Every breath you take

      Играет Bésame mucho.       Bésame mucho звучит, и это значит то же самое, что и всегда. С той самой тренировки, с тех самых пары часов, когда для Судзуки — а он полагает, что и для Сугики тоже, — Bésame mucho означает только одно.       Судзуки самодовольно прикусывает губу, пока ноты песни смешиваются с его дыханием, и наклоняет голову в сторону, чтобы у Сугики был полный доступ к его тёплой шее. Сугики в знак благодарности тихо урчит ему в шею, а затем приступает к тому, ради чего пришёл: пожирает Судзуки.       Судзуки уже знает, что завтра проснётся весь в синяках, покрывающих всё его тело, но особенно шею. Сугики, нравится ему это признавать или нет, неравнодушен к этой части тела Судзуки; по крайней мере, больше, чем к другим его частям.       Судзуки это чертовски нравится. Ему нравится демонстрировать себя миру, хвастаться тем, что он кому-то принадлежит и что есть кто-то, кому принадлежит он. Ему нравится, что все видят, чем он занимается.       Его менеджер и визажисты всегда из кожи вон лезут, чтобы скрыть это, покупая упаковку за упаковкой консилера, тонального крема и пудры, чтобы подобрать именно его оттенок, снова и снова. Но Судзуки просто продолжает бесстыдно появляться со свежими фиолетовыми пятнами даже в тех местах, где одежда не может их скрыть. Он не хочет, чтобы их скрывали.       В любом случае он не понимает, из-за чего весь этот шум. Все, кто хоть немного интересуется профессиональными танцами, знают, что Сугики и Судзуки — соперники на танцполе, но любовники за кулисами.       Все знают — или, по крайней мере, могут себе представить, — чем они занимаются после соревнований, но все статьи посвящены тому, как прекрасно то, что они не позволяют личным обстоятельствам влиять на их выступления. На самом деле всё наоборот.       Дело в том, что Судзуки тоже не считает нужным делиться с миром подробностями своей жизни. Иначе он бы с удовольствием рассказал всем в мельчайших подробностях, что происходит в гостиничных номерах после соревнований.       Не то чтобы маскировка засосов могла скрыть то, что и так всем известно. На самом деле Судзуки считает, что это было бы хорошим пиар-ходом. Но, увы, не он принимает решения; ему говорили об этом снова и снова.       Теперь попытки заставить их передумать немного утратили свою привлекательность, поэтому он просто продолжает появляться с синяками и наслаждается тем, как они пытаются их скрыть.       Судзуки чувствует, как твердая эрекция Сугики упирается ему в ногу, когда тот, немного поводив губами, замирает на одном месте. Судзуки думает, что это, должно быть, какая-то реакция по Павлову, потому что от одного лишь ощущения дыхания Сугики на своей шее кровь приливает к его и без того твердеющему члену, а по всему остальному телу разливается чистое, неприкрытое возбуждение.       — Ах, — стонет он, когда Сугики начинает лизать и посасывать его шею так же, как всегда, начиная с того же места, с которого всегда начинает, — с родинки на шее Судзуки. Это место, где Судзуки всегда нравился себе чуть меньше, но Сугики, кажется, каждый раз приходит в восторг.       Так что, по сути, кто такой Судзуки, чтобы жаловаться?       Когда Сугики удовлетворяется первым пятном, он переходит к следующему, а затем к ещё одному, а потом к кадыку Судзуки, от чего тот не может сдержать вздоха. В ответ он чувствует лишь прикосновение зубов Сугики к своей коже, после чего тот продолжает то, что делал.       Сугики знает, как до него достучаться. Он знает его лучше, чем кто-либо другой. Иногда даже лучше, чем сам Судзуки. Он полагает, что это одно из главных последствий влюблённости: осознание того, что кто-то может знать тебя настолько хорошо и досконально, что это превосходит даже то, как ты знаешь себя.       Это чудесно. Это странно. Иногда это немного пугает.       Теперь это воодушевляет.       Руки Судзуки взлетают к волосам Сугики, когда его губы находят то самое чувствительное местечко на другой стороне шеи Судзуки, где у него родинка. Это единственное место, которое Сугики всегда оставляет напоследок.       