Bombs Over Brooklyn

Я задаюсь нелепым, несовершенным и до банальности детским вопросом — что такое любовь? Всепоглощающее чувство, разливающееся теплом по телу, ползущее струйками. Взгляды, прилипшие к объекту обожания. Прикосновения, раскрывающие нежность. Да. Это точно что-то про прикосновения. Я люблю касаться его кожи над ключицей, проводить рукой выше, зарываться пальцами в волосы на макушке. Люблю ощущать его тёплую, широкую спину, гладить её, когда лежу, уткнувшись в грудь. Люблю лениво перебирать его каштановые кудри — они всегда растрёпаны и небрежно взъерошены, особенно по утрам. Я люблю держать его ладонь у своей щеки, иногда целовать её, хотя знаю — он не любит такую интимность. Мне нравятся его мягкие, тёплые губы и ощущение щетины на коже. Нравится быть рядом, прижиматься так сильно, будто можно раствориться, стать частью одного организма. Быть настолько близко, что расстаться просто не получиться, ведь я буду течь в его венах. Слиться, обволакивать, быть одним целым — разве это не любовь? — Гермиона, это было предсказуемо. Я люблю целовать, кусать, гладить его при любой возможности. Иногда мне кажется, что я похожа на большую, тревожную и размашистую птицу с острыми когтями — готовую вцепиться, лишь бы удержать ощущение близости. От этой мысли щиплет в глазах, а грудь сжимается. Как бы я ни тянулась к нему, моих прикосновений всегда будет больше. Пускай это даже незначительное количество. Он отстраняется, прежде чем я этого захочу. Его рука исчезнет раньше. Его синие глаза, которые увлекают меня в морскую воронку всегда отведут взгляд первыми. — Я не думал, что ты так это воспримешь. У нас был уговор. Такую требовательность в физическом контакте, кажется, излучаю только я. Он тоже прикасается ко мне, но иначе. Не так, как мне нужно. Не так как я этого хочу. Мои движения медленные, вдумчивые. Я хочу узнать его, разгадать, поэтому задерживаю свою ладонь дольше, чем следует. Возможно, его это утомляет — он ничего не говорит, но отстраняется. Мои руки маленькие и тёплые. Я очерчиваю его губы, скулы, высокий лоб. Глажу по голове, небрежно пропуская завитки сквозь пальцы, и ему это быстро надоедает. Мои ласки для него чужды, хоть и приятны. Его тело приводит меня в восторг: широкие плечи, движение мышц под футболкой, грациозные движения, когда он подтягивает меня за лодыжку к себе в редкие случаи близости. Я двигаюсь неспешно, будто пытаюсь запечатлеть момент на внутренней поверхности век. Он смеётся, когда я оказываюсь сверху — наверное, думает, что я так контролирую своё удовольствие. Если удовольствием можно назвать желание как можно дольше чувствовать его руки на своей талии, ощущать его в себе, наивно веря, что так он станет ближе, раскроется мне больше чем кому-либо другому — тогда да. Как дура, я ищу смысл в нашей близости. В редких стонах. В тишине между ними. Он же прикасается быстро и резко. Может потрепать по голове, чмокнуть в нос, шлёпнуть по бедру, проходя мимо. Он не задумывается, хорошо ли мне. — Как ты понимаешь, что мне приятно? — Ну… ты становишься громкой. Это даже смешно. Когда мне действительно хорошо, я наоборот замолкаю. Ему нравится брать меня грубо, иногда быстро. Мне хочется больше его рук, но он упирается ладонями в изголовье. В такие моменты я закрываю глаза и стараюсь не думать. Когда-то мама сказала: секс — не равно любовь. Тогда что это? Попытка узнать человека глубже? Прочитать его жесты, привычки, тревоги? Я не знаю, о чём он думает, когда хмурится, сосредотачиваясь. Не знаю, что происходит у него в голове, когда лицо становится пустым — это бывает только во время ссор. Мне бы хотелось, чтобы над каждым его движением шла бегущая строка с пояснениями. Я не вижу глубины в его аквамариновых глазах, когда он смотрит сверху и прижимается ближе. Там есть желание, похоть — но нет мягкости. Нет стремления обладать мной вне тела. Рядом с ним мне хочется вывернуться наизнанку, показать всё, что я есть. Чтобы он узнал меня настоящую. Может, любовь — это внимательность к мелочам? За этот год я выучила его привычки. Как он дует губы, когда над чем-то усиленно размышляет. Морщинку между бровей, которую хочется разгладить. Его кудри — волны, раковины. Он похож на океан: свободный, бушующий, никому не принадлежащий. Особенно тем, кто не умеет плавать. Я знаю, сколько родинок у него на левой щеке — четырнадцать. Помню все его шрамы и истории их появления. Даже если однажды память меня подведёт, я навсегда сохраню его улыбку — чуть хищную из-за выступающих резцов. — Я не хочу тебя ранить, но мы договаривались только на дружбу с привилегиями. Я не люблю тебя так, Гермиона. Наверное, любовь — это то, на что я не имею права. Наверное, имя любви — Теодор Нотт.