Мелодия счастья

      — Мама! — Проношусь по лестнице вихрем из рыжих волос и голубого шёлка. — Мама!       В кухне никого нет. В боковой спальне — тоже. Мама находится в кресле в маленькой гостиной, в компании недовязанного крошечного носочка и быстро мелькающих спиц. Поднимает чуть уставшее морщинистое лицо и недовольно стреляет в меня глазами.       — Джинни, что ты кричишь, Дафна только что заснула.       Заглядываю в низкую люльку, стоящую возле кресла, и привычно умиляюсь племяннице. Малютка беспокойно возится в пелёнках и смешно причмокивает красивым ротиком.       — Как думаешь, Энжи понравятся носочки? — спрашивает мама, заправив выбившуюся прядь бледно-рыжих волос обратно под чепец. — Я выбрала розовую пряжу.       — Даже если не понравится, она тебе всё равно не признается, мам, — улыбаюсь, присев над люлькой и слегка её качнув. На голове малышки Дафны золотится рыжий чубчик. — Энжи заведомо нравится всё, что ты даришь ей и малышке.       Мама довольно сверкает глазами. Не сомневаюсь, что она справедливо считает, что состоялась как мать, и собирается держать планку дальше в роли бабушки. Дафна — её первая внучка. У братьев почему-то рождаются только мальчики, и лишь Рон стал отцом очаровательной малышки. Дафну мы обожаем и боготворим.       — Я хотела тебе показать, — спохватываюсь, вскакивая на ноги и судорожно вводя пароль на телефоне, — ты упадёшь. Смотри!       — Погоди, надену очки. Что там, опять твои ролики?       — Да ты смотри. Это про Гарри!       В прямоугольнике экрана возникает изображение огромного концертного зала Ковент Гардена и сцены, раскинувшейся в яркой луже света. Съёмка явно велась с дальнего ряда, но когда камера приблизила кадр, мы без труда узнаём молодого стройного человека во фраке, отходящего от блестящего рояля. Чёрные длинные волосы рассыпались по плечам, на лице радостная улыбка. Волна аплодисментов затапливает зал.       — Гарри вернулся в Лондон? — с улыбкой спрашивает мама, продолжая вязать.       — Да, они прилетели позавчера. Но дело не в этом, просто смотри, мама!       Пианист выражает свою благодарность публике в низком долгом поклоне. К сцене несут цветы. Отмечаю, как изменился худенький мальчик с вечно растрёпанными волосами, друг моего брата, который подолгу гостил в нашем доме и стал практически членом семьи. Помню, как он появился: скромный, вежливый, одетый в какие-то обноски. Мне было его так жаль, и я сразу прониклась к нему нежными чувствами. А теперь он знаменитость… Одно время мы даже встречались, но наша неловкая возня больше походила на дружбу. Зато я знаю, как целуется знаменитый Гарри Поттер.       Пока Гарри из видео принимает букеты и обменивается короткими репликами с поклонниками, на сцену выходит ещё один человек. Весь в чёрном, волосы собраны в длинный хвост, лицо сосредоточенное. Гарри стоит спиной, он ничего не видит. А потом…       — О боже, Джинни! — вскрикивает мама и роняет вязанье. Малютка Дафна покряхтывает в люльке.       — Давно пора! — в абсолютном восторге кричу я.       ***       В тот момент, когда я открываю дверь, из гостиной доносятся громкие взволнованные голоса. Стряхнув с плеч снег, снимаю тёплое пальто, приглаживаю мокрые волосы и заглядываю за угол.       — Что это вы тут кричите? Что-то с малышкой?       — Дафна спит. Рон, иди скорей сюда, что покажу.       Джинни кидается ко мне с телефоном так, будто начался конец света. Мама вытирает глаза передником, что-то приговаривая.       — Случилось что? — Я даже слегка отшатываюсь: с таким рвением сестра тычет мне в нос телефон.       Я всё своё время посвящаю работе, молодой жене и крошке-дочери. С музыкой попрощался давно и не испытываю никаких сожалений по этому поводу. Как будто вместе с особенностями жизни оркестрового музыканта бесповоротно исчезло что-то во мне самом. Захлопнулась дверь, с треском, очень плотно и навсегда. Я тружусь в фирме отца, готовлюсь перенять семейный бизнес. Остальные братья нашли себя в других профессиях, никто не возражает, что дело Артура продолжит младший сын.       Конечно, я слежу за жизнью лучшего друга. Гарри в обязательном порядке навещает нас, когда прилетает в Лондон. Поначалу мы не слишком поддерживали отношения, но потом сблизились снова. Встречаемся изредка — у Гарри совсем нет времени, — вспоминаем прошлое, разговариваем, но с каждым разом тем для бесед становится меньше. Я сейчас столь же далёк от музыки, как мистер Поттер, звезда мировой сцены, от программирования.       Пресса сначала издевалась. Писали, что грош цена ему, как музыканту, что если бы не господин Северус Снейп, его и не знал бы никто. Его называли «пластиковым виртуозом», «тенью маэстро», «самопровозглашенным гением». Однажды я спросил, как друг выдерживает всю эту травлю, но, к моему удивлению, он просто рассмеялся.       — В некотором смысле всё это правда, — сказал Гарри, хитро сверкнув глазами. — Северус действительно сыграл решающую роль в моей карьере, было бы странно этого не признавать. Он спас меня. Мои пальцы, мою душу. Благодаря ему я вообще в своём уме. Ты не представляешь, что со мной творилось в года реабилитации. У меня чуть не поехала крыша от горя. Я думал, что моя жизнь кончена, что гожусь теперь только подносы в кафе таскать. У меня была серьёзная депрессия. Я чуть не вышел в окно. Не знаю, как Северус вытерпел всё это. Сомневаюсь, что у меня самого хватило бы благородства. Дело было не только в психологии, ему первое время приходилось помогать мне с самыми простыми вещами. Он кормил меня с ложечки, завязывал шнурки, сопровождал везде, вытаскивал на улицу, когда я лежал бревном на кровати и ничего не хотел.       Его карьера просела из-за меня. Уж как Люциус ругался. Настаивал, чтобы Северус нанял сиделку, но он не захотел. Заявил, что я нуждаюсь в близком человеке рядом, и какой-то незнакомой тетке он за мной ухаживать не позволит. Разрывался между мной, репетициями, концертами, отказался от гастролей. А потом, — Гарри вздохнул, размешивая пенку в своём капучино, — я не нашёл ничего лучше, чем уйти.       — Уйти? Вы расставались?       — Угу, — Гарри мрачно качнул головой, — подумал, что тяну его вниз, что блестящему пианисту место на сцене, а не рядом с вечно ноющим депрессивным телом. Руки-то у меня восстановились, а голова — не до конца. Собрал вещи и ушёл. Позорно думал, что Северус будет меня возвращать. Ничего подобного, — друг усмехнулся, — он только раз позвонил, чтобы спросить, всё ли в порядке. Это было уже после реабилитации, я тогда в консерваторию вернулся. Занимался как сумасшедший. Профессор Люпин меня насильно от инструмента оттаскивал, грозился отправить в психушку даже, представляешь? Я и вправду был не в себе. Меня ректор несколько раз вызывал, беседы пытался вести. Ласково так разговаривал. Продержался я ровно месяц без моего Северуса.       Однажды просто обнаружил себя на пороге его дома. Совершенно не помнил, как там оказался. Смотрю, рука уже на звонок нажала. Ещё была мысль быстро смотаться, но я словно к полу примёрз. Стою, рожа красная, в домашних тапках, в футболке какой-то дурацкой и штанах растянутых — как был в общежитии, так и приехал. Благо лето было, если бы зима, я и мороза-то не почувствовал бы. Северус дверь открыл, посмотрел на меня, молча посторонился. Я в коридор прошёл, а дальше… — Гарри снова покачал головой.       — Что? — спросил я с интересом.       — На шею ему бросился, — рассмеялся Поттер, — разревелся, как девчонка, чушь какую-то нёс про то, что дурак, что скотина последняя, неблагодарная дрянь. Даже спасибо ему не сказал за то, что он со мной как с ребёнком два года возился. И не попрощался, когда уходил, ничего вообще ему не объяснил. Ну в общем, — у Гарри покраснели щёки, — там истерика была такая, что, наверное, соседи слышали. Я пожалел в тот же самый день, когда ушёл, а возвратиться глупость не позволила. Думал, без него смогу. Дурак.       — А он что?       — Выслушал. Сопли мои руками вытер и поцеловал меня, придурка. Так поцеловал, что… Короче в следующее мгновение я уже был голый в постели. — Друг на мгновение поднял взгляд от своей чашки. Лицо, моё, наверное, покраснело до корней волос. — Извини, тебе не нужны эти подробности. У меня тогда в голове как перещёлкнуло, на место встало. И постепенно всё наладилось. Поэтому я не обращаю внимания на то, что про нас пишут, Рон. Это всё такие мелочи по сравнению с тем, что уже было в моей жизни.       Вижу, как Снейп обходит рояль, встаёт посередине сцены, прямо у Гарри за спиной. Зал разражается второй волной оваций, приветствуя маститого пианиста, а Гарри думает, что это снова ему и снова кланяется с улыбкой до ушей. Снейп сдержанно улыбается за его спиной. Телефон у снимающего дрожит в руках от избытка чувств: изображение слегка стрясётся. А потом…       — Нихрена себе!       — Рон! Ну что за слова при малютке!       — Скажи? — в полном восхищении орёт сестричка, и тут дом пронзает возмущённый плач вконец разбуженного ребёнка.       Кидаюсь к люльке, бережно поднимаю дочку на руки, успокаиваю её, баюкаю. Прошу Джинни показать видео ещё раз, и в первом ряду мельком вижу её…       Она не изменилась. Всё те же длинные пушистые волосы, всё та же гибкая фигура. Гермиона попала в кадр лишь на мгновение, но разве я смог бы её не заметить? Сердце пропускает удар, внутри что-то с силой сжимается и тут же расправляется.       «Нашему сыну было бы уже девять лет», — мелькает полуосознанная мысль. Почему-то я не сомневаюсь в том, что это был бы мальчик.       Смотрю на малышку в моих руках. Она похожа на мать. Энжи — миниатюрная блондинка с короткой стрижкой, простая, добрая девушка, графический дизайнер, но работу бросила, как только родила дочь. Я выбрал себе в жёны девушку, которая максимально была бы не похожа на Гермиону.       Каждый раз спрашиваю Гарри о ней, когда встречаемся. И он каждый раз ровно отвечает:       — У неё всё хорошо.       ***       — Мисс Лавгуд, вы слышите, что я вам говорю? Следует исправить третью и четвёртую главу. Вы несколько раз меняете названия ваших волшебных существ. Вот здесь они «кизлЕки», а вот тут «кизлЯки». На странице двадцать шесть козлы эти «морщеногие», а на шестьдесят пятой уже «морщерогие». Вы уж определитесь, кто они у вас, прости Господи… Мисс Лавгуд!       