Прибой на ладони

Я не помню, когда научился ходить, зато помню, когда научился плавать. Плавать я научился почти так же давно, как и ходить, но научился сам, а кто учил меня ходить — неизвестно. Воспитывали коллективно. Дом наш всегда был полон всякими двоюродными братьями и сестрами. Они спускались с гор, приезжали из окрестных деревень поступать в школы и техникумы и, поступая, проходили сквозь наш довольно тусклый дом, как сквозь тоннель. Среди них было немало забавных и интересных людей, некоторых я любил, но море мне всё-таки нравилось больше, и поэтому я удирал к нему, когда только мог. Летом море было ежедневным праздником. Бывало, только выйдем с ребятами со двора, а уж какое-то радостное волнение окрыляет шаги — быстрей, быстрей! Через весь город бежали на свидание с морем. Конец улицы упирался в серую крепостную стену. За стеной — море. Крепость как бы пытается закрыть от города море, но это ей плохо удаётся. Запах моря, всегда мощный и свежий, спокойно и даже насмешливо проходит сквозь каменную преграду. Мне кажется, если к старинной стене подвести человека, никогда не видевшего моря, он догадается даже в полный штиль: за стеной живёт что-то могучее и прекрасное, и не успокоится, пока не прикоснётся к нему. До революции крепость была тюрьмой, а ещё раньше — собственно крепостью. Из крепости легко сделать тюрьму, а из тюрьмы — крепость. Среди обломков сохранилась камера, где, говорят, сидел Серго Орджоникидзе, тогда ещё фельдшер Гудаутского уезда. Сквозь приплюснутое узкое оконце он смотрел вдаль как танкист в смотровую щель. Оконце позволяло смотреть только в одну сторону — в сторону моря. Человек, который должен смотреть в одну сторону, или ничего не видит, или видит больше тех, кто вынудил его смотреть в одну сторону. Если бы в долгие часы тюремного одиночества он видел только кусок моря, перечеркнутый железными прутьями, он смирился бы или сошёл с ума. Но он видел больше — и потому победил. Обо всём этом мы тогда не думали. Мы проходили через крепостной двор, всегда вкусно пахнущий жареной рыбой, мимо ярко выбеленных рыбацких домиков. Бельё, развешанное на верёвках, плотно надувалось ветром, близость моря не давала ему покоя, пелёнки подражали парусам. И наконец, море! Огромное и неожиданное, оно врывалось в глаза и обдавало стойкой солёной свежестью. Обычно не хватало терпения дойти до него, и мы сбегали по крутой тропинке на берег и, не успев притормозить, летели в тёплую, ласковую воду. Я люблю это место. Здесь я когда-то научился плавать, и здесь же я чуть не утонул. Обычно любишь места, где пережил большую опасность, если она не результат чьей-то подлости. Я хорошо запомнил день, когда научился плавать — когда я почувствовал всем телом, что могу держаться на воде и что море держит меня. Мне, наверное, было лет семь, когда я сделал это великолепное открытие. До этого я барахтался в воде и, может быть, даже немного плавал, но только если знал, что в любую секунду могу достать ногами дно. Теперь это было совсем новое ощущение — будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь мог не только ходить, видеть, говорить, но и плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив. Недалеко от берега из воды торчал зеленоватый обломок крепостной стены, через него перекатывались лёгкие волны. Я доплывал до него, ложился плашмя и отдыхал. Это было похоже на путешествие на необитаемый остров. Впрочем, остров был не такой уж необитаемый. С набегающей волной иногда выплёскивался краб, неуклюже забегал за край скалы и, высовываясь из-за камня, следил за мной злыми, хозяйскими глазами. Если глядеть в глубину, можно было заметить серебристых мальков, которые неожиданно проносились, вспыхивая, как искры, выбитые из головешки. Иногда я ложился на спину, и, когда волна перекатывалась через меня, видел диск солнца — качающийся и мягкий. Вокруг, в воде и на берегу, было много народу. Отдыхающих легко было узнать по неестественно белым телам или искусственно тёмному загару. На вершине каменной глыбы, громоздившейся на берегу, сидел парень. Он был высокий, стройный, с волосами цвета выгоревшего пшена, и рядом с ним — девушка в синем купальнике, с книгой на коленях. Она делала вид, что читает, но чаще смеялась, откидывая голову, а он смотрел на неё с лёгким превосходством — и всё же с нежностью. Его рубашка была белоснежной, туфли лоснились, как спинка дельфина. Он говорил ей что-то — она смеялась, и зубы её блестели, как пена вокруг скалы. Он ей всё время приятно мешал читать. Я следил