Помни имя свое

Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится

1Кор.13,8

***

Август 1944 года, близ города Двинска Было глубоко заполночь, когда двери Николо-Георгиевского Храма со скрипом приоткрылись. Внутри пахло горьковатым, дымным ладаном и медовым воском, стекающим по зажженным свечам, точно слезинки. На синем своде храма сияли нарисованные золотые звезды. Они сливались с желтоватым лунным светом, проникающим сквозь вытянутые узкие окна, а потому еще сильнее походили на настоящие. — Простите, — голос внезапной ночной гостьи дрогнул. — Я не вовремя должно быть… — В Божьем доме времени нет, — из полумрака показался сгорбленный, будто под тяжестью прожитых лет, седовласый старец. — Проходи, дитя мое. Девушка замерла на пороге, но все же сделав над собой усилие, вошла. Дубовая дверь за ее спиной с глухим стуком закрылась, и легкий ветерок, пронесшийся по храму, взметнул язычки пламени на свечах. — Помолиться желаешь? Или свечку за близкого поставить? — спросил батюшка, заметив тревогу в лице пришедшей. — Я…хочу поставить свечку…только… По ее бледному, острому лицу покатились слезы. Внутренности сжало так, что стало нечем дышать, и вся тяжесть бренного мира потянула хрупкую фигуру вниз. Она опустилась на холодный каменный пол. Из груди вырвалось глухое, безутешное рыдание. Эхо подхватывало его, множило под сводами, и казалось, будто и ветер на улице, и стены самого храма вторят скорбному плачу. Старец медленно склонился к ней, положил дрожащую, морщинистую ладонь на ее темноволосую голову и тихо, по-отечески, произнес: — Плач, милая, плач. Блаженны плачущие, ибо они утешатся… Прошло немало времени, прежде чем она смогла поднять глаза. Над ней, раскинув руки в вечной жертвенной муке, возвышался образ Распятого Спасителя. Было ли это игрой усталого разума, отражением дрожащего света на влажных ресницах или милостивым видением, но на мгновение ей почудилось, что по лику Христа тоже катились слезы. — Все забрала…все до последнего, — прошептала она, и голос ее дрожал. — Проклятущая война…Когда же это кончится? Скажите мне, батюшка…как жить дальше? Как верить, по-настоящему верить, когда вокруг остались лишь пепелище да пустота? Старец долго молчал. И хоть во взоре его не было ни осуждения, ни притворного утешения, но именно это и вызывало в душе странное, необъяснимое чувство вины. — А если я не верю в Бога? Если даже сама не знаю, верю ли? — спросила девушка, не отводя взгляда, будто пытаясь уловить малейшие изменения в чертах священника. Но он не шелохнулся. — Как звать тебя, дитя? — Вероника…— имя сорвалось с губ так внезапно, что тело сковало тисками страха. Она резко обернулась, дабы убедиться в отсутствии лишних свидетелей ее откровения. — Но меня давно уже так не зовут… Старец смотрел на нее так проникновенно, словно видел не только усталое девичье лицо, но и всю ее жизнь: каждую невысказанную боль, каждый страх, каждую ложь, так ловко произносимую ею последние несколько лет. Казалось, душа Вероники распахнулась перед ним, точно книга. — Помни имя свое, — сказал он. — И если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. Господь милосерден: всякое бремя, выпавшее на долю человеческую, по силам вынести душе. Война пройдет, как проходит всякое земное горе. А ты помни своего Отца Небесного и к Нему взывай — в час радости и в час скорби. В сердце твоем еще живет надежда. Скажи же: о ком скорбит оно? Веронику охватила дрожь. Весь мир вокруг замер, словно давая ей минуту для долгожданной исповеди. — Все говорят, что его больше нет… что он погиб, пропал без вести, — она больше не плакала, но ресницы по-прежнему подрагивали. — А я не верю им. Не верю!! Я чувствую, что он жив. Разве может быть такое? — У Бога нет мертвых, — твердо и спокойно произнес старец. — У