С вяло-мечтательным видом слушаю своего редактора. С Джимом мы работаем уже десять лет. Он утверждает, что я виновата в его ранней седине, проплешинах в бороде, нервном тике и язве желудка, но я не согласна. Зачем так нервничать? Ну подумаешь, опечатки, так это ж со всеми бывает.       — «Рубашка из тонкого баптиста». Простите, вы что, пособие для продвинутых садистов пишете? «Волосы убраны взад». Я это даже комментировать не буду. «Министерство здравоохренения» — вот это в точку. «Длинные, курчавые, роскошные русые волосы покрывали нежные, розовые ягодицы девушки…» — бедная девушка! У неё ещё нескоро появится личная жизнь. А это что? «Приятного аппендицита!» — вот это уровень сарказма.       — Это я писала с телефона. Наверное, автозамена сработала. Ноутбука у меня нет, а везти в лес стационарный компьютер без надобности. В лесу нет электричества. — Пожимаю плечами. Мой чай совсем остыл, а мыслями я далеко от редакторского кабинета.       — Что вы забыли в лесу? — рявкает Джим.       — Там лучше дышится и лучше пишется.       — У одного из самых известных авторов с мировым именем нет ноутбука?! — Джим, весь неравномерно красный от нервов, внезапно подрывается из кожаного кресла и кидается к дверям кабинета, где сидит испуганная секретарша. — Мария! Немедленно закажи для мисс Лавгуд хороший ноутбук, чтобы она больше не таскала мне тексты, набранные в лесу чёрт знает на чём!       Вообще-то Джим хороший. Это он заинтересовался моими историями о мальчике-волшебнике когда-то. Меня везде гнали, смеялись, говорили, что подобные сказки никому не нужны. А Джиму понравилось. Он предложил напечатать небольшой тираж, а потом всё само завертелось. Когда меня стали переманивать другие издательства, я отказалась наотрез от нескольких очень выгодных предложений. Осталась с Джимом. Тогда он был тронут. Сейчас… ну да ладно.       Пока редактор, щипая бороду, втолковывает секретарше что-то про оперативную память и жёсткие диски, у меня тихонько тренькает телефон. На экране высвечивается сообщение от Симуса Финнигана:       «Луна! Это чума!» — И ссылка на какой-то сайт.       Симус — один из немногих бывших однокурсников, с кем я поддерживаю связь. Мы общаемся с Гермионой и Гарри, конечно. Он жалуется мне на мистера Снейпа, а я ему — на Джима.       Открывается видео. Сразу улыбаюсь. Гарри такой красивый во фраке, ему так идут длинные волосы, которые он неизменно оставляет распущенными. Некоторые издания называют его одним из самых красивых геев нашего поколения. Девушки разочарованно вздыхают по всему миру. Не зря я сделала Гарри и мистера Снейпа прототипами главных персонажей моего романа. Но уж очень они вышли узнаваемыми…       На сцене за спиной Гарри появляется мистер Снейп. Хм, пожалуй, это не совсем вежливо: оттягивать на себя овации и внимание публики, после концерта другого пианиста… О… О!       — … и обязательно гарнитуру! Пусть мисс Лавгуд наговаривает текст хоть в какой глуши, если ей так хочется! — Джим возвращается в кабинет, борода снова поредела. Падает в кресло, отдуваясь, и только потом поднимает на меня взгляд.       — Луна, вычитывайте ваш текст, прежде чем присылать его мне. Вы не обязаны быть на сто процентов грамотной, но кое-что вы способны исправить сами, кроме этого…       — Джим, дайте лист бумаги и ручку, — быстро прошу, пытаясь удержать за хвост ускользающую изворотливую мысль.       Редактор замолкает на полуслове и, выругавшись, протягивает пачку белых листов, где я начинаю судорожно писать. Некоторое время проходит в полном молчании, потом Джим встаёт из кресла и убирает мою чашку с чаем.       — Полагаю, ты тут надолго. Пойду принесу тебе каких-нибудь сладостей что ли. Для подпитки мозга.       Я его почти не слышу. Перед глазами стоит чудесная картина из видео, которое прислал Симус. Нужно подумать, как назвать главных героев новой книги, чтобы Гарри и мистер Снейп не узнали в них себя на этот раз…       ***       Чайковский, Чайковский… В репертуаре Гарри — пианиста на пике карьеры — всё больше Чайковского. Он любит его хитросплетения голосов и щемяще искреннюю исповедь. Это так похоже на Гарри: делиться со слушателями своим сердцем, открыто и честно, через клавиши, несущие душу на крыльях звуков.       Он любит общаться с поклонниками, после концертов часто выходит к ним и может беседовать часами. Снейп так никогда не делал, и его фанатам приходилось вздыхать от любви вдали от объекта страсти.       Конечно, все знали потрясающе-трогательную историю Северуса и Гарри. Люциус Малфой уж выжал из неё всё, что ему позволили: Снейпа чуть ли не святым сделали. Он не только поддержал подающего большие надежды студента, он ещё и не оставил его в беде после ужасной трагедии! Когда в прессе стали поговаривать о романтической связи между двумя яркими музыкантами, ни один, ни другой не стали этого отрицать и подтвердили связь.       