У Сугики есть своя система: он всегда начинает с одной и той же точки и заканчивает ею же, но с каждым новым кругом засосов узор меняется, как звёзды на ночном небе, образующие тысячи созвездий.       Иногда Судзуки чувствует себя холстом, совершенно чистым и гладким, прежде чем он позволит Сугики сделать с ним всё, что тот пожелает. Сугики использует своё тело для искусства; Сугики раскрывает перед своим партнёром совершенно иной вид искусства.       Он уделяет особое внимание этой чувствительной точке, а Судзуки старается не извиваться под ним от удовольствия, но у него это совершенно не получается. Он знает, что Сугики счастлив, когда видит, что может с ним сделать, какие чувства может у него вызвать.       И вдруг на шее Судзуки чувствуется холод, в спальне становится намного прохладнее по сравнению с горячим дыханием Сугики, теплом его языка и жаром его желания к Судзуки.       Шок от этого быстро проходит, потому что Сугики снова сосредотачивается на губах Судзуки, они соприкасаются и двигаются синхронно, как будто они танцуют.       Судзуки кажется, что он чувствует мокрое пятно на своей ноге в том месте, где из члена Сугики, должно быть, вытекла предэякулятная жидкость; а потом он уже ни о чём не думает, потому что рука Сугики опускается вниз и обхватывает его член.       Он рефлекторно стонет в рот Сугики, не в силах сдержать то, что хочет вырваться наружу, да и не желая этого. Сугики продолжает целовать его, как ни в чём не бывало, но начинает двигать кулаком вверх и вниз по стволу Судзуки, и он чувствует, как нижняя часть тела Сугики двигается, создавая едва заметное трение.       Судзуки с радостью дал бы это ему тоже, но он знает Сугики уже не один день. То, как Сугики танцует, отражает его подход ко всему. Он берёт на себя ведущую роль, всё контролирует, сам решает, что, когда и как делать.       У Судзуки, конечно, есть свои представления на этот счёт, и он без колебаний сообщает их Сугики; но при этом он хочет, чтобы Сугики оставался таким, какой он есть, хочет, чтобы Сугики доминировал над ним всеми возможными способами.       Во всяком случае, сегодня он этого хочет — ведь бывает много дней, когда Судзуки чувствует, как дух его возлюбленного вселяется в него, когда он нагибает Сугики над всем, что попадается под руку, и трахает его так, будто завтра не наступит.       Страсть их поцелуя постепенно угасает, и тогда Сугики убирает руку с члена и садится на кровать. Он смотрит на Судзуки несколько секунд, прежде чем развести его ноги в стороны и сесть между ними на колени, кладя ноги Судзуки на свои бедра. Он находится так близко, что может войти в него, и Судзуки уже чувствует, как сжимается его дырочка от одной мысли о том, что Сугики будет внутри него, наполняя его радостью так же, как блеск золотой медали.Во всяком случае, что-то в этом роде.       Судзуки считает, что ему, наверное, не стоит слишком много об этом думать, иначе он снова докажет правоту Павлова и окажется на первом месте пьедестала почёта с огромным стояком. У него же есть хоть какое-то достоинство, верно?       Сугики снова начинает дрочить Судзуки, пристально глядя на мужчину, лежащего под ним. Дыхание Судзуки учащается от этого ощущения, от того, что на него так смотрят. От того, что его пожирают чьи-то глаза.       Затем Сугики слегка разжимает ладонь и кладет в неё свой член, обхватив его большим пальцем до того, как стволы соприкасаются. Сугики продолжает смотреть, Судзуки продолжает оглядываться, а первый возобновляет движения, как будто ничего не произошло.       Судзуки может только широко улыбнуться.       Самообладание Сугики начинает понемногу сдавать, когда он начинает дрочить их члены одновременно, и их головки соприкасаются каждый раз, когда его рука достигает высшей точки. Он прикусывает губу и стонет себе под нос, а Судзуки чувствует, как внутри него бушует огонь, как он воспламеняет его нервы и распространяется повсюду.       Его дыхание становится всё более прерывистым по мере того, как нарастает напряжение, как становится всё труднее и труднее лежать неподвижно и сдерживать то, что вырывается из его рта. Судзуки невольно начинает закрывать глаза, и он уже почти готов, и о Боже, а потом внезапно всё заканчивается.       Или оно никуда не делось, но рука Сугики исчезла, как и эрекция Сугики. Судзуки снова открывает глаза, балансируя на краю пропасти, в которую он вот-вот рухнет; но, в отличие от фильмов, он хочет, чтобы его поглотила эта пропасть, и ощущение того, что его пальцы всё крепче сжимают край, только усиливает его желание.       Однако Судзуки недолго пришлось оплакивать отсутствие своего любовника и то восхитительное освобождение, в котором ему только что было отказано. Сугики уже задирает ноги Судзуки, чтобы получить доступ к его заднице, и не успевает Судзуки опомниться, как скользкий палец проникает внутрь. Это происходит с лёгкостью, с какой только можно себе представить. Вряд ли это первый заход за сегодняшний вечер; Сугики уже не спеша растягивал Судзуки, вводя в него длинный костлявый палец за длинным костлявым пальцем, пока Судзуки почти не начал умолять, чтобы их заменили членом, но ему всё равно было отказано.       Сугики делает так только тогда, когда у него на уме что-то грандиозное, и Судзуки едва сдерживается от желания узнать, что же это. Но он знает, что расспросами ничего не добьётся, а ещё он также знает, что элемент неожиданности поднимет всё на новый уровень.       Когда Сугики, по-видимому, решает, что Судзуки всё ещё достаточно готов, чтобы продолжить путь к тому, что он задумал, он придвигает головку к отверстию Судзуки. Одного этого ощущения достаточно, чтобы Судзуки снова оказался на краю пропасти, но не настолько, чтобы он смог перепрыгнуть через неё. А ведь самое интересное только начинается, так что ему всё равно лучше подождать ещё немного.       Судзуки выдыхает, когда Сугики погружается в него всё глубже и глубже, пока не оказывается полностью внутри тела Судзуки, и они становятся так близки, как только могут. Сугики замирает на несколько секунд, глядя в глаза Судзуки так, словно видит в них всю вселенную, а затем начинает двигаться.       Сначала это небольшие, медленные толчки, как будто Сугики едва двигается внутри Судзуки; но вскоре они становятся более интенсивными, и стоны Судзуки сливаются в целый оркестр: раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре.       — Ах, чёрт, — вырывается у Судзуки, и стоны Сугики сливаются с его голосом. — Пожалуйста да, вот так...       Эти слова словно ещё больше мотивируют Сугики, потому что он снова наращивает силу в бёдрах, и тогда всё тело Судзуки словно загорается. Он чувствует каждое местечко, где его спина соприкасается с простынями, каждую капельку пота, выступающую на лбу, каждую холодную металлическую цепочку его ожерелья, прижатую к его разгорячённому лицу после всех этих грубых движений, — всё это кажется в десять раз более ощутимым, и о боже, он снова в этом омуте и хочет, чтобы его полностью поглотила тьма желания.       А потом всё снова замирает. Или Сугики замедляется, и чувства немного утихают, и тогда Судзуки снова может мыслить более ясно, когда всё прекращается. Сугики всё ещё внутри него, но не двигается. Они оба тяжело дышат, и их взгляды прикованы к друг другу, и Судзуки действительно начинает задаваться вопросом, что же, чёрт возьми, Сугики собирается сделать с ним сегодня вечером.       Взгляд Сугики скользит от лица Судзуки вниз, к его шее, вероятно, любуясь тем, что уже является результатом его работы. Затем взгляд опускается ещё ниже, задерживаясь на подтянутом прессе Судзуки, на дорожке из чёрных волосков, ведущей от пупка к лобку, на его напряжённой эрекции и каплях предэякулята, стекающих вниз.       — Закрой глаза, — говорит Сугики. Судзуки следует его примеру.       Сугики снова начинает медленно двигаться: раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре, и как раз в тот момент, когда из уст Судзуки вот-вот вырвется стон, что-то происходит. Судзуки чувствует холодный металл колец Сугики на своей шее, а затем Сугики обхватывает его рукой.       Глаза Судзуки распахиваются, и он снова встречается взглядом с Сугики, который пристально смотрит на него, не сбиваясь с ритма. Судзуки пытается вдохнуть, но, естественно, чувствует себя скованным, и его охватывает паника. Едва ли она сравнима с другой волной энергии, пульсирующей под его кожей, с ощущением, что Сугики действительно может контролировать всё, вплоть до последнего вздоха.       