Него все живы. Помолись о душе его, помолись как за живого. Ведь даже если пройдут годы, и близкие, не зная истины, начнут молиться об упокоении души, а человек тот окажется жив, вреда не будет. Господь, видя усердие любящих сердец, ответит на их молитву как за живого. И, наоборот, если за умершего, не зная жив ли он, молятся как за живого, это принесет пользу его душе. Вероника окинула взглядом священную обитель: алтарь был разорен, по углам возвышались плотно сложенные мешки, часть окон – разбита. Расписные стены местами облупились, и лишь лики святых на них остались нетронутыми. Более всего притягивала к себе единственная уцелевшая икона, возле которой и горели свечи. – Корсунская икона Божией Матери, – ласково произнес старец. – Люди из нашего села чудом спасли ее, когда в тридцать втором приехали из НКВД…все разграбили, даже усыпальницу осквернили. А ее вот уничтожить не удалось, Слава Господу Богу! Вероника подошла к иконе. Она источала тепло, окутывающее вместе с плотным свечным дымом. – Я не умею молиться, – призналась она. Старец улыбнулся и протяжно вздохнул. – Говори от сердца – и будет услышана твоя молитва. – И еще…– Вероника не была уверена, что это имеет значение, и все же спросила. –...мой муж, Янек, поляк. Я не знаю был ли он крещен, да и вообще… Старец протянул Веронике тоненькую, теплую от его рук медовую свечу. – Христос принес жертву за всех людей, не деля их на крещенных и некрещенных, на поляков, евреев и иных. Он сошел во ад и забрал оттуда всех, кто не противился ему, – заметив сомнение в лице Вероники, он продолжил. – Молись за его душу, а там Господь управит… Старец вернулся в свой уголок, оставив девушку наедине. Впрочем, Веронике так не казалось. Ей чудилось, будто за ней наблюдают внимательные, бездонные глаза. Она опустила голову и вдруг подумала: «Господи, нас учили, что Тебя нет. Учили, уничтожать любое упоминание о Тебе. Но вот я стою здесь…Мне хочется верить, что все пережитое не напрасно, что оно во имя чего-то большего чем мы, люди. Я так долго злилась на Тебя, так долго ненавидела за все испытания, которые пришлось пройти, а ведь Ты подарил мне самое главное, что есть в жизни – любовь. Так почему же Ты отнял ее у меня? Неужели я оказалась недостойна ее??...» За окном светало. Свеча в руке Вероники начинала таять. «Если ты слышишь меня, Господи, сделай так, чтобы мой муж был жив и здоров! Я молю тебя! Пусть не со мной, пусть далеко от меня, но он будет жив. Я не верю, что Ты забрал его…Янек, милый мой Янек…мое сердце бьется и будет биться только для тебя. Я буду ждать. Сколько бы лет не прошло…» Смахнув одиноко пробежавшую по щеке слезинку, Вероника зажгла свечу и поставила ее среди других, уже догорающий огарков. – Спасибо, – тихонько шепнула она темноте, в которой виднелся омут старческих глаз. – Иди с Богом, дитя, – донеслось ей вслед. – И помни имя свое…

***

На горизонте уже вспыхнула алая полоса рассвета и вдалеке слышался петушиный клич, предвещающий начало нового дня. Чем дальше Вероника уходила от храма, тем сильнее она ощущала: этой ночью в ней что-то изменилось, сломалось и снова построилось. – Я уж думал отправляться на твои поиски, – без особого энтузиазма буркнул мужчина, стоявший у трофейного Виллиса. – Товарищ Громов, меньше слов, – ответила Вероника. – Поехали. – Поехали, поехали, – передразнил Андрей. – Как будто я твой личный водитель! До города доедем, напишу рапорт, чтобы тебя к кому-нибудь другому приписали. – А чего ж раньше не написал? – усмехнулась Вера. – Привык, что ты будет делать. – И ничего вы мне, товарищ бывший бургомистр, не сделаете! Давно скрылась из виду святая обитель, давно поднялось жаркое августовское солнце и за маячил впереди город. Но кто знает куда заведут наших героев дороги еще неоконченной войны…