ever after

Серебристый лунный свет, проникающий сквозь резные витражи из черных и алых стекол, каплями растекался по мраморному полу. Душный горячий аромат воска, каплями слез стекающего со свеч в резных подсвечниках, расставленных в хаотичном порядке, переплетался с тошнотворно-сладковатым ароматом крови. Её было слишком много: она заливала проходы алым ковром, растекалась узорами на темном мраморе скамеек, венчала алтарь. Вдруг была тишина; лишь неуверенный звон органных клавиш, переплетающийся с размеренным капаньем крови и тихими всхлипами и болезненными стонами, оставался единственным звуком в театре сказок. Тела убитых все еще восседали на скамейках подобно нелепым изломанным куклам, рассаженным в кукольном домике. А те немногие, кто остался жив, предпочитали молчать и сливаться с тенями, лишь бы не навлечь на себя беду. Они не могли сбежать: двери были замкнуты до конца церемонии. Тедрос также не шевелился, покорно стоя на коленях перед залитым кровь алтарем и склонив голову. В белоснежном свадебном одеянии он выглядел как скорбный ангел, оплакивающий грехи человечества. Он не мог двинутся; в теле не осталось сил, а в разуме эмоций, кроме опустошающего отчаянья. А взгляд, против воли, был прикован к постепенно истлевающему пеплом и черными перьями трупу Рафала. Тедросу бы молиться, но едва ли равнодушные боги откликнутся. Он даже не вздрогнул, когда в грудь вжался кончик окровавленного клинка; туда, где в спазме болезненного ужаса замерло сердце. Вязкие капли падали со стали и растекались по белоснежному, расшитому жемчугом корсажу платья пятнами, словно лепестки алых роз. Он ждал; ждал последнего удара, что наконец прервет его бессмысленное существование. Его не последовало. Давление на грудь пропало, а сталь зазвенела где-то рядом, ударившись о мрамор пола. А после чужая ладонь скользнула под вуаль, скрывающую лицо: теплые и влажные от крови пальцы мягко коснулись его щеки. Они невесомо погладили по скуле и опустились ниже, очерчивая контур губ и оставляя на них горький привкус крови. А затем опустились под подбородок, мягко надавливая и вынуждая беззащитно вскинуть голову. Тусклые желтоватые огоньки свечей и заглядывающей в витражные окна лунный свет очерчивали высокую фигуру, облаченную в черное и красное, отчего он казался воплощением Рока в человеческом обличии, и играли искрами света в острых зубцах короны на черных волосах. —Не бойся, — улыбнулся побледневшему от сковавшего его ужаса Тедросу Арик и вновь медленно огладил пальцами его нижнюю губу, — ведь я уже здесь, чтобы спасти тебя. Чужая ладонь отстранилась от его лица и выскользнула из-под вуали, чтобы замереть чуть поодаль, в немом предложении помощи. Тедрос рассеяно моргнул, не понимая чего ему хочется больше: рассмеяться или расплакаться от столь неуместного выбора слова. Спасти? Он убил большую часть присутствующих на свадебной церемонии учеников, приспешников и само древнее воплощение Зла, чтобы спасти его?! —Мне, конечно, нравится, когда ты стоишь предо мной на коленях, но пол должно быть довольно холодный. Тедрос невольно поежился от этого комментария. В театре сказок и вправду было прохладно: пропитанный черной магией воздух, стремящейся уничтожить всё живое, не нагревался даже от свечей и дыхания собравшихся там людей. Но он все же покорно протянул руку, позволяя чужим пальцам крепко обхватить запястье и потянуть вверх. Тедрос неловко покачнулся — после долгого сидения на коленях ноги совершенно не слушались — но тут же отпрянул, стоило Арику придержать его за плечи, и отвел взгляд. Подол юбки почернел от крови, разлитой вокруг алтаря. Он обреченно разглядывал темные пятна на белой ткани, сожалея, что это была не его кровь. Тедрос пытался найти в себе силы оглянуться, чтобы