Журналисты порезвились на славу ровно две недели, потом всё постепенно улеглось.       На самом же деле, в газетах и интернете не писали и доли той правды, которые знали близкие Гарри. Было время, мы переживали за него так, что дежурили у его кровати в кампусе.       Когда Гарри ушёл от мистера Снейпа, мне позвонил Симус, уже заканчивавший в то время магистратуру. Он сказал всего два слова:       — Гермиона, приезжай. — И я сразу поняла, что что-то случилось.       Гарри сидел на кровати, обхватив голову руками. Он ни на что не реагировал, просто неподвижно сидел. В комнате стоял стойкий запах алкоголя, а в углу я увидела несколько пустых бутылок.       — Я был дома на выходных, приезжаю, а мадам Хуч сообщает мне, что Гарри вернулся. — Голос у Симуса отрывистый и на редкость серьёзный. — Я сразу заподозрил неладное. Прихожу, а он в таком состоянии. Два часа уже сидит. Я его пытался уложить — куда там! Словно одеревенел весь. Что с ним, не говорит.       — Он пьян, — помню, чуть не расплакалась тогда, — ему становится плохо от алкоголя. Нужно выяснить, сколько он выпил.       Всю ночь мы с Симусом танцевали вокруг Гарри. Выйдя из ступора, он попросил воды, потом мы уговорили его раздеться и лечь в кровать. К утру его, бедного, тошнило так, что я хотела вызывать неотложку, но Гарри заявил, что сыт докторами на всю жизнь, и ехать в больницу отказался.       Мы ни о чём не спрашивали. И так было всё ясно: они расстались, а у Гарри моральные силы кончились совсем. То был единственный раз, когда я видела своего лучшего друга в невменяемом состоянии. Дальше Гарри ударился в учёбу, и в первую же неделю чуть не переиграл себе руки.       Когда на очередной урок он явился не в состоянии сыграть ни звука, и каждое прикосновение к клавишам приносило невыносимую боль, профессор Люпин разъярился так, что ему самому понадобилось успокоительное. Он выгнал Гарри на неделю из консерватории и запретил давать ему ключи от классов.       Гарри вскрыл замок на двери малого концертного зала шпилькой и уснул за роялем. Его с утра обнаружили первокурсники, готовящиеся к отчётному концерту. Когда история дошла до куратора Амбридж, та попыталась провести беседу со своим студентом. Гарри послал её в цветистых, витиеватых и весьма изобретательных выражениях, которые, по слухам, до сих пор шепотом, посмеиваясь, пересказывают друг другу студенты. Находясь поблизости, я слышала, как грохнула дверь отвратительного розового кабинета, а Гарри, с роду ни с кем не разговаривавший в таком тоне, на весь коридор послал профессора «к кентаврам».       Разразившийся скандал привёл Гарри в кабинет профессора Блэка. Что там на протяжении двух часов ему втолковывал ректор, я так и не узнала, но после беседы мой дорогой друг немного пришёл в себя. Извинился перед Люпином и больше в малом зале не ночевал.       Весь тот ужасный месяц мы как будто срослись друг с другом. Луна читала нам свои сказки, жаловалась на зверя-редактора, который каждый раз доводит её до слёз своими ехидными замечаниями. Мы старались не оставлять нашего друга одного. Таскались за ним повсюду. Гарри, конечно, сразу разгадал наши намерения и всерьёз уверил, что вешаться на дверной ручке не собирается.       Он, наверное, и в руки-то себя взял лишь потому, что понял, почему я почти ночую в общежитии, Луна постоянно развлекает всех историями, а Симус сопровождает его даже в душ. Отрезвила его, значит, наша забота.       Как-то одним утром Симус позвонил мне и в панике сообщил, что нигде не может найти Гарри. Я сорвалась с урока, мы оббегали весь район, и только потом додумались позвонить мистеру Снейпу.       Оказалось, что Гарри с ним.       А на следующий день нашего друга как подменили, и мы успокоились.       Теперь я сижу в первом ряду в великолепном зале Ковент Гардена, и Гарри, закончив концерт, смотрит на меня лучистыми глазами. Мысленно посылаю ему воздушные поцелуи и всё то тепло, что чувствую к нему, моему дорогому другу.       Гарри опускает глаза на мгновение, будто до него дошли мои неслышимые слова восхищения, потом переводит взгляд в зал, который рукоплещет и аплодирует стоя, и лицо его становится таким красивым! Он расцветает, как георгин, пышный и гордый в своём великолепии.       В этот момент сзади к нему подходит мистер Снейп. В чёрной рубашке и брюках, о стрелочки на которых можно обрезаться. Собранный, чем-то чрезвычайно взволнованный. Я вижу в его руке странный предмет, а когда понимаю, что это, прижимаю руки ко рту.       Бросаю взгляд в зал: они уже понимают, что происходит, а Гарри, ещё только оборачивается…       ***       Придурки-осветители снова неправильно настроили свет. На кой чёрт подсвечивать рояль со стороны крыла, там смотреть нечего. Зато руки пианиста видно плохо, на них как раз падает тень от крышки.       «Идиоты, — обречённо вздыхаю, — всё нужно контролировать, за всем присматривать».       Кошусь влево: возле второй кулисы стоит Северус. Отменил сегодня все дела, чтобы послушать концерт мальчишки… Конечно, мистера Поттера мальчишкой назвать уже нельзя, ему через полгода будет тридцать два. Он на пике своей карьеры, в чём есть и моя немалая заслуга.       Когда встал вопрос о личном менеджере для Поттера, Северус рассматривал кандидатов сам, и я был бы крайне удивлён, если бы ему хоть кто-то понравился. Одного из соискателей он отмёл, придравшись к тому, что у него ботинки грязные.       Мы с Поттером только переглянулись. Я ожидал увидеть возмущение, но удивился, когда заметил, что он нежно улыбается. Взгляд у него был такой, что мне мгновенно захотелось выйти из комнаты. Но я, старый вуайерист, остался.       Было в их отношениях что-то такое, обо что хотелось греться. Что распространялось за пределы двух влюблённых душ. Что заставляло всех вокруг чувствовать нечто в самом пространстве, в воздухе. Я никогда не был особенно сентиментальным, любил всю жизнь одну женщину, но между мной и моей женой Нарциссой никогда не было такой страсти. И, когда я думал об этом, становилось даже как-то обидно.       — Не люблю блондинов, — ласково пропел Поттер, словно невзначай прислонившись щекой к плечу ревнивого маэстро, — они похожи на бледную моль. Простите, мистер Малфой.       — Ничего, я не принял на свой счёт, — прохладно отозвался я.       Насмешка скользнула по губам Гарри. Он легонько дотронулся до кончиков угольно-чёрных волос Северуса.       — Мне по вкусу другой типаж. — Пальцы кокетливо двинулись вниз и, осмелев, на плечи легли ласковые ладони. Я отвернулся, заинтересовавшись декоративной деталькой светильника. — Такой, знаешь, чтобы волосы по плечам жгуче-чёрной волной и взгляд, обещающий не доброе утро, а много-много жарких ночей…       — Да тебе любовные романы для домохозяек надо писать, мой дорогой, — промурлыкал Северус. Я выронил бронзовый листик с настенного бра, который вертел всё это время, и тот с громким стуком упал на пол.       — Извините, — сконфуженно промямлил, — я починю.       — Давай о жарких ночах позже, Гарри, — насмешливо сказал Снейп, мягко сняв исчерченные шрамами руки со своих плеч, — иначе мистер Малфой открутит в нашей гостиной даже то, что невозможно открутить.       В итоге Поттер просто предложил оставить меня в качестве менеджера для них обоих. Я, конечно, запросил безбожный гонорар.       Совершенно не понимаю, что Снейп забыл на концерте в Ковент Гардене. Собрались в основном студенты и старики. Гарри занимается благотворительностью вместо того, чтобы использовать своё имя так эффективно, как можно было бы. Вздыхаю.       С Поттером работать, как ни странно, тяжелее, чем со Снейпом. Мальчишка упрям, как сто ослов, и в то, что Северус обычно спускает на тормозах, вникает со всей серьёзностью. Он основал фонд помощи детям-сиротам, благотворительность занимает чуть ли не сорок процентов всей его концертной деятельности. Иногда мне кажется, что если к нему на улице подойдёт какой-нибудь мошенник под видом униженного и оскорблённого, Поттер с радостью отдаст ему всё своё состояние.       — Он никогда не разбогатеет, друг мой, — как-то сказал я, покачав головой. Мы стояли за кулисами и смотрели, как Поттер смущённо слушает комплименты в свой адрес от пожилой восторженной леди, схватившей его за руку. — Доход едва покрывает расходы на аренду и сопутствующие организаторские дела.       Северус улыбнулся, и взгляд его сделался сладким, мягким как патока. Пожилая леди выпустила руку Гарри из ладоней, но всё ещё продолжала что-то ему говорить. Поттер с серьёзным видом кивал. Сзади старушки топтались раздражённые задержкой поклонники.       — Ему и не нужно, Люциус. Я уже заработал. На несколько жизней хватит.       Тогда я не слишком придал значения этим словам, но потом…       — Что происходит, Северус? — Подхожу к нему и чуть трогаю за плечо. — Ты отменил репетицию с оркестром, чтобы присутствовать здесь? Поттер уже давно не нуждается в твоих наставлениях. Он уже взрослый мальчик.       Маэстро лишь улыбается загадочно и сжимает что-то в кармане брюк.       — Скажи, центральная камера принадлежит местному телевидению, так?       — Да, — бурчу недовольно, — на ней работает какой-то хмырь. Ему бы гайки на заводе крутить, никакого эстетического видения.       Поттер на сцене разгоняется до великолепного «престо», его пальцы бегают по клавишам с сумасшедшей скоростью. Он привстаёт на банкетке, чтобы вложить больше силы в финальный аккорд, и концерт заканчивается бурными овациями.       У меня в кармане тихо звякает мобильный. Достаю. На экране мордашка моей малышки. Золотые кудряшки, небесно-голубые, ангельские глаза. Чудо, а не ребёнок!       — Виктория, радость моя, папа у телефона.       — Папочка, когда ты приедешь? — голосок — серебристый ручей.       — Я ещё на работе, сладкая, но через час уже буду дома. Чего бы тебе хотелось? Что тебе привезти?       — Привези мороженое, папуля. Очень-очень хочу, пожалуйста.       — У тебя с утра болело горлышко, может быть, не нужно мороженое, милая? Спроси у мамы.       — Мама не разрешит. — Виктория горько вздыхает в трубку, и у меня внутри всё обрывается от любви, жалости и какого-то ещё ужасно сентиментального чувства. — Привези, папочка, я обещаю, что буду есть его медленно, и горлышко больше не будет болеть. Обещаю, обещаю!       — Ох, ну хорошо, сладость моя. Только маме ни слова.       — Ура! Мой папа самый лучший!       Отключаю мобильник, кладу в карман и обнаруживаю, что Северуса и след простыл. Ищу его взглядом и нахожу на сцене, а Поттер смотрит на него, выронив цветы. Будь у меня что-то в руках, я бы тоже уронил, а так падает только челюсть…       ***       Поттер сегодня рассеян. Схватил ми-бемоль случайно в пассаже. Потом паузу не выдержал. Говорил я ему, не брать сентиментальный вальс. Гарри в него недостаточно выгрался, но ему разве объяснишь. Упрям, как сто ослов — так Люциус говорит.       Смотрю на него, такого красивого, гибкого, такого моего, родного.       В момент, когда я открыл ту дверь в концертный зал консерватории десять лет назад, в то мгновение, как увидел его, танцующего, на сцене, всё изменилось. Один раз и бесповоротно. Всё те же здания вокруг, те же города, тот же воздух и мир, та же музыка, клавиши, люди, но одновременно всё другое, живое, загадочное, светлое.       Гарри — человек не из этого мира. Таких и людей-то нет: верных до смерти, добрых до крайности, влюблённых до потери разума. Мальчик мне душу свою протянул на ладони, щедро и бесстрашно, без оглядки, без условий. А я, дурак, всё какого-то подвоха ждал. И Люциус мне на ухо нашёптывал, всё Питерсона напоминал.       Никогда ни с кем не чувствовал себя таким сильным и слабым одновременно. Сроду никому не подчинялся, всегда всё делал по-своему, себя эгоистично ставил выше на ступень, а тут, как кот, нализавшийся валерианы, валяюсь у ног мальчишки, перекатываюсь с боку на бок, мурчу и ещё прошу. Гарри и не догадывается, какую власть имеет надо мной. Чего мне стоил тот месяц, когда он ушёл…       Я уговаривал себя, что мальчику нужно подумать, всё взвесить, решить, что делать дальше. Тогда ещё совершенно не было понятно, вернётся ли техника в искалеченные пальцы или нет, сможет ли он выступать, вести ту жизнь, которую вёл до больницы, сможет ли пережить неудачу и двигаться дальше в каком-то другом направлении.       Я понимал, что он ушёл не для того, чтобы меня оскорбить, и всё равно обижался. Гарри ушёл, чтобы разобраться, и я дал ему время, но не находил себе места.       Люциус, узнав об уходе Поттера, неожиданно рассвирепел.       — Получил, Северус? Я предупреждал! — выплюнул он, сверкая глазами. — Мальчишка взял от тебя всё, что мог, и смылся. Кто бы ему ещё задницу подтирал и платил за всех его психологов и мануальщиков? Я сейчас поеду в кампус, притащу его сюда и как выставлю ему счёт, включая услуги круглосуточной сиделки. За всю жизнь не расплатится.       Люциуса я тогда выгнал, закрылся в гостиной и пил, пока в глазах не задвоилось. А когда задвоилось, швырнул пустую бутылку в роскошный белый рояль. На его теле и сейчас видна эта ссадина. Гарри спрашивал потом, чем я так инструмент саданул, я не признался. В тот вечер я единственный раз позвонил, спросил как можно более нейтрально, всё ли у него хорошо, и, получив утвердительный ответ, отключился. Во всех смыслах.       С утра меня нашёл Люциус, я даже дверь не запер. Выругался, потащился в аптеку — лекарств у меня с роду никаких не водилось, купил аспирин, похмелье моё лечил. Потом, когда я смог воспринимать что-то кроме головной боли, сел напротив, извинился.       — Знаю, что ты его любишь, Северус. Вижу. Хотя, что там любить, не понимаю совершенно. Мальчишка талантливый, да, но таких, как он толпы по улицам ходят.       — Ты не знаешь его, Люциус, — голос, как петли заржавевшие, — он необыкновенный. Нет таких людей больше на земле. Мне Господь его за какие-то мои заслуги непонятные даровал. Мир я спас что ли в прошлой жизни? Знаю, ты атеист и Фома неверующий, но больше я не сделаю ошибок. Хватит. Наученный.       — Каких ошибок?       — Не стану его жизни учить, всегда на его стороне буду, что бы он ни сделал. Гарри из-за меня попал в больницу. Из-за меня те ублюдки ему руки сломали. — Тут Люциус почему-то дёрнулся. Он вообще не выносит, когда я касаюсь этой темы. — Их же так и не нашли, никто не ответил за это, друг мой, а Гарри ничего не помнит. Или делает вид, что не помнит, по каким-то причинам. Я всегда был старшим, мнил себя мудрее, опытнее. Всё снисходительно на него смотрел, мол, что ты понимать-то можешь, мальчик мой любимый? Сейчас Северус тебе объяснит, сейчас всему научит. Это в конечном итоге и сыграло в трагедию. Я зарвался. Вздумал проучить, на звонки его не отвечал, не разговаривал с ним, молчал, как дурак последний. Да разве Гарри оказался бы в том переходе так поздно, если бы не моя гордость и тупость? Чушь. Он должен был быть у меня в постели, выгибаться под моими руками и стонать в оргазме, а не разгуливать посреди ночи по городу.       Люциус не морщится по обыкновению. Лицо у него бледное, глаза почему-то виноватые.       — И сейчас я приму любое его решение. Если он захочет уйти, я первое время буду поддерживать его материально, морально, на расстоянии или анонимно, я найду способ. Всё будет так, как он захочет.       Ты когда-нибудь отказывался от своей мечты ради кого-то? И не так, чтобы с сожалением отказываться, а так, что тебе совершенно не важно ни мечта эта, ни вложенные силы, средства, люди. Ничего. Было такое с тобой?       Когда я услышал твой разговор с врачом тогда, в Альберт Холле, по моему телефону, который я отдал тебе на время концерта, думал, лишусь рассудка. Ты хватал меня за руки, пытался урезонить, сказал, что Гарри на операции, что я просто буду сидеть в коридоре и ничем ему не смогу помочь. Называл мне какие-то цифры, суммы… Ты действительно считал, что я смогу выступить, когда узнал про такое? И потом, ты хоть представляешь, что я испытал, когда врач сказал мне, что Гарри перенёс клиническую смерть? Да я умер на эту чёртову минуту вместе с ним.       Люциус, а если бы на больничной койке оказались Нарси или Драко, как ты думаешь, что бы было с тобой?       Красивое лицо Малфоя нахмурилось, ресницы опустились. Пауза, повисшая в душной гостиной, была недолгой.       — Я не хочу повторения, — сказал я жёстко. — Пусть Гарри решает.       Смотрю на моего пианиста, на человека, подарившего мне меня самого своей любовью, и не могу насмотреться. Сердце в груди стучит так, будто мне выходить на сцену. На неё, конечно, я и пойду, но не для того, чтобы выступить, а для другой цели. И мне абсурдно страшно. Со сценическим волнением ничто не может справиться, а с волнением другого рода?       Когда Гарри завершает репризу и выходит в блестящую быструю коду, его лицо приподнимается на мгновение, волосы шёлково блестят в свете софитов, дрожат трепетные ресницы. А меня посещает горячечное видение полутёмной спальни и его тихий стон, который я ловлю губами, гладкость кожи, распахнутые глаза цвета малахита. Под руками влажная от пота спина. Гарри пьёт меня взглядом, и в нём я вижу звёзды. Обнимаю его, но недостаточно сильно, вдыхаю аромат разгорячённой кожи, но не могу надышаться. Постель под нашими телами сминается и горит. Мы — одно, а мне мало…       Он устал. Второе отделение всегда более насыщенное и сложное эмоционально. Вкладывает последние силы в последний аккорд, и зал вскакивает на ноги. Люциус воркует с дочерью по телефону. Стоит прозвучать слову «папулечка», как он скупит всё мороженое в Лондоне вместе с фургонами и мороженщиками.       Выдыхаю, выхожу на сцену. Ладони влажные. Гарри всегда кланяется очень долго, стоит возле края сцены, успевает сказать пару слов поклонникам, этим пигалицам с цветами, не теряющим надежды даже после официального заявления о том, что мы в отношениях. Опускаю руку в карман, достаю то, что вытрясло из меня всю душу в последние дни и последние нервы.       Зал дружно ахает. «Хмырь», как окрестил его Люциус, резво разворачивает центральную камеру на меня.       Гарри постепенно понимает, что реакция зала какая-то странная, и оборачивается. У меня на мгновение останавливается сердце.       «Как же я люблю тебя», — успевает мелькнуть мысль за долю секунды до того, как зелёные глаза распахиваются в удивлении, а цветы падают на пол из ослабевших пальцев…       ***       Неделю назад, ещё когда мы были в Риме, Северус ни с того ни с сего вдруг сказал:       — Как ты смотришь на то, чтобы расписаться, Гарри?       Я поперхнулся воздухом и сунул голову в рукав футболки. Мой обожаемый маэстро развалился на кровати гостиничного номера, который в кои-то веки Люциус забронировал нам один на двоих. Волшебные руки лежали на пушистом покрывале, чудесные волосы разметались по белой подушке, бездонные глаза смотрели прямо, с чуть насмешливым прищуром.       Мой Маг был обнажён. Отдыхал после страстного утра, которое мы провели в постели, безбожно опоздав на завтрак. Хорошо, что Люциус учёл свой прошлый опыт и не стал брать комнату за стенкой. Взял напротив. Не то, чтобы меня мучила совесть…       Похоже, то, что я запутался от неожиданности в собственной футболке, Северуса забавляло.       — Ты имеешь в виду…       — Я имею в виду роспись, Гарри. Узаконим наши отношения?       — Зачем?       Слово вылетело быстрее, чем я его успел поймать, махнуло скромным оперением и только его и слышали. Северус чуть нахмурился. Я бросился пояснять:       — В смысле, не то, чтобы я не хочу. То есть я хочу, очень даже, почему же… — Мысленно я отвесил себе подзатыльник, поскольку с каждым словом глаза у моего Мага становились всё более внимательными. — Просто я не понимаю… зачем?       Северус молчал, и на меня навалилось душное понимание, что я только что совершил ошибку. Когда любимый человек просит тебя о чём-то подобном, существует лишь один правильный ответ.       Я подобрался ближе, вытянулся рядом на кровати, положил скрещённые руки ему на грудь, а подбородок — на руки, поднял взгляд и утонул в чёрных озёрах.       — Мы живём вместе, нам хорошо, у нас общее дело, общие интересы, мы любим друг друга, зачем официальная роспись? И вообще, кто так предложение делает, Северус?       — Подарить тебе розы? Сводить в ресторан? Кинуть кольцо в бокал с шампанским?       Я скривился.       — Нет, но…       — Я понял. Вопрос исчерпан. Ты не хочешь.       — Что? Нет, я не говорил, что не хочу. Я просто…       — Не понимаешь, зачем.       Я сконфуженно смотрел на него. В любимом лице не было обиды, только лёгкое любопытство. Северус секунду рассматривал меня, потом сгрёб в объятия и поцеловал. Сдавленно охнув, я припал к его губам, как к источнику живительной силы.       — Как на счёт высшего проявления любви и ответственности друг перед другом, — прошептал Северус мне на ухо, и по спине расползлись сладкие мурашки, — преданности, желания строить семью? Не говоря уж о юридических, медицинских, социальных аспектах брака?       Ну не мог я тогда признаться, что испугался. Это было так неожиданно! Я растерялся и совсем не знал, как реагировать на подобную открытость, кстати говоря, Северусу совсем не свойственную. Я накинулся на белое совершенное тело с ласками, и разговор заглох.       Выйти за тебя, любовь моя? Стать твоим законным мужем? Быть полноправным партнёром во всех — как ты сказал? — аспектах? От одной мысли об этом кружится голова, подгибаются колени и слабеют руки.       Мог ли тощий заморыш, мечтающий на ковре тёти Петуньи о далёком кумире, представить, что услышит эти слова? Так почему же ты несёшь какую-то чушь про причины, а не ревёшь от счастья, идиот?!       Я долго думал над собственной робостью. Порывался даже несколько раз возобновить разговор, но побоялся. Абсурдно побоялся быть отвергнутым, побоялся услышать: поезд ушёл, надо было раньше думать, Поттер, я не предлагаю руку и сердце дважды. Осознание того, что шанс упущен, мучило невероятно. Именно тогда я понял, о чём говорил Северус.       Абсолютное принятие, ответственность и высшая любовь, свидетельство этого перед друг другом и перед обществом. Северус хотел этого, а я, дурак, всё прошляпил…       Зал как-то странно ахает. Ловлю растерянный и удивлённый взгляд Гермионы, устремлённый мимо меня. Она ходит на все мои концерты, когда я в Лондоне. Но сейчас подруга смотрит мне за спину, как и все остальные.       Поворачиваюсь. Душа мгновенно уходит в пятки.       Северус опустился на одно колено, в протянутой руке чёрная коробочка — золотой ободок в бархатном ложе. Губы сложены в улыбку, расслабленная поза, твёрдая рука, но глаза… Цветы падают на пол. Хризантемы, розы, лилии, мои любимые астромерии…       В глазах у Северуса бушует буря. Меня мгновенно затягивает в водоворот, швыряет в чёрную воду, потом возносит в грозовое небо мощным порывом. Смотрю и смотрю на него. Вижу, как теплеет чёрный океан, но всё ещё плещется взволнованно.       «Да отомри же, идиот! Не видишь? Он же боится: сердце колотится — даже рубашка колышется».       Перешагиваю через цветы, падаю на колени рядом со своим маэстро. Моя душа, моё сердце, тело, разум, всё, что есть во мне живого и трепещущего — устремляется к нему. Нет зала, нет людей, нет застывшего в нелепой позе Люциуса, стоящего за кулисами. Всё странно исчезает, растворяется. Остаётся только Северус. Мой Северус.       Обнимаю его за шею, прячу нос в чудесные волосы:       — Да, — тихое на ушко. И сильные руки смыкаются за моей спиной, а теплое дыхание касается шеи.       — Да! — громкое во весь голос. И зал срывается в третью овацию.       — Да… — сказанное лишь ему. И мы никогда ещё не были так счастливы.       ***       «Видел видео. Поздравляю, Поттер».       Читаю сообщение мельком и застываю на месте. Незнакомый номер, код страны — Франция. Мгновенно понимаю, от кого прилетело сообщение, и в груди делается холодно. Сообщение стираю, номер отправляю в ЧС. Пора бы поменять сим-карту.       Смотрю на погасший телефон. Драко с упорством меняет номера и пишет мне зачем-то. Не часто, но всё же.       Я прощаю его. Прощаю, наконец. Потому что всю глубину нашей любви могла показать только беда. Потому что в одних людях любовь распускается, как цветок, а других отравляет ядом. Потому что сейчас я настолько счастлив, что не хочу травить свою душу ненавистью.       — Гарри, иди сюда, — зовёт Северус.       «Иди ко мне, Гарри», — вспоминаю протянутую руку в тесной комнате отдыха паба «Vol de la Mort». С этой руки началась наша история.       Улыбаюсь.       — Иду, Северус.       «Иду, моя вечная любовь».       Подхожу к белому роялю, возле которого стоит мой Маг. Попадаю в крепкие объятия, мягкие губы целуют в щёку. Обнимаю его за талию, укладываю голову к нему на плечо. Ресницы касаются чёрных волос, лежащих на плечах. Уютно горит камин. За окном разворачивает крылья чёрная ночь.       — На этот раз ты доволен предложением руки и сердца, Кот?       — Абсолютно, мой Маг. — Как сказал Люциус, стоило нам сойти со сцены: «Это будет мощная сенсация».       Мы смотрим друг другу в глаза, и мне чудится, что где-то далеко звучит Andante maestoso Чайковского. Мелодия абсолютной, чистой, всемогущей любви.       Наша мелодия.       Мелодия моего счастья.