Но паника, вызванная ситуацией, и инстинкты его тела берут верх, и рука Судзуки взлетает вверх, чтобы схватить Сугики за запястье и крепко сжать его. Сугики ослабляет хватку и убирает руку. Судзуки кашляет без всякой на то причины — это снова реакция его тела, которую он, похоже, совершенно не может контролировать. Сугики, кажется, впервые по-настоящему осознаёт, что он только что сделал, и выражение его лица после этого можно описать только как ужас.       — Я... — выдавливает он из себя хриплым голосом, охрипшим от того, что он почти не разговаривал и много стонал. — Чёрт, прости, я... я увлёкся, я...       Сугики не нужно заканчивать предложение, чтобы Судзуки понял в точности, о чём он думал.       Та ночь в Блэкпуле, та ночь с вином, разбитым стеклом и рукой Сугики, впервые обхватившей горло Судзуки. Это было так давно, что Сугики почти забыл об этом, но вот они снова здесь, в той же ситуации.       Хотя Сугики обеспокоенно хмурит брови, Судзуки видит в нём того же человека, которого он видел той ночью на другом конце света: его решимость получить желаемое, его стремление доминировать над всем, что он может, его желание быть лучшим; как сильно он хочет быть на вершине, в соревновании, но, очевидно, и в физическом смысле тоже.       Он видит, как все эти чувства, желания, стремления и потребности иногда достигают кульминации и превращаются во что-то неожиданное, что-то, что вырывается наружу, как монстр из фильма ужасов, из тёмного чулана или из-под кровати, куда никто не осмеливается заглянуть.       Судзуки не успокаивает Сугики. Не говорит, что всё в порядке, не просит его не волноваться.       Он только и говорит: «Сделай это ещё раз».       На долю секунды Сугики, кажется, больше ужасается тому, что Судзуки хочет, чтобы он повторил свои действия, чем тому, что это вообще произошло, но затем этот ужас сменяется чем-то совершенно другим, когда он видит огонь, горящий в глазах Судзуки.       Сугики не возобновляет толчки, как делал это до сих пор, а вместо этого медленно подносит руку к шее Судзуки и слегка поглаживает её. Его пальцы скользят по местам, где он ранее оставил засосы, и Судзуки вздрагивает от едва заметных прикосновений.       Затем Сугики, всё ещё находясь внутри Судзуки, обхватывает его горло рукой, но не надавливает по-настоящему. Наверное, лучше было бы начать с этого, но Судзуки задаётся вопросом, дошло бы дело до этого, если бы не спонтанное решение.       В любом случае он доверяет Сугики. Он доверяет ему свою жизнь, и хотя обычно он говорит так, потому что так принято говорить, сейчас это имеет другой смысл. Но он доверяет Сугики, он верит, что тот знает, что делает, и что он остановится, если Судзуки попросит.       — Просто... — говорит Сугики, не двигая рукой. — Если хочешь, чтобы я остановился, ударь меня, поцарапай, я не знаю. Я остановлюсь. Прямо сейчас.       — О, если это меня убьёт, я позабочусь о том, чтобы ты никогда об этом не узнал, — беззаботно говорит Судзуки, но, увидев выражение лица Сугики, немного напрягается и кивает в знак согласия. Когда Сугики не двигается, Судзуки решает, что его возлюбленному нужна дополнительная стимуляция, и он более чем готов её предоставить. —Давай, — шепчет он.       Сугики на секунду закрывает глаза, и неуверенность в происходящем начинает покидать его, словно фата невесту в первую брачную ночь. Сузуки медленно чувствует, как усиливается давление на его горло. Он медленно ощущает, как его трахея сжимается под натиском Сугики, как его сонные артерии бешено пульсируют в тесном пространстве внутри его шеи.       Он постепенно чувствует, как становится труднее дышать, как сначала всё нормально, а потом становится не по себе; и как это беспокойство сочетается с ощущением лёгкости, которое почему-то так приятно, что Судзуки не хочет, чтобы оно исчезало.       Но единственное, что он не может контролировать, — это его собственная нервная система, и все тревожные звоночки бьют в набат: ему нужен воздух, и нужен он ему прямо сейчас, ему нужно, чтобы эта рука убралась, он умрёт, если...       