Амнезия

Вечер прошлого дня тянулся, словно липкая патока, предвещая неладное. Энид Синклер, чьи обычно яркие голубые глаза сейчас были слегка прищурены от тревоги, решительно шагала по младшему кампусу. Холодный воздух кусал щеки, а тени от древних деревьев Невермора казались хищными лапами, тянущимися к ней. Она остановилась у уже знакомой двери, стук ее костяшек разнесся по тихому коридору, гулко и эхом. — Агнес! — голос Синклер, обычно звонкий и полный жизни, теперь звучал сдавленно, почти отчаянно. Она продолжала стучать, пока дверь не открылась с медленным, затяжным скрипом. На пороге стояла Агнес, ее рыжие волосы, обычно пышные, сейчас казались чуть примятыми, а глаза, в которых всегда читалось любопытство, смотрели как-то отстраненно. Она немного нахмурилась. — Привет. Ты что-то хотела? — Где Уэнсдей? — Энид сделала шаг вперед, ее взгляд метался по комнате, ища хоть какой-то намек на присутствие подруги. — Капри скоро искать ее начнет! Уголок губ Агнес дрогнул, в легкой, едва заметной улыбке. Она склонила голову набок, и в ее голосе появилась странная, почти покровительственная нотка. — Она ушла в заброшенный дом в Северной части леса. Я думала, что ты в курсе. Холодный ветерок пробежал по спине Энид. Она нервно выдохнула, пропуская слова Агнес через себя. Заброшенный дом. Опять. — Я ей косы просовываю, а не планы на вечер организую, — пробормотала Энид, больше себе, чем Агнес. — Спасибо за информацию. — Давай я схожу с тобой? — Агнес сделала небольшой шаг вперед, и Энид почувствовала, как по ее телу пробежал мурашки. В этом предложении было что-то, что заставило ее инстинктивно отстраниться. — Не надо, Агнес. Оставайся в комнате, — блондинка быстро отступила от двери. — Доброй ночи. Девушка резко развернулась и почти бегом удалилась, не дожидаясь ответа, оставляя за собой лишь нарастающее чувство необъяснимого страха. [****] Темная ночь, густая и бездонная, как чернила, окутала лес. Полумесяц, тонкий и острый, как коготь, лишь слабыми, призрачными бликами прорезал эту тьму, едва освещая узкие, извилистые тропы. Под ногами хлюпала вязкая грязь, смешанная с гниющими листьями, прилипая к кроссовкам Энид с каждым шагом, словно пытаясь удержать ее. Вдалеке, сквозь переплетенные ветви, проступал силуэт старого дома. Его очертания казались не просто заброшенными, а зловещими, как оскал древнего чудовища. Выбитые, пустые глазницы окон, распахнутая нараспашку пасть двери, темные отсветы в остатках стекол бликовали на лунном свете, словно хищные глаза, наблюдающие за ней. Все давно заросло кустарниками и дикой лозой, которая обвивала стены, словно цепи, удерживающие дом в вечном плену. — Куда тебя только тащит... — пробубнила Энид, ее голос дрожал от напряжения, когда она остановилась перед покосившейся рухлядью. Ее внутренний оборотень метался, чуя опасность, но тревога за Уэнсдей была сильнее любого инстинкта самосохранения. Порог заскрипел с протяжным, мучительным стоном, когда Синклер ступила на него. Внутри дома царила абсолютная, осязаемая тьма, плотная завеса из пыли, гнилого дерева и забытья. В воздухе витал густой, тошнотворный запах разложения — гнилой древесины, сырости, и чего-то еще, более мерзкого, похожего на падаль. Тихий, зловещий ветер гулял по дому, заставляя обрывки истлевших занавесок колыхаться, как призрачные танцоры. Холодок, леденящий кости, пробежал по спине, когда блондинка включила фонарик. Луч света выхватил из тьмы длинный, заваленный мусором коридор. На старых, облезлых стенах висели пыльные фотоснимки в деревянных рамках. Каждый из них был разбит, искорежен или опален огнем, лица на них были стерты, словно их пытались стереть из истории. Кроме одного. Самого дальнего, спрятанного почти в самом конце коридора, под паутиной, казавшейся саваном. На нем была Уэнсдей. Фотография, странным образом, выглядела относительно недавней, ей было не больше нескольких недель. Она стояла там, неподвижная, со своим обычным отсутствующим выражением лица, но ее глаза, казалось, смотрели прямо на Энид, через стекло, через