Вечер, чай и паутина

Достоевский сидит на столешнице, облокотившись на холодильник, расположенный рядом очень кстати для для таких случаев, и ждет, пока под боком вскипит электрический чайник. Федор вообще-то обычно не позволяет себе такого, но после тяжелого пятничного дня в окончании недели делает для себя исключение. В голове царит пустота вечернего дня, а темнота на кухне дает минуту спокойствия и умиротворения, которой так не хватало весь день. Федор опускает вниз одну ногу, сгибает второе колено, обнимая его руками, притягивает к груди. Оборачивается и смотрит в окно на серые и как две капли воды похожие друг на друга старые пятиэтажки. Запрокидывает голову назад, вслушивается в свое размеренное дыхание и звуки кипящей воды. В сознание медленно приползают мысли, похожие на длинные тонкие нити. Они быстро ускользают, так что Федору не удается их поймать и хоть на мгновение задержать в голове, постепенно сменяют друг друга и сплетаются в какой-то один большой комок необоснованной тревоги где-то в груди. Достоевский пытается их отогнать, но ничего не выходит, а будто становится только хуже, отчего тот неосознанно сжимается еще сильнее и утыкается носом в колени. Из потока всего ужаса, творившегося в голове, его выдергивает чайник, кнопка которого с характерным щелчком встает в первоначальное положение, говоря о том, что сейчас самое время выпить чаю. Не слезая со своего места, Достоевский тянется к столу за кружкой, в которой уже покоится пакетик черного чая. Федор осторожно, пытаясь не пролить на себя кипяток, наполняет чашку и именно в этот момент свет на кухне включается, а из-за двери показывается Николай, застав Федора врасплох. Достоевский замирает в своей не очень удобной позе, держа в одной руке кружку, а вдругой - чайник, щурится от света, и в его глазах явно читатется отчетливое желание слиться со стеной. Они пару секунд в непонятках смотрят друг на друга, но Достоевский, замечая чашку в руках вошедшего, все же тихо произносит: -Чаю хочешь? – и, не дожидаясь ответа, добавляет, – И выключи свет обратно, глаза режет. Кухня снова погружается в темноту. Гоголь осторожно подходит ближе к сидящему. -Тебе какой? Черный? Зеленый? – Достоевский ставит свой напиток на столешницу рядом с собой и оборачивается на Николая. -Ну... Давай черный, что-ли, – неуверенно отвечает тот. Федор без слов поворачивается к висящему на стене шкафчику, к которому сидел почти влотную, отклоняется назад, чтобы открыть дверцу, почти падает, но сзади очень во время возникает Гоголь, заботливо, придерживая за спину. Достоевский все так же молