показушничал. Ничего не ел. Володя как-то силой усадил его за стол. Стула два, как нарочно, даже не три, как если бы мебель закупалась с расчётом на гостей. Противный, уже пыльный столик собирался прямо у Поэта на глазах. А до этого? Он что, варвар, ел стоя? Вот же... Почему-то Володя произносил одно слово с ошибкой. Говорил кухОнный. Поэт бесился, но не поправлял его. Думал, что его за это выгонят спать на коврик в прихожей. На плите журчала картошка с луком. На часах – десять вечера. Когда закружилась голова, Поэт сдался и сделался совсем ручным. Володя, тиран-кровопиец, никуда от него не денешься, конечно, всё видел. Он тихонечко накрыл сковороду и присел напротив. –Пять минут и готово. Ты ешь, я посуду помою. –Я сам. Володя многозначительно посмотрел в стыдливое лицо напротив. –Не говори ерунды. Хочешь чаю? –Хочу. Чай он пил по-новому. Сахара в чашке было больше, чем заварки, а сливок больше, чем кипятка. Со стороны казалось, что это вовсе и не чай, а топлёное молоко или вонючие белила, которые он складировал посреди комнаты едва ли не прямо под горящей-пестрящей ёлкой. Он не был похож на тот спитой, с одним кусочком сахара, который даже противен, что наливал себе Поэт, что больше всего выдавал в мужчине детдомовского ребёнка. Володя жалел его и пододвигал пачку курабье в его сторону, даже не задумываясь, что печенье перед ужином не едят. Теперь в доме вообще было много сладкого и пахло, как в миске с карамелью у мамы на работе. –Я взрослый человек и сам, знаешь ли, могу о себе позаботиться... –Всё-всё, сижу смирно. Но ты бери, если хочешь. –Нет, спасибо. Отстань. Снова тишина. Поэта от одного вида безвкусной сколотой кружки, самой красивой в володином гарнитуре, с какой-то глупой надписью ещё хуже надписи на его футболке, всего передернуло, и он чуть ни стукнул по столу: –Да пропади ты! То ли чай ему холодный, то ли сахара мало, Володя не особо понял. –Это за что мне пропадать? –Да как ты!.. Изверг!... Он, видимо, хотел сказать что-то ещё, но только закрыл лицо ладонями и уродливо заплакал. Успокоился только после картошки. Ел опять молча, роняя слёзы прямо в тарелку. Володя, этот злодей, этот безнадёжный болван, продолжающий мусолить свой помойный чай, до которого ему самому уже не было дела, с добродушной улыбкой болтал о чём-то вслух. –Вкусно? Кушай, родной, я сам-то уже ел... Не могу, сердце разрывается, какой ты у меня... дохленький... то есть, ну, худенький... только еще хуже, чем раньше. То есть не хуже, а худее, блин... короче... С этого дня кормлю вас по расписанию. Вас двоих с кошкой. Мой хороший, ну, не спеши... Поэт неуклюже вытер глаза локтем. Он собирался сказать кое-что очень глупое и хотел чётко видеть володино лицо. –Знаешь, раньше... раньше я подмешивал тебе таблетки в еду. Как тебе? Володя застыл на секунду прямо так, с глупой улыбкой на лице, с кухонным полотенцем на шее, которое почему-то всегда называл кухОнным, с ложечкой во рту. –Не понял. –Н-нет, ты всё правильно понял. –Придушить бы тебя, как псину. Он ответил совсем равнодушно, на вздохе, опустил взгляд и с детским интересом стал любоваться сахаром, медленно тающим в его некрасивой чашке. Он водил ложечкой по кругу, и получался сливочный водоворот. После ужина, как и обещал, разобрался с посудой и оставил её сушиться возле раковины. Лёг рано. Ночью Поэт разбудил его толчком в плечо. Тот сразу открыл глаза, будто совсем не ложился. –Слушай, слушай... я всё понял. Теперь точно всё. Ты, кажется, очень меня любишь. Всё таки, Володя был удивительное чудо. Поэт любил его больше всего на свете. Что за дурацкая идея, ложиться в постель и видеть на соседней подушке совершенно идеального человека, не прикасаясь к нему, если с таким же успехом можно лечь в другом месте рядом с другим человеком? Володя одной рукой сгрёб его и с головой утащил под одеяло, буркнув напоследок ласковое "Спи".