Рюкзак

      К полудню солнце разлилось по небу ослепительной лазурью, а песок на пляже раскалился до золотистого свечения. Оливер и Илья неспешно бродили у кромки воды, оставляя цепочки следов, которые тут же смывались ленивыми волнами. Их разговор о будущих проектах был оживлённым, полным грандиозных планов и идей, что вырывались в мир энергичными жестами и громкими, перекрывающими шум прибоя, репликами.       Где-то вдали, похожий на одинокую цаплю, у самого моря стоял Немо. Он вглядывался в горизонт через объектив своего старенького фотоаппарата, ловя игру света на гребнях волн и безмятежную бесконечность морской дали.       А под сенью раскидистых сосен, у кромки леса, царил Пшемек. Он был погружён в свой хрупкий мир: вокруг него на расстеленном пледе ютились странные приборы, склянки и провода. Его лицо, озарённое сосредоточенным интересом, было обращено к маятнику, чьи колебания он замерял с величайшей тщательностью. Царила почти священная тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы да отдалённым криком чайки.       И вдруг её разорвал раскатистый, эмоциональный всплеск от пляжа. Илья, в пылу спора о распределении ресурсов, громогласно, с неподдельной страстью высказал всё, что думает, украсив свою речь сочным, народным слогом. Оливер парировал не менее колоритно.       Пшемек вздрогнул, словно от внезапного толчка. Его брови сдвинулись в строгую линию. Он оторвался от своих измерений, обернулся и крикнул в сторону пляжа, голос его звучал как укоризненный школьный звонок:       — Господа! Неужели нельзя обойтись без столь… выразительной лексики?       Илья обернулся, и его хмурое от серьёзности обсуждения лицо вдруг озарила лукавая улыбка. Он приложил руку к сердцу с преувеличенной галантностью:       — Мы бы с радостью, но мы же обсуждаем сотрудничество! Без крепких словечек тут никак — они, знаете ли, скрепляют договорённости!       — Очень смешно, — буркнул Пшемек себе под нос, уже возвращаясь к своим колбам. Но взгляд его случайно скользнул дальше по берегу — и тело физика мгновенно застыло, будто от удара током. По песку, рассекая солнечные блики, шёл Артём.       — Стойте! — резко, срываясь на крик, вскрикнул Пшемек, вскакивая. Все его приборы были мгновенно забыты. — Это стихийный!       Лёгкая ирония мгновенно испарилась с лица Ильи, сменившись животной паникой. Его глаза расширились.       — Ёб твою мать! — вырвалось у него, но теперь это был не ругательный акцент, а чистый, неконтролируемый ужас.       — Всем бежать! На холм, сейчас же! — скомандовал Оливер, его обычно спокойный голос стал металлическим от напряжения. Без лишних слов, сбиваясь и спотыкаясь о песок, Пшемек, Оливер и Илья бросились к знакомому возвышению у леса. К ним, с недоумением на лице, но повинуясь общей тревоге, присоединился и Немо, на ходу прикрывая объектив фотоаппарата.       Взобравшись на вершину холма, они тяжело дышали, оборачиваясь назад. И тут лицо Оливера исказилось новой гримасой — теперь уже досады и отчаяния.       — Рюкзак… Я рюкзак забыл! На том самом месте!       Меттлер, всегда стремившийся быть голосом разума, осторожно похлопал его по плечу.       — Орангутан, не расстраивайся. Подумаешь, рюкзак попал в руки… чёрнокнижнику. Когда он его откроет, то, уверяю тебя, ничего особенного не найдёт.       Но Пшемек, всё ещё бледный от пережитого испуга, лишь печально покачал головой. Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как свинец:       — К вашему сожалению, этот мешок... прошу прощения этот рюкзак, как раз может чрезвычайно заинтересовать чёрнокнижника Пивоварова.       — Найдёт твои денежки и прочую хуйню, — с какой-то болезненной веселостью добавил Илья, пытаясь снять напряжение.       И тут Оливера, будто молнией, ударила новая мысль. Его глаза стали круглыми от ужаса, щёки залил густой румянец смущения. Он схватился за голову.       — О, ёб твою мать! Я же порножурналы не вытащил! — прошептал он, и его голос дрожал от паники. — А то правда этот чёрнокнижник начнёт потрошить мой рюкзак, вытащит их… Ох, как же неудобно-то получится!       На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра и далёким рокотом моря. А потом, несмотря на страх, несмотря на опасность, что таилась внизу, на холме неожиданно прозвучал сдавленный смешок. Смех был нервным, сродни истерике, но он был — крошечная искра абсурдного человеческого быта в самом эпицентре надвигающегося хаоса.