за ними со своего островка и, хоть ничего не понимал в таких делах, понимал, что им хорошо. Парень иногда поворачивал голову и мельком глядел в сторону моря, как бы призывая его в свидетели. Он глядел весело и уверенно — как подобает человеку, у которого всё хорошо и ещё долго будет всё хорошо. Мне было приятно их видеть. И я вздрагивал от смутного и сладкого сознания, что когда-нибудь и у меня будет такое. От долгого купания я продрог, но, не успев как следует отогреться на берегу, снова лез в воду. Я боялся, что чудо не повторится и я не смогу удержаться на воде. В какой-то момент всё пошло не так. Вода внезапно перестала держать. Ноги будто вырвали из-под меня — и я пошёл ко дну. Не знаю почему, выныривая, я не кричал. Возможно, не успевал. Возможно, язык отнимался от страха. Но мысль работала ясно. Оттого, что я не мог кричать, было страшно — как это бывает во сне. И я с отчаянной жаждой ждал, что парень повернётся в сторону моря. Но вдруг у меня в голове мелькнула неприятная догадка: он не прыгнет в море в таких отутюженных брюках, в такой белоснежной рубашке. Я вообще не стою порчи таких прекрасных вещей. С этой грустной мыслью я опять погрузился в воду. Она казалась мутной и равнодушной. Нахлебавшись воды, я рванулся — и солнце ударило по глазам. Вокруг с удесятерённой отчётливостью слышались голоса людей. И тем обидней было тонуть у самого берега. Второй раз я унёсся ближе к обломку скалы, на котором они сидели. Теперь совсем близко увидел туфлю парня — чёрную, лоснящуюся, крепко затянутую шнурком. Я даже разглядел металлический наконечник на шнурке. Вспомнил, что у меня на ботинках такие часто терялись, и концы шнурков делались пушистыми, как кисточки… И я ходил с развязанными шнурками, и меня за это ругали. Вспоминая об этом, я ещё больше пожалел себя. В последний раз, погружаясь, я вдруг заметил, что лицо парня повернулось в мою сторону — и что-то мелькнуло на нём: не испуг, не равнодушие, а что-то острое, почти узнавание. «Это я! — хотелось крикнуть. — Я проплывал мимо вас! Вы должны меня помнить!» Я даже постарался сделать постное лицо — боялся, что страх исказил его, и парень не узнает. Но он узнал. И тонуть стало как-то спокойней. Я уже не сопротивлялся воде, которая сомкнулась надо мной. Что-то схватило меня — рука, твёрдая и уверенная — и швырнуло на берег. Я упал на гальку, захлебнулся, закашлялся, и вдруг почувствовал, как кто-то переворачивает меня на спину. Открыл глаза на миг — и увидел его: парня с пшеничными волосами, с мокрой, прилипшей к телу рубашкой, с глазами цвета морской пены. — Не дыши! — коротко бросил он, и склонился ко мне. Его ладони оказались на моей груди, потом — на животе. Он делал искусственное дыхание, но не как в учебнике: быстро, резко, по-деловому, и всё же с какой-то странной тревогой в руках. Из моего рта полилась вода. Я застонал, открыл глаза — и встретился взглядом с ним. Он не улыбался. Он просто смотрел. И в этом взгляде не было ни жалости, ни досады — только напряжение, будто он боялся, что я исчезну, если отведёт глаза. — Ты как, малыш? — спросил он тихо. Я не знал, что ответить. Он был красив — и чужд. Но в этой чуждости было что-то… почти родное. — Спасибо, — выдавил я. Он кивнул, снял мокрую рубашку и выкрутил её. Вода стекала по его плечам, по спине — и я невольно следил за каждым движением. — Будешь теперь заплывать? — спросил он, глядя на меня. — Не знаю, — честно ответил я. — Напрасно, — сказал он и улыбнулся — не свысока, а как будто поделился какой-то тайной. Я поднялся. Шатаясь, пошёл к воде. Легко доплыл до своего островка, легко вернулся. Море возвращало силу, отнятую страхом. И когда я вылез на берег, он всё ещё стоял. Девушка в синем купальнике смотрела на него — с лёгким недоумением, но не с ревностью. Как будто привыкла, что он иногда уходит от неё — в сторону чего-то важного, что нельзя удержать словами. — Ты как здесь оказался? — спросил он, подходя ближе. — Живу неподалёку, — ответил я. Он кивнул, помолчал. Потом — будто решившись: — Покажешь, где твой дом? Я удивился, но кивнул. Мы пошли вдоль берега. Он шёл рядом, молча, иногда поглядывая на меня, будто проверяя — настоящий ли я. А я чувствовал, как что-то внутри расправляется, как будто море не только вернуло мне дыхание, но и впустило в меня новую жизнь. Он не ушёл. Он остался. И когда мы дошли до моего дома, он не ушёл и тогда. Он сказал девушке — Астории, как оказалось потом, — что вернётся позже. И остался со мной. Так началось то, о чём я не знал, что ждал всю жизнь.