Сугики убирает руку, услышав, как из горла Судзуки вырываются хриплые вздохи, и Судзуки снова может дышать, его лёгкие наполняются воздухом, кислородом и жизнью. Это чувство, это ощущение того, что ты был так близок к краю, а потом отошёл от него, почувствовал, как к тебе возвращается жизнь… Судзуки уже думает, что мог бы пристраститься к этому чувству.       — Чёрт, — выругивается Судзуки. — Это было так горячо.       Сугики выглядит немного озадаченным, но затем ухмыляется. Судзуки может только улыбнуться в ответ. Сугики медленно начинает двигаться внутри Судзуки, и тлеющие угли снова разгораются. Сугики подводит их обоих к следующему этапу, ещё немного придерживаясь своего ритма, прежде чем снова положить руку на горло Судзуки, впиваясь большим пальцем в нежную кожу под углом челюсти Судзуки.       А затем снова давление, в сочетании с толчками Сугики и стонами Судзуки, а значит, и с уже ограниченным запасом воздуха у Судзуки. Судзуки чувствует, как его сердце сбивается с ритма, когда недостаток кислорода начинает влиять на его организм, когда активируются все биохимические процессы, призванные избежать смерти от удушья.       Если бы у Судзуки была такая возможность, он бы задумался, не щупает ли Сугики его пульс под челюстью, но между ритмичными толчками, головокружением и снова этим внутренним ощущением, что что-то идёт не так, как должно, он не задаётся вопросами и не думает.       Он вздыхает только тогда, когда рука Сугики снова отпускает его горло и свежий поток воздуха устремляется в его легкие. И снова этот прилив, этот выброс адреналина от того, что он выжил в ситуации, в которой не выжил бы, если бы не обстоятельства, в которых они оказались; если бы всё это не происходило намеренно, если бы Судзуки не чувствовал, как его возбуждение нарастает при мысли о том, что Сугики контролирует его.       Сугики, похоже, не в восторге.       — Ты должен дать мне знать... — начинает он строго, но тут же спохватывается. — Я имею в виду, что мне нужно отталкиваться от того, что я вижу и чувствую в твоём теле, но чёрт, я читал об этом, ясно? Люди действительно умирали из-за этого!       Судзуки секунду смотрит на него, а потом хрипло смеётся. В горле у него пересохло от напряжения. Сугики выскользнул от него, и из-за этого он чувствует странную пустоту, но он знает, что рано или поздно он вернется туда, где он хочет его видеть. Так уж устроено с Сугики — Судзуки не нужно много усилий, чтобы вернуть его.       — Не смейся!       — Ты прочитал об этом? Как давно ты хотел это сделать?       Сугики на секунду снова зажмуривается, прежде чем ответить. — Н… уже давно. Эротическая асфиксия. Преднамеренное ограничение поступления кислорода в мозг с целью сексуального возбуждения.       — Можно подумать, я знаю, что это такое, — говорит Судзуки, делая вид, что глубоко задумался. — Учитывая, что ты только что делал это со мной несколько раз. Учитывая, что я буквально трещу по швам от того, насколько я близок к разгадке.       Он хочет пошутить, но последняя часть настолько правдива, что... ну, что он почти не может дышать, и что-то в выражении лица Сугики меняется. Судзуки снова видит этот огонь, видит, что Сугики на самом деле тоже не хочет останавливаться, если Судзуки не остановится.       — Ладно, ладно, но... пообещай мне. Пожалуйста. Просто пообещай, что остановишь меня, если я зайду слишком далеко.       — Эй, — говорит Судзуки, замечая уязвимость в словах своего возлюбленного. — Правда, я не собираюсь здесь умирать. Но это весело, мне нравится, и… ну, мне просто нравится всё, что ты делаешь со мной, всё, что ты когда-либо делал.       То, как Сугики смотрит на Судзуки, словно тот — самый драгоценный бриллиант на всей земле, словно Сугики готов на всё, чтобы защитить Судзуки, — заставляет Судзуки испытывать чувства, которые он не смог бы описать, даже если бы захотел.       — Я дам тебе знать, — продолжает Судзуки. — Не волнуйся.       Сугики кивает, и Судзуки рад, что он действительно выглядит успокоенным. У этого человека такой ум, что иногда Судзуки не понимает, как он выдерживает все эти размышления.       