узнать, кто из учеников жив и придумать, как спасти их из этого кошмара. Он пытался найти в себе силы повести себя так, как и положено героям, так как от него ждали все; так, как от него требовала сказка. Но Тедрос слишком устал. Ему казалось, что он мертв и опустошен изнутри, подобно изломанным черным силуэтам на скамейках, а вся кровь и боль наполняющие зал принадлежат ему. А может все происходящее и вовсе не было реальностью, а всего лишь бредом его воспаленного, изломанного, медленно гниющего в своем безумии сознания. А его тело до сих пор лежит в густой траве на границе между бескрайним лесом и Гальвадоном. —Это не добрый поступок, — пробормотал Тедрос. —Разве? — насмешливо протянул Арик, поглаживая его пальцами по подрагивающей ладони, — спасение прекрасного принца от ужасного чудовища не делает меня героем? Тедрос чуть поморщился, поджимая губы. От того, как Арик подменял понятия, становилось тошно. Вся эта свадебная церемония, весь этот ритуал никогда не нес в себе хоть капли света. Рафалу он нужен был лишь, чтобы снять проклятье, наложенное пером — очистить себя от греха братоубийства, смешав собственную гнилую кровь со священной кровью истинных королей. Но уверенность в собственном могуществе и непобедимости слишком ослепила Директора — тот и не заметил, что все это время едва ли не с отцовской любовью взращивал змею, желающую прокусить ему горло. Старое зло оказалось свергнуто Новым — и теперь все могущество истинного зла было сосредоточено в руках того, чья душа еще чернее и безжалостнее, чем у Директора. Ведь что убийство любимого брата пред более тяжким грехом: пред убийством собственной матери, которая подарила тебе жизнь? Но в чем смысл было сохранять жизнь ему? Едва ли Арик искал искупления или беспокоился о судьбе сказок. Сказки…что вообще стало с его сказкой? Тедрос даже не видел, всходило ли солнце — его заперли в комнате без окон сразу же после окончания битвы. Должно быть, тяжесть этих мыслей отражалась в эмоциях, потому как Тедроса вновь вынудили повернуть лицо к своему собеседнику. — Я уже говорил тебе это однажды. Мне плевать на добро и зло, — вуаль накрывала мир мутной белоснежней пеленой, но даже сквозь неё Тедрос прекрасно видел засохшие капельки крови на чужой бледной коже и искорки безумия во взгляде, — но ты — мой. И я не отдам тебя никому. В иной ситуации это могло прозвучать романтично, но сейчас Тедроса лишь сковал ужас. Поверить в сказанное, значило убедиться в том, что все эти убийства произошли по его вине. Что именно он — тот самый персонаж, приносящий в историю несчастье и горе. Это был кошмар; всего лишь долгий-долгий затянувшийся кошмар, который окончится только когда он умрет, но столь милосердно к нему мироздание быть просто не могло. — И что…теперь? — голос прозвучал надломленно и сипло. Тедрос не знал, зачем вовсе заговорил и задал этот бессмысленный вопрос, но стоять молча уже не было сил. —Пожалуй, продолжим начатое, — улыбнулся Арик, медленно проводя пальцами по подрагивающей ладони и чуть крепче сжимая его руку своей, словно боясь, что стоящий перед ним юноша исчезнет. Тедрос неуверенно качнул головой, не понимая, что тот имеет ввиду. Арик шевельнул свободной ладонью и тишину разрезал громкий треск и болезненные хрипы. Чужая магия проволокла по мраморному полу к их ногам крепко связанного священника в грязной рясе. Седые всклоченные волосы также были густо измазаны в крови, а испуганный взгляд нервно метался по сводом театра, словно в надежде что кто-то явится свыше и остановит этот кошмар. Магия грубо вздернула его вверх, ставя на ноги. Тедрос нервно всхлипнул, подавляя желание толи истерично рассмеяться, толи горько расплакаться. Смерть Рафала подарила ему мнимую надежду на освобождение; надежду, что