Выцветшие разводы

- Джон, а куда класть то, что уберу отсюда? - в который раз оглядываю захламленный балкон. Во имя бога Времени, почему тут такой бардак? -Ты будто не знаешь, где мусорные пакеты, - из-за спины доносится хмык. Оборачиваюсь и вижу эту насмешливую рожу. Стоит он, ручки сложил и наблюдает, предвкушает мои добровольные страдания. - То есть, это у тебя все мусор? А на кой ты хранишь его? - Ли, не задавай вопросов, решила мне балкон прибрать - вперед. Закатываю глаза. Брови нахмурил, кажется уже жалеет, что приютил меня, бедняжку без роду и воды дома. Естественно, я ему генеральную уборку тут устроила и планомерно выношу мозг вместе с мусором, а его ученому величеству и в лёгком творческом беспорядке, именуемом мною срачем, было неплохо, особенно пока над ухом никто не зудел. - Джон, ну как так? На работе муштруешь всех, чтобы каждый карандаш был на своем месте, а дома, - делаю неопределенный взмах рукой, указывая на необъяснимое скопление вещей, надеясь, что мимика и жесты ясно выражают мое отношение к этому всему. - А дома я почти не бываю. - Это не аргумент. Я у тебя из холодильника, кажется, новую форму жизни выкинула. - Это был салат, - буркнул Джон себе под нос, - А может это был эксперимент, и ты действительно уничтожила выведенное мной живое существо? - с самым наигранным страданием, которое я только видела в своей жизни, спросил он. Драма-квин, не меньше. - Значит мне должны поставить памятник, как героине спасшей этот мир и всю мультивселенную от твоего Франкенштейна из плесени и капусты, - отворачиваюсь от недовольного взгляда и ставлю на подоконник припыленную стопку газет, поднимая в воздух пыль. -Ты может ещё мое бельё перебирать полезешь? - Если оно будет занимать десять квадратов, то да, - кажется ответ его не устроил, но Джон, фыркнув, оставил меня один на один с его «складом» *** Оглядываюсь, сорок минут спустя за моей спиной образовалось два мешка всякой неясной макулатуры и один с реальным мусором. Выглядит это так, словно Джон несколько лет жил на самоизоляции и балкон был единственным местом, куда можно скидывать нетоксичные отходы. Вздохнув, понимаю, что работы ещё дохрена, если не больше, и беру очередную стопку каких-то книг. Перебираю, может, что себе заберу, и натыкаюсь на красную кожаную обложку в разводах со слезшей, некогда позолоченной надписью «альбом». - Джон, тут какой-то фотоальбом, куда его? - пытаюсь докричаться до мистера учёного, смахивая ладонью пыль с красной кожи. - В мусор, - чуть погодя, доносится голос откуда-то со стороны коридора. Цокаю, кажется у кого-то нигилистическая стадия, отрицаем все, кроме науки. Рука не поднимается положить альбом к ненужной макулатуре. Меня охватывает любопытство, вдруг там старые фотки этой серьезной рожи? Может что сохраню и издеваться над ним буду? А это идея. Губы сами растянулись в ухмылке. Примостившись на какой-то кусок пенопласта, на секунду задумавшись, откуда он вообще здесь, но решив, что поразмыслю об этом позже, открываю альбом. Он небольшой, как толстая записная книжечка, у которой вместо листов пластиковые кармашки. На обложке с внутренней стороны красивым каллиграфическим почерком выведено: «моему любимому магу, от его принцессы», и несколько маленьких рисунков звездочек и сердечек, совершенно не сочетающихся со стилем надписи. Миленько. Эта бумажная часть была пожелтевшей, как и края пластиковых страниц, да и обложка, похоже, раньше была полностью красной или даже бардовой. Есть ощущение, что альбом бросили куда-то на светлое место и забыли о нем лет на ндцать. На первом фото, что занимает всю страничку, ребенок, лежит на животе, приподняв голову, кажется в камеру смотрит, неожиданно, точнее ожидаемо, но неожиданно, что настолько маленький ребёнок, Джону тут наверное месяца два, может три. Кадр какой-то мыльный, жёлтый с засветами, будто и так неудачную фотографию проявлял любитель. Хотя может это на пленке какие-то дефекты? Достаю фото, нет, проблема в нем. О, я угадала! На обороте старательно выведено кривоватыми округлыми буквами: «11 октября. Лоше 2 месяца.». Непривычно видеть его старое имя. Вставляю фото обратно. На следующей страничке похожие снимки, но Джон выглядит чуть взрослее, на таких маленьких детях это видно. На каждом обороте неизменное число, а вот месяца разные. Все фото смазанные, на некоторых в углу видно темное пятно - кто-то случайно пальцем лапал объектив, пока нажимал на кнопку. Сколько тогда было Саше? Насколько помню, у них разница в шесть лет. Она же совсем малышка была. Почему-то в голове сразу возникает картинка как эта курчавая девчушка пытается удержать довольно тяжёлый Kodak с объективом в центре и сделать фотографию любознательной мелочи. А я уверена, Джон был непоседливым и постоянно наровил куда-то залезть, впрочем, ничего не изменилось. Разворот за разворотом он рос: вот он уже сидит, стоит, это фото более размытое, будто делали, желая запечатлеть конкретный момент, и да, этот снимок сделан не одиннадцатого. Везде смеётся, милый такой. Дальше ещё фотографии стоя, на паре из них господин ученый скривил такую рожу, что, надеюсь, ему до сих пор стыдно. На новом развороте неожиданно общее фото: Саша и Джон, она, сама ещё мелкая, держит его на руках, на обороте жирненько написано «один год». Потом ещё несколько снимков с этого дня рождения: с каким-то хлебобулочным вместо торта, с подарочной коробкой, с самим подарком, фотография маленькая, но кажется это робот из коллекционных металлических игрушек. Помнится у Франи была вся серия, нравилось ему барахло из разных миров собирать. Эти роботы вроде недорогие были, вполне можно купить, если заниматься раздачей газет. А семилетку могли взять для такой работы? Ни на одном фото даже не мелькнул отец, Джон когда-то обмолвился, что о нем скорее сестра заботилась, но выглядит так, будто папаши в его жизни вообще не было. Фотографий стало больше, да и качество стало лучше, наверное Саша приноровилась фотографировать и проявлять плёнку. Если она подарок брату покупала на свои деньги, в чем я почти уверена, то вряд ли она могла позволить себе платить за проявку. Хотя может я преувеличиваю масштаб трагедии? Надеюсь, что именно это и делаю, а отец просто был занят. Вот Джон идет в первый класс, довольный такой, рядом Саша, на следующей фотографии она его по кудрям треплет, он хохочет. Настоящая семья. Несколько снимков, потом выпускной из начальной школы, он в костюме, стих читал наверное, не могу представить его за какими-то другим занятием. Пара страниц и вот уже Джон подросток, всё время в белом, ничего не меняется. На новых фотографиях он постоянно лицо прикрывает, словно не хотел сниматься, да и лицо недовольное. Восемнадцатилетие, Саша дарит ему шарф, тот самый, в клетку, единственное, что он так бережно хранит. Вот уже и выпускной из старшей школы, он читает речь, не удивительно, обычно это доверяют лучшему ученику. Лицо сосредоточенное, ни намека на улыбку. Ещё несколько фото с выпускного, Джон везде недовольный какой-то, отец так и не появился на снимках, а вот Саша есть, стоит улыбается, брата обнимает, но лицо у него будто с орком обедает. На несколько минут я зависла, рассматривая фотографию с Сашей. С Джоном они удивительно похожи внешне, сразу понятно, родственники, кровь не вода всё же. Но есть кардинальное различие: ее взгляд горит, она искрится желанием жить и любовью ко всему миру, и отдельно к одной его небольшой угрюмой части, он же смотрит волком. Джон не волнуется, не напуган, нет, в этом взгляде пренебрежение, словно к нему липнет что-то несуразное и надоедливое, то от чего избавиться хочется, стряхнуть... И больше - ничего. Это последнее фото. На нахзаце выведено всё тем же почерком: «Чтобы не случилось, знай, за твоей спиной всегда есть я и неровная дорога в родной город, где тебе всегда рады. Ты лучшее, что могло случиться в моей жизни, братишка. С любовью Саша 11.08. ****» Долго сверлю взглядом дату. Это подарок на юбилей. Джону исполнялось двадцать лет. Он его получил уже после, ни разу не открыл, бросил на этот треклятый балкон, не желая вспоминать. И я понимаю его, он сознательно выбрал жить дальше, забыть, притвориться, что ничего не было