Чтобы танцевать на том уровне, на котором они танцуют, перед той публикой, которая у них есть, требуется невероятная уверенность в себе, и у Сугики она есть. Но она как будто сама выбирает, когда ей проявиться, а когда нет, и Сугики может часами зацикливаться на одной маленькой, незначительной детали.       Дело в том, что на самом деле эти вещи уже не кажутся незначительными, и Судзуки по-прежнему должен найти надёжный способ помочь Сугики справиться с этим. Он так сильно хочет помочь, так сильно хочет, чтобы его возлюбленный чувствовал себя на своём месте, чтобы у него была причина быть там, где он есть, — но Судзуки просто не может сделать всё, и иногда его убивает мысль об этом.       Но теперь всё в порядке, и Сузуки невольно выдыхает, когда Сугики снова погружается в него, на этот раз сразу набирая темп. Это что-то вроде финишной прямой, последний рывок, который поможет им преодолеть ту пропасть, к которой они оба стремились целую вечность.       Большой палец Сугики снова находит то место под нижней челюстью Судзуки и слегка надавливает в поисках пульса, прежде чем полностью прижать руку. Судзуки начинает тяжело дышать, его горло издает всевозможные звуки каждый раз, когда легкие втягивают что-то, хоть что-то.       Он снова чувствует лёгкое головокружение, прилив адреналина; в сочетании с тем, как член Сугики входит и выходит из него, слегка задевая простату, это уже почти невыносимо.       На этот раз Сугики, кажется, не сдерживается: его толчки быстрые и мощные, а хватка — словно железная. Когда давление внутри яиц Судзуки достигает предела, он чувствует, как его сознание слегка затуманивается, и начинает видеть чёрные точки на периферии зрения. Всё его лицо странно напряжено из-за сдавливания холодной металлической цепи, которая обвивается вокруг его шеи, но едва ощущается на коже, и тогда он понимает, что хватит. Сугики стонет так, как никогда раньше, его рука по-прежнему крепко сжимает горло Судзуки, и как раз в тот момент, когда всё становится слишком невыносимым и Судзуки уже готов вонзить ногти в плоть Сугики, толчки Сугики прекращаются, и он издаёт самый громкий стон.       Рука Сугики соскальзывает с горла Судзуки, когда он кончает в него, и ощущение того, как член Сугики упирается в его простату, становится последней каплей для Судзуки.       Судзуки кончает, из его члена вырываются струи спермы, которые попадают ему на живот и грудь. Это обновляет его так же, как первый глоток воздуха, когда спазм проходит и Судзуки понимает, почему и как это работает. Им обоим требуется немало времени, чтобы отдышаться даже после того, как оргазм утих, но затем Сугики скатывается с Судзуки и с болью в ногах выпрямляется.       Они лежат так некоторое время: сперма Судзуки высыхает на его коже, а Сугики пытается снова выйти из него — но с этим он разберётся позже, — пока они не почувствуют, что снова могут говорить.       — Чёрт, напомни мне, чтобы я больше никогда тебя не злил, — говорит Судзуки, и Сугики тут же раздражённо хлопает его по плечу.       — Шучу, шучу, — смеётся Судзуки, поворачиваясь к Сугики. Он прекрасен в этот момент: мягкое сияние лампы освещает его кожу там, куда достают лучи, а там, куда не достают, прячутся тени. Сугики ласкает щеку Судзуки кончиками пальцев, как будто боится что-то испортить. Затем Сугики приближается к нему и нежно целует в губы. Этот поцелуй совсем не похож на тот секс, который был у них только что.       — Я рад, что смог попробовать это с тобой, — говорит Сугики, отстраняясь и не сводя глаз с Судзуки.       — Я тоже, — соглашается Судзуки, лениво обнимая Сугики за бедро, чтобы притянуть его ближе. — Но ты же можешь поговорить со мной об этом, верно? Прежде чем мы это сделаем? Ты же не думаешь, что я против того, чтобы мы придумывали новые способы доставить друг другу удовольствие, детка.       Сугики прищелкивает языком, но на его лице тоже появляется улыбка — улыбка и молчаливое согласие.       — Чёрт, — говорит Судзуки, внезапно осознав то, о чём ему, вероятно, стоило подумать раньше. — Это будет самый большой синяк в моей жизни. Я серьёзно. Вся моя шея будет фиолетовой!       Их смех разносится по комнате, уносится ветром, испаряется и снова сгущается, превращаясь в миллионы мельчайших частиц облака.       Затем на мир обрушивается дождь, и на земле вырастают новые цветы.