ему не придется становится чужой вещью, и он сможет хоть в раз в жизни самостоятельно распорядится своей судьбой — хоть и в его ситуации это значило отыскать яду или вскрыть себе горло первым попавшимся под руку острым предметом. Но все было напрасно. Чужая ладонь вновь коснулась его лица, но Тедрос отвернулся. —Я н-не…не… — Если ты скажешь «нет», — вкрадчиво начал Арик, холодно улыбнувшись, — я утоплю Бескрайние Леса в крови. Соберу армию и пройдусь по всем королевствам добра, — он потянулся вперед к нерешительно замершему Тедросу, расправляя помявшееся кружево на его наряде и приводя его в более благопристойное состояние, — мужчины, женщины, старики, дети — не важно, я убью их всех. И это будет продолжаться до тех пор, пока на карте Бескрайних Лесов не останется всего одно доброе королевство. Ладонь легла на талию, притягивая ближе. Так, чтобы между ними оставались какие-то ничтожные сантиметры; так, чтобы можно было ощутить быстрое биение его встревоженного сердца. Тедрос невольно зажмурился и беззащитно поднял плечи, ощутив чужое горячее дыхание, скользнувшее по виску. —А ты проживешь долгую жизнь — уж я об этом лично позабочусь — и каждый день будешь помнить, что каждая смерть, каждая капля пролитой крови на твоей совести. Что ты мог спасти их, но не сделал для этого ни-че-го. Арик чуть опустил голову, целомудренно касаясь губами вуали в районе его щеки. Ладонь скользнула по дрожащей спине в успокаивающем жесте, противоречащему жестоким словам, и перебирая тонкие ленточки, опутывающие талию. Находится рядом с ним было странно, неправильно, тяжело: даже при столь скверной интуиции как у него, Тедрос не мог быть спокоен в присутствии столь могущественного зла. Но тьма, наполняющая воздух густым дурманящим маревом, была иной. У Рафала она была опустошающе-холодной, наполненной отчаяньем предательства, стремящейся убить каждого. Но сейчас тьма вилась вокруг него диким зверем; жестоким, голодным, ласковым и испуганным, желая заковать в своих объятьях навеки, лишь бы больше никогда не быть одиноким. — Но если ты скажешь «да»…Всего одно слово, всего одно «да», и ты получишь то, о чем так долго мечтаешь. —И что это по-твоему?! — не выдержав, горько возмутился Тедрос, слабо трепыхавшись в чужих объятьях, на что ладони на его спине сжились крепче и собственнически, не позволяя уйти. Он устал; он смертельно устал и меньше всего ему хотелось участвовать в этом сюрреалистичном спектакле. Злые слезы обожгли веки и он быстро заморгал, молясь равнодушным богам, чтобы этот жест остался незамеченным. —Покой, — Тедрос невольно замер. Всего одно слово задело что-то в глубине души; тугой, болезненно пульсирующий комок из страха и боли, который он упорно скрывал от других. Чужие пальцы вновь играючи скользнули по линии позвоночника, вызывая слабую дрожь. — не нужно будет больше кого-то спасать или нести ответственность за весь этот чертов мир. —Хватит, — Тедрос попытался рассмеяться, но получилось лишь истерично всхлипнуть. Он вцепился пальцами в его плечи, не понимая чего в этом жесте больше: желания оттолкнуть Арика или найти поддержку, чтобы устоять на дрожащих ногах, — т-ты…ты не понимаешь… —В самом деле? — тихо рассмеялся Арик, продолжая все также монотонно убаюкивать юношу в своих объятьях, — а может все дело в том, что я понимаю тебя лучше всех? Этот мир так долго ломал тебе, заставляя быть героем, который пожертвует своей жизнью во имя всеобщего блага. Но разве им нужна была твоя слабость? Нет. А потому тебя бросали, как только ты позволял себе показать что ты нечто большее, чем идеальная, но искусственная картинка. Родители, друзья, Филипп… —Заткнись, — глухо просипел Тедрос, крепче стискивая пальцами ткань чужой одежды в попытке совладать с бившей его нервной дрожью. —Агата. — с мрачным торжеством закончил Арик. —Нет, она…нет…. —Разве она любила тебя? Хотя может и любила, — тут же поправился Арик, ощутив как нервно затрясся в его объятьях Тедрос, истошно мотая головой, —но…ты ведь и сам знаешь, что она бы не выбрала тебя. Она всегда будет выбирать свою драгоценную Софи. Тедрос пытался не думать о ней. Воспоминания прошлой ночи все еще горели под веками вспышками из боли, страха и смертей стоило ему закрыть глаза, а отголоски криков звенели в ушах. Но из всего хаоса битвы, больнее всего ему было вспоминать о том мгновении, когда на лесной поляне воцарилась абсолютная тишина. О двух телах, рухнувших в темную траву не размыкая объятий. Об отражении черного беззвездного неба в пустых, остекленевших глазах его мертвой возлюбленной. И Тедросу казалось, что он умер в тот же момент, как перестало биться её сердце, а вместо него осталась лишь пустая оболочка. Он знал, что Агата не могла иначе; знал, что она побежала бы спасать Софи от кары преданного ею Директора несмотря ни на что; знал, что связь между девушками была крепче чем что-либо и это никак не влияло на их любовь, но…. …но Агата даже не оглянулась на него, словно никого кроме Софи в её жизни не существует вовсе. Как и тогда. как и всегда. —Но разве это то, чего ты заслуживаешь? — чужой низкий голос проникал в царивший в мыслях хаос, слабой пульсацией боли давившей на виски, — вечно быть на вторых ролях, чьим-то запасным вариантом, второстепенным персонажем? Нет, конечно же нет. Ты должен быть единственным. — чужие пальцы приподняли его лицо, — и ты им будешь. Если скажешь «да». Тедрос прикрыл глаза, игнорируя текущие по щекам слезы, путающиеся в ресницах и оседающие соленым привкусом на губах. Чужие циничные слова острыми иглами вскрывали старые шрамы, вновь заставляя их кровоточить. Вся та броня, которую он тщательно выстраивал с самого детства и за которой скрывал все свои чувства от мира, пошла трещинами и вместе с ней рушилось и что-то более важное внутри. То, что когда-то помогало ему тянуться ко свету и не поддаваться соблазну окунуться во тьму. Но весь его свет погас в тот момент, когда угасли глаза его принцессы. Но свет лишь обжигал; убивал раз за разом, показывая, что он никудышный лидер, недостойны наследник своего отца, жалкая блеклая тень, не достойна счастливого завершения собственной сказки. Что, чтобы он не делал, этого всегда будет мало. Что он недостоин любви.И Тедрос прекрасно знал, что верить Арику нельзя: тот легко произносил подобные обещания, а после предавал, как только утрачивал интерес. Что допускать одну и ту же ошибку второй раз самая плохая идея на свете. И конечно же он лгал, лгал, лгал…. Но хуже всего было то, что в глубине души Тедрос хотел поверить этим словам. Хотел поверить, что он больше не будет одинок, пусть и такой ценой. Арик скучающе глянул на священника и тот заговорил; его хриплый подрагивающий голос отражался от высоких стен театра и противно резал слух: — Согласны ли вы связать свои души воедино под лучами солнца и светом луны, в болезни и здравии, в счастье и горести, и связь та будет неподвластна самой смерти? Театр погрузился в тишину: замолк тихий плач органа и стихли болезненные всхлипы. Всё замерло в ожидании его решения. От короткого судорожного вздоха душного, пропахшего кровью и воском воздуха, болезненно запульсировало в легких. Это было предательством; всего, чему его учили; тех, кого он любил и кто в него верил. Предательством света, предательством Добра. Предательством самого себя. Но если во тьме он хоть на мгновение перестанет чувствовать эту боль от разрывающегося на мелкие кусочки сердца, то так тому и быть. —Да… Тедрос на мгновение испугался собственного голоса: тихого и ломкого, не принадлежащего ему. Арик пару секунд глядел на него в молчаливом изумлении, словно не ждал, что он и вправду согласится, но тут же вновь усмехнулся и чуть отстранился. Ободок кольца тускло блеснул в пламени свечей и его появлению вторил глухой болезненный удар сердца в груди. Свободной ладонью Арик приподнял его ладонь, надевая на безымянный палец кольцо. Оно напоминало две тонкие переплетенные терновые веточки, усеянные мелкими шипами: белоснежную и черную. От него веяло магией: густой и сырой, словно замерший в ожидании грозы воздух. Металл обжег чувствительную кожу холодом и обвился вокруг фаланги еще крепче. А после Арик склонил голову, оставляя короткий поцелуй на подрагивающих костяшках. Тедрос невольно вздрогнул, подавляя отчаянное желание вырвать ладонь из хватки. Кольцо на пальце выглядело чужеродно и неправильно идеально. А душой постепенно завладевало желанное смирение, сменяющее сумбурный хаос боли. Тяжелая ладонь вновь опустилась на талию, словно утверждая свое право на его тело. А вторая потянулась к лицу, избавляя от опротивевшей вуали. Мир вокруг, без молочной дымки ткани, казался смазанными пятнами алого, желтого и белого на черном — а может всему виной слезы, которые так и не переставали течь. Тедрос судорожно вздохнул, когда чужие губы коснулись его скулы и мазнули по щеке, собирая влагу. Он невольно дернул головой, в попытке уйти от прикосновения, но ему не позволила ладонь, крепко ухватившая за подбородок. —Почему ты так дрожишь, когда я тебя касаюсь? — шепотом поинтересовался Арик, очерчивая губами линию его челюсти и легонько прикусывая за нижнюю губу. «Потому что твои прикосновения не приносят ничего, кроме страданий» — отчаянно подумал Тедрос, но сказать ничего не сумел. Поцелуй вышел мучительно жадным и болезненным, словно Арик плохо понимал, что делать с терзающими его чувствами. Тедрос осознавал все еще хуже: он должен ненавидеть всё происходящее, ненавидеть каждое его прикосновение, но что-то неправильное внутри, так оголодавшее по какому-либо вниманию, вынуждало льнуть ближе, покорно открывать рот на встречу грубой ласке. Легкие болезненно заныли от невозможности вздохнуть, но в тот момент, когда стало совсем невыносимо, чужие губы оторвались от его собственных, чтобы незамедлительно прильнуть к шее. Тедрос судорожно выдохнул, невольно откидывая голову и подставляя обнаженную кожу под грубые кусачие поцелуи. —Нет, это отвратительно! Этот союз будет прок….— хриплые истеричные выкрики священника прекратились с отвратительным хрустом сломанной шеи. Он рухнул на мраморный пол сломанной куклой. Тедрос испуганно всхлипнул, но повернуть голову ему не позволила чужая ладонь, крепко ухватившая за подбородок. — Тише, все хорошо, — пробормотал Арик, вновь целуя его, но на этот раз мягче и ласковее, и легонько подталкивая назад. Тедрос сделал несколько неуверенных шагов, пока острый бок алтаря не уткнулся в поясницу. Он неловко повел плечами, когда чужая ладонь соскользнула с талии на бедро и крепко сжала. Арик крепче вжал его в каменное основание алтаря и вновь вжался губами в его шею, прикусывая нежную кожу. Тедрос невольно тихо охнул: ему казалось словно чужие ладони, жадно бродящие по телу, обжигали даже сквозь одежду. Ощущений было слишком много; разрозненных, противоречивых, они смешивались в единый клубок, пульсирующий где-то в районе сердца. Тедрос поднял взгляд на каменный потрескавшийся потолок театра, но картинка пред глазами дрогнула и сознание подвело его, окунаясь в спасительную тьму и пустоту. Арик отстранился и хмыкнул, разглядывая бессознательного юношу в своих объятьях. А после подхватил его на руки и неспешно двинулся к выходу из театра. Упущенного момента было жаль, но впрочем… Впереди у них была целая вечность.