время, через сам снимок. — Что за... — шепот Энид оборвался, когда дверь за ее спиной с оглушительным грохотом захлопнулась, подбросив в воздух клубы пыли. Инстинктивно вскрикнув, Энид вжала руки в грудь. Фонарь выскользнул из ослабевших пальцев и с дребезгом разбился вдребезги о гнилые доски пола. Теперь она стояла один на один с абсолютной, всепоглощающей тьмой этого дома. Темнота полностью обвила стены, казалось, даже поглощая звук. В воздухе, словно по волшебству, стало еще холоднее, до пронизывающей дрожи. Синклер инстинктивно дошла до двери, которую теперь не могла видеть, и попыталась дернуть ее. Закрыто. Намертво. Блондинка огляделась по сторонам, отчаянно пытаясь что-то разглядеть. Страх сковал ее тело, а в животе противно потянуло, словно внутренности сжимались в узел. Темнота давила со всех сторон, проникая под кожу, а тело уже покрылось тонкой пленкой липкого пота. — Аддамс! Это не смешно! — заорала оборотень, прижимаясь спиной к гнилой двери, чувствуя ее шершавую, рассыхающуюся поверхность. Резко, под лестницей, что уходила в конце холла, вспыхнул алый, пульсирующий свет. Прямо в конце спуска в подвал, словно кровь, льющаяся из недр земли. — Давай поиграем, — девичий голос разрезал напряженную тишину. Он был неестественно звонким и чистым, но при этом отдавал металлическим эхом, казалось, исходил из самых стен. — Уэнсдей! — Энид резко зашагала вперед, в сторону красного свечения, ее сердце стучало, как барабан, заглушая все остальные звуки. — Это не смешно! Прекращай! Нам пора в Невермор! — Уэнсдей тут нет... — голос стал более громким, пронзительным и более писклявым, словно его произносила кукла. — Она с ним. — Такой же красный, зловещий свет загорелся на лестнице второго этажа, теперь уже в другом конце холла. Дыхание Энид резко прервалось. — Она не вернется. Кукла с косичками. — Кукла?.. — прерываясь, пробормотала Синклер, судорожно сжимая перила, которые казались холодными и липкими. — Уэнсдей?! — резко закричала она, подняв голову вверх, в сторону второго этажа. — Он не любит шум, — голос опять прорезался снизу, из глубины подвала, заставляя Энид метаться взглядом между двумя красными огнями. — Кто он? — ноги нехотя стали шагать по скрипучим ступеням вверх, к красному свету второго этажа, к неизвестности, которая обещала быть хуже любой темноты. — Увидишь, — послышалось тихое, скрипучее хихиканье, которое, казалось, обволакивало ее со всех сторон. Ступеньки начали резко ломаться под ногами, с оглушительным треском и хрустом, что заставило Энид в панике быстро подниматься вверх. Громкий, пугающий треск гнилого дерева и тихие писки, похожие на крысиные, разрезали тишину. Каждый раз нога проваливалась куда-то в пустоту, в бездонную черноту, где не было ничего, кроме холодного, засасывающего мрака. С диким воплем Энид резко падает на пол, уже на втором этаже, чудом избежав падения в провал. Дыхание сбившееся, грудь тяжело вздымается, а тело дрожит от пережитого шока. — Боже... — тихо бормочет она, поднимаясь на ноги, ее руки и колени саднены от падения. Где-то среди комнат второго этажа, сквозь густую тьму, зазвучала тихая, искаженная мелодия. Как колыбельная. Спокойная, тихая, жутко уютная, напоминающая дом, но с невыносимо фальшивыми нотами, которые царапали душу. Синклер тихо шагала по второму этажу, стараясь понять, откуда исходит эта жуткая музыка, ведущая ее в самое сердце кошмара. Второй этаж ничем не отличался от первого: такой же длинный, темный коридор, лестница на крышу, заваленная хламом, и шесть дверей — по три с каждой стороны, каждая из которых могла скрывать что угодно. Тихий, тяжелый скрип половиц в одной из комнат, прямо перед ней, заставил Энид резко замереть. Медленные, тяжелые, волочащиеся шаги вели прямо к самой ближней двери, откуда доносилась колыбельная. Энид сделала несколько шагов назад, ее сердце замерло в ожидании, прежде чем дверь со скрипом, похожим на плач старого дерева, медленно распахнулась. На пороге стояло Оно. Рост около двух метров, громоздкий силуэт заполнил весь дверной проем. Кожа