Все вокруг танцуют, пьют и веселятся

      Шум. Гулкий, едкий, раздражающий. Келус его на самом деле не любит. Ну, точнее. С одной стороны вроде и заглушает все тревожные мысли, страхи и сомнения… с другой — безумно бесит. Вот правда. Даже не раздражает, а прямо бесит. Стучит в ушах, глушит голос и морочит голову.       Келус оглядывается по сторонам: темно, лишь кое-где яркие огоньки от дискошара подсвечивают пустоватые углы, незнакомые лица и лишь иногда его самого. Не нравится ему это. Не нравится, когда поле зрения ограничено; не нравится, когда поблизости никого знакомого; не нравится, когда шум бьет по барабанным перепонкам и еще сильнее оголяет и без того взвинченные нервы.       Еще минуту назад он произносил поздравительную речь на Лучезарном шпате, придумывал тост — все-таки годовщина спасения Пенаконии и пенаконийцев из Сна Эны. Знаменательное событие тесно связанное со всем Звездным экспрессом. Их не могли не пригласить. А Келус, как главная звезда праздника и великий наследник Часовщика был просто обязан сказать что-нибудь воодушевляющее.       Все бы хорошо, но… никто не говорил, что после этого начнется адская вечеринка. В прямом смысле. Освещение выключили, не успел Келус и глазом моргнуть — и вот уже вокруг почти чернота, растворяемая лишь синеватым небом Пенаконии и все тем же дискошаром. Тут бы ещё как не споткнуться, какие вечеринки и танцы… Кому вообще такое нравится?       Келус делает шаг назад и вдруг чувствует как его руки касается чужая. Тут же одёргивает ее, чуть ли не замахиваясь. Прикосновение… знакомо-незнакомое… Значит не кто-то из экипажа: их бы он точно узнал. Рука тут же поднимается почти в замахивающем жесте. Непроизвольно, рефлекторно. Просто от того, что Келус ненавидит, когда его трогают посторонние. Еще и в таких обстоятельствах.       Оборачивается. Луч розоватого света внезапно опускается на женское лицо и его испуганный вид заставляет Келуса опустить руку.       — А, это ты.       Светлячок. Всего лишь она. Ну хотя как всего лишь… террористка, охотница за Стеллароном — хотя по ней и не скажешь — еще и явно не одна. Не то чтобы Келус прям сильно отрицал свою связь с охотниками или избегал ее, нет, он уже давно все принял, просто… непривычно видеть ее здесь и сейчас. Да и не хочется как-то. Не в настроении он сейчас разговаривать.       — Ты тоже приехал на праздник? — невпопад спрашивает она, отчего ситуация становится еще более неловкой.       Ну нет. Случайно выпал из окна экспресса, пока другие летели на следующую планету. Приземлился вот так удачно. Ну реально, что за глупые вопросы?       В глубине души Келус понимает, что он раздражен лишь потому, что вся обстановка вокруг его напрягает. Светлячок — просто разжигает эту искру негатива глуповатыми вопросами, даже если на самом деле она не очень-то и виновата. Лучше закончить все сейчас, пока он никому не нагрубил случайно.       — Ага. Слушай, я пойду, у меня дела — тараторит он, как-то неловко машет рукой, разворачивается к выходу. Ну вроде к выходу. Запоздало Келус добавляет: — Извини… потом поболтаем, — и, наконец, шагает в сторону предполагаемого дверного проема.       Дела… По-хорошему, сейчас бы хотя бы найти кого-то из своих, а дальше уже решат. Келус буквально вклинивается в толпу, куда-то между сотней прыгающих вверх-вниз под ритмичную музыку тел. Пытается держать равновесие и не падать, пролезать, сохраняя при этом целостный внешний вид, здравый рассудок и в конце-концов возможность хотя бы стоять на ногах.       За те минуты, которые Келус пробирался к двери, в голове миллион раз возникла мысль, а что было бы, если бы он умел левитировать… Ладно все, он сходит с ума. Деградация. Пора перестать думать.       Наконец, трясущаяся то ли от усталости, то ли от волнения рука цепляет ручку двери, дергает, и Келуса буквально выбрасывает наружу. Наконец-то воздух. Наконец-то почти тишина. Звуки есть, но в сравнении с тем, что было там… это рай из умиротворения. Напряженный и раздраженный слух наконец успокивается, отдаваясь немного противным звоном и ощущением, будто теперь на голову Келуса надели стеклянную банку.       Еле как на размякших ногах он добирается до балкона, опираясь на него руками, сбрасывает с тела лишнее напряжение. Темно на небе. Жаль звезд не видно, он их любит. Здесь даже дышится легче. Еще бы шум в ушах пропал, прекрасно было бы. Мысли, обрывистые и резкие, заполняют голову и Келус сам не замечает, как в груди медленно растворяется раздражение, сменяясь на легкое недовольство, приглушаемое ярким восхищением от раскинувшегося вида.       Вообще на Лучезарном шпате неплохо. До неба как рукой подать, вокруг каждый угол сделан подобно королевскому дворцу: портреты в золотых рамках, роскошные люстры, красные ковры и дорогая посуда на столах. Ощущаешь себя принцем в замке. Хотя нет, Келус вообще-то здесь король!       От самолюбования его отвлекает внезапный шорох сзади. Еще напряженные уши чутко ощущают каждый крошечный звук, который в обычном состоянии Келус, возможно, даже бы не заметил. Он оборачивается — лишь бы не снова Светлячок. Как же не хочется сейчас из себя силы выжимать, чтобы поддерживать беседу, в которой Келус совершенно не заинтересован. И вообще ему сейчас тут никто не…       Дань Хэн?!       Он хотел сказать: «Никто ему сейчас не нужен», но…       — Дань Хэн!       …все изменилось. По лицу тут же растягивается довольная улыбка, а если бы у Келуса был хвост, он бы уже вовсю махал им туда-сюда от радости. Дань Хэн как всегда тихий: ходит бесшумно, дышит едва слышно, так же вполголоса говорит:       — Как у тебя лицо поменялось сразу, — и тоже улыбается.       Келус подходит ближе, кладет руки на плечи, опускает взгляд. Красивый. И улыбка ему идет. Этот черный костюм и туфли… и часы на руке… и ремень… Передозировка даньхэновской красоты. Так же и умереть можно. Едва находясь с мыслями, Келус сглатывает и отмечает:       — Хорошо выглядишь…       Где-то на фоне рождается не самая приличная мысль, которую Келус тут же отгоняет, ведь в голове вновь звучит этот тихий, томный и слегка сиплый завораживающий голос:       — Ты тоже.       Дань Хэн смотрит пару секунд заинтересованно, будто пытается понять, что не так. Затем усмехается и осторожно, с легким трепетом тянет руки к волосам Келуса и шепчет:       — Правда растрепался весь. Ты где кувыркался так?       Келус заворожен. Его касаются, ему смотрят в глаза, с ним разговаривают так нежно, что внутри все переворачивается. Заплетающимся языком он еле как отвечает:       — Да там… в зале… людей много, чуть не споткнулся, пока выходил.       Дань Хэн кивает. Все он понял, как и обычно, с полуслова. С улыбкой чуть треплет волосы, приводя их в достойный вид. Пальцы скользят ниже и Дань Хэн убирает прядь за ухо. Келус аж дрожит весь. Так мягко, медленно, заботливо… Снова вниз, к воротнику. Шеи случайно касаются прохладные пальцы, и Келус выдыхает сквозь зубы. Да что же творится-то?       Ладонь Дань Хэна опускается на грудь, будто успокаивает учащенное сердцебиение или держит сердце, чтобы оно не выскочило из груди. Пара секунд — Дань Хэн уже цепляет пальцами галстук, чуть затягивая его.       Келус молчит. Потому что знает, что если откроет рот — выдаст что-нибудь неловкое. Голова кружится от этой близости, от того, как Дань Хэн прикрывает помощью с внешним видом простое желание прикоснуться. Воздуха между ними будто нет, потому кажется, что несильно затянутый галстук все равно давит на шею. Еле как Келус все-таки просит:       — Лучше расслабь.       И выдыхает, когда Дань Хэн выполняет просьбу. Вновь замирает. Потому что он поднимает глаза, смотрит так пронзительно, что Келусу даже признаваться в чем-то не нужно: Дань Хэн и сам все увидит.       — Тебе идет… этот галстук… — говорит он и кажется, будто голубые глаза темнеют.       Тишина. Секунда, две, три. Шорох, рывок — и рука Дань Хэна тянет галстук, а губы накрывают чужие. Не больно, не резко — то ли Келус был готов к этому и даже ждал, то ли Дань Хэн сделал все в своей нежной манере. Поцелуй. Будто извинение губами за внезапность. Мягкое касание с приличной долей нетерпимости и легкой настойчивости.       Келус еле справляется с тем, чтобы стоять на ногах, чуть не падает, посему Дань Хэн тут же скользит к спине и талии, придерживая. Такой… любимый. Келус лишь целует в ответ благодарно. Десяток секунд, кажущийся вечностью — и он отстраняется.       — Нас здесь все видят, — говорит Келус, намекая на то, что праздничный зал полон гостей, а дверей между ним и балконами нет. Любой желающий может прийти посмотреть, как два влюбленных придурка бесстыдно и жадно целуются.       — Да плевать, — лишь пожимает плечами Дань Хэн и вновь цепляет влажные, чуть пухлые от покусываний губы. — Пусть все знают, что я тебя люблю.