морщинистая, серо-зеленая, словно старая кора, местами ее не было вообще, обнажая нечто темное и влажное под ней. От Него несло густым, отвратительным запахом болота, гнилой воды, прелой листвы и чего-то тухлого, кислого, что вызвало рвотный позыв. Лицо, если это можно было назвать лицом, было покрыто огромными, пульсирующими бородавками и комьями грязи, а вместо глаз зияли темные, безжизненные провалы. Порванная майка, когда-то белая, свисала до колен, едва прикрывая тощее, уродливое тело. — Кто ты, дитя? — скрежещущий, низкий, глухой голос, словно камни, перемалываемые в болоте, разорвал тишину. Из его беззубого рта, казалось, несло тухлым илом и холодом могилы. Синклер простояла несколько мучительных секунд, ее легкие отказывались подчиняться, а язык прилип к нёбу. Страх, холодный и липкий, сковывал каждую мышцу, превращая ее в беспомощную статую. Голубые глаза, расширенные до предела, пытались считать пульсирующие бородавки на лице чудовища, найти в них хоть какой-то человеческий след. Но было лишь отвращение и первобытный ужас. — Э-э-энид Синклер, — наконец выдавила она, голос был тонким и хриплым, едва узнаваемым. — У вас моя подруга. Чудовище издало низкий, хриплый звук, похожий на утробный рык, который Энид приняла за вопрос. — Подруга? — Его голова склонилась чуть в сторону, и от этого движения по телу оборотня пробежал новый холодок. Затем Оно медленно отошло в сторону, открывая проход в комнату. — Заходи. Энид сделала несколько неуверенных шагов в окутанную тьмой комнату. Воздух здесь был еще плотнее, чем в коридоре, и в нос немедленно ударил невыносимый, густой запах тухлятины, смешанный с едким металлическим ароматом. Желудок Энид подступил к горлу. Глаза привыкали к полумраку, различая очертания. По полу были разбросаны не просто старые тряпки, а истлевшие лоскуты ткани, некоторые из которых были темными и засохшими, несомненно пропитанными кровью. У стены стоял обшарпанный деревянный стол, а вокруг него — три стула. Один из них, самый дальний, не был пустым. На нем кто-то сидел. Неподвижно. — Иди за стол, — низкий, скрежещущий голос раздался прямо за спиной. Тяжелая, отвратительно пахнущая рука толкнула Энид в спину, заставляя ее вздрогнуть и сделать шаг вперед. Синклер послушно подошла к столу, ее ноги двигались словно на ватных палочках, и опустилась на свободный стул. Напротив нее, за третьим стулом, сидела фигура. Взор Энид сфокусировался, и холодный ужас пронзил ее до самых костей. — Уэнсдей... — пробормотала Синклер, не веря своим глазам, ее голос был едва слышен. Девушка напротив, с ее идеально заплетенными косами, бледной кожей и черным платьем, была несомненно Уэнсдей Аддамс. Но она сидела абсолютно неподвижно, глаза были закрыты, а голова слегка склонена набок, словно она была манекеном, а не живым человеком. От нее веяло холодом, неестественным покоем. — Уэнсдей! — Энид повысила голос, пытаясь достучаться до подруги. Чудовище поставило на стол перед Энид старую, щербатую кружку, из которой поднимался едва заметный пар. — Она не проснется, — произнес Оно. — Пока я сам не решу, стоит ей просыпаться или нет. — Мне надо ее забрать!... — рука Синклер дрожащими пальцами потянулась к кружке. Тепло от нее было обманчивым. Она поднесла емкость к губам, и какая-то вязкая, теплая жидкость коснулась ее кожи. Едкий, металлический запах ударил в ноздри, и вкус был безошибочен. — Кровь?! — Энид вскрикнула, отдернув руку. Кружка мгновенно выпала из ее пальцев, ударившись о гнилой пол и выплескивая темно-бордовое, густое содержимое. — Ты не можешь просто так забрать свою подругу, — рявкнуло Оно, и его голос сотряс стены. С поразительной силой Оно резко перевернуло тяжелый деревянный стол, который с грохотом рухнул, разбросав стулья. Энид упала назад, ударившись затылком об пол, а острый край доски саданул по бедру. — Ты теперь будешь вместе с ней здесь! Быстрыми, тяжелыми шагами, сотрясающими пол, Оно дошло до темной тумбочки в углу и вернулось обратно, держа в руке старый, закопченный чайник, из носика которого сочилась та же мерзкая жидкость. — Вы тут навечно! — Тяжелая, склизкая рука опустилась на блондинку, придавливая ее к полу, перекрывая пути к отступлению. — Пей! Пей! — Да не буду я это пить! — Энид отчаянно повернула голову в сторону, пытаясь вырваться. Ее оборотень внутри выл от бессильной ярости. — Что тебе надо?! Что?! Я отдам! Себя?! Что тебе надо, я отдам, только дай ей уйти! Чудовище резко замерло, его рука на груди Энид ослабла. Оно издало тихий, глубокий рык, который, казалось, исходил из самых его глубин. — Отдашь? — прозвучал его голос, теперь менее агрессивный, но от этого еще более зловещий. — Отдашь... Отдашь, — повторил Он несколько раз, словно смакуя слово, его бородавчатое лицо исказилось в подобии жуткой улыбки. Он резко поднялся с пола. — Сиди! — приказало Оно, и в его голосе прозвучала угроза. Оно начало быстро ходить по комнате, шаря среди хлама, словно ища что-то очень важное. Энид, дрожа, села на пол, вжавшись спиной в холодную, гнилую стену. Ее голубые глаза беспорядочно бегали по комнате, лихорадочно ища хоть какой-то способ сбежать, хоть щелку, хоть лазейку. Огромная, уродливая фигура ходила по краю комнаты, разбрасывая старые вещи, будто их вес ничего не значил. Каждый шаг был похож на землетрясение. — Нашел... — пробормотало Оно, уже возвращаясь на свое место, в его движениях появилась жуткая, хищная радость. — Нашел, нашел! — В его руках был свернутый в трубку свиток бумаги, древний и пожелтевший до темноты, покрытый непонятной вязью. — Ты отдашь самое дорогое, что у тебя есть. Память. — Оно тихо, жутко засмеялось, смех был похож на скрежет сухих веток по стеклу. — Память, или ваша жизнь закончится! — Оно взяло со стола длинный, тонкий нож и, одним плавным движением, поднесло его к горлу Синклер. Острое лезвие холодно прижалось к ее коже. — Э... — Энид нервно сглотнула, чувствуя холод металла на своей шее. Ее сердце стучало в ушах, заглушая все остальные звуки. — Я отдам память, отдам... — Тогда вот! — Оно резко развернуло свиток, демонстрируя потемневший пергамент. — Своей кровью пиши! Кровью! — Оно кинуло нож на пол к ногам оборотня. Лезвие с лязгом ударилось о доски, а серебристый отблеск лег на лицо Энид. — Пиши! Имя! — Хорошо, хорошо... — по рукам Энид прошелся неконтролируемый мандраж, когда она дрожащими пальцами подняла холодный нож. Серебряное лезвие мерцало от слабого света луны, проникающего сквозь разбитые окна, словно древнее, зловещее зеркало. Медленное, неуверенное движение вдоль подушечки пальца. Энид почувствовала резкую боль, и алая, теплая жидкость, ее собственная кровь, медленно выступила наружу, собираясь каплей. Энид шикнула от боли, но не смела издать громкого звука, и откинула нож в сторону. Затем, с осторожностью хирурга, она аккуратно начала выводить свое имя на древнем пергаменте, используя кровь вместо чернил. Каждая буква казалась тяжелой, непомерной. — Готово. — Память! Пиши. Память, — Оно уже не скрывало своей отвратительной радости, его голос был полон триумфа. Синклер, послушно, вывела еще несколько складных, кровавых букв, ее пальцы дрожали. В тот же миг мир словно остановился. В глазах вспыхнула ослепительно белая вспышка, такая яркая, что казалось, она выжигает саму реальность. Затем наступила абсолютная, всепоглощающая темнота, глуше, чем любая ночь, тяжелее, чем любое забвение. И лишь крик, пронзительный, полный отчаяния и ужаса, раздающийся эхом в ее исчезающем сознании. — Энид!! ... — это был голос Уэнсдей. [****] Энид открыла глаза. Резкий, обжигающий свет больничной палаты больно ударил по сетчатке, а в ушах стоял пронзительный звон, будто тысячи колокольчиков танцевали внутри черепа, заставляя невольно зажмуриться снова. Голова гудела с монотонной настойчивостью, каждая клеточка тела казалась чужой, а память — вырванной с корнем. — Энид?.. — тихий, отстраненный, но в то же время полный неприкрытой тревоги голос раздался откуда-то слева, словно эхо из далекого прошлого. Он был едва слышен, но в нем чувствовалась такая глубокая боль, что она пронзила туман сознания. — Энид! Синклер с усилием повернула голову в сторону, пытаясь сфокусировать взгляд. Мир медленно возвращал свою прежнюю четкость, и перед ней, на небольшом стуле рядом с койкой, сидела она. Причина всех новых приключений, странных, тревожных ощущений в груди, необъяснимо сбившегося дыхания. Уэнсдей Аддамс. Та, о ком почему-то не получалось вспомнить ровным счетом ничего. — Кто ты?.. — тихий, почти неслышный шепот блондинки раскалил напряжение в комнате до предела, сделав воздух невыносимо плотным. В этих двух словах уместилась вся бездна ее потерянного мира. Брюнетка застыла. Ее обычно невозмутимое лицо исказилось от непередаваемого шока. Карие глаза потемнели, превратившись в два омута страха и абсолютного непонимания происходящего, в которых отражался весь ее мир, рушащийся на глазах. Слова застряли в горле, давящим комом. — Уэнсдей, — произнесла она, даже не осознавая, что говорит. Слезы застыли на глазах, превращая их в хрустальные осколки, но не падая. — Энид, ты не могла потерять память, удар был несильный... Это невозможно! Оборотень только сейчас, сквозь пелену боли и растерянности, обратила внимание на тугую повязку на своей голове, которая продолжала гудеть, будто внутри поселился рой разъяренных пчел. Ее пальцы невольно потянулись к ней. — А я Энид?.. — вопрос прозвучал так наивно и беспомощно, что сжал сердце Уэнсдей. Аддамс застыла, побледнев до мертвенной белизны. Рот приоткрылся, но слова так и не вышли из горла, застряв где-то глубоко, разрывая ее изнутри. Она не могла произнести это вслух. — Нет, Энид, не говори, что ты... — она не договорила, закрывая лицо руками, пытаясь спрятаться от этой ужасной реальности. Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Грусть, странная, необъяснимая, но такая сильная, почему-то завладела эмоциями Энид. Она видела боль Уэнсдей, чувствовала ее, словно свою собственную, хотя не могла понять причину. — Прости... — она нервно сглотнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я не знаю... — блондинка прикусила губу, посчитав, что сейчас лучше всего замолчать, чтобы не сделать еще больнее. — Ты отдала свою память за наши жизни, — пробормотала ворон, убирая руки от лица, ее голос был надорванным и полным горечи. — Ты герой, Энид. И этого никогда не забуду. Оборотень заметила слезы, блестевшие на бледных щеках Уэнсдей, боль и отчаяние, плескавшиеся в карих глазах. Глазах, которые, почему-то, казались ей родными и любимыми, хотя она не понимала, почему. Это было как инстинкт, как древний зов души, не подвластный разуму. — Наверное... — пробормотала Синклер, не сводя взгляда с этих глубоких, скорбных глаз, в которых она видела отражение своей собственной, непонятной печали. Потом, словно подчиняясь невидимой силе, инстинктивно, она потянулась вперед, обнимая Уэнсдей. Запах пергамента, чернил и крепкого кофе, такой знакомый, словно всегда был рядом, ударил в нос, вызвав необъяснимое чувство дома. Аддамс даже не опешила, не успела удивиться. Ее руки, такие обычно сдержанные, обвили оборотня в ответ с невиданной силой, прижимая к себе, словно пытаясь слиться воедино, удержать то немногое, что осталось. — Мы любили друг друга?.. — тихо, почти неслышно пробормотала Синклер, уткнувшись лицом в плечо подруги, и этот вопрос прозвучал как эхо потерянного мира. Наступила долгая, мучительная пауза. Каждое мгновение казалось вечностью, наполненной невысказанными словами, разбитыми надеждами и призраками прошлого. Уэнсдей сжала Энид крепче, словно пытаясь собрать ее по кусочкам. — Нет... — прошептала она, и в этом единственном слове была вся боль мира, вся горечь жертвы. — А мне кажется, что я тебя любила... — именно эти слова, сказанные с такой непоколебимой уверенностью, с такой наивной, но мощной чистотой, перевернули жизнь. Жизнь двоих, которые теперь должны были пройти путь заново. Они были произнесены не разумом, а душой, которая помнила, даже когда мозг забыл. — И это взаимно... — наконец выдохнула Уэнсдей, ее голос был полон слез, облегчения и новой, невероятной надежды, что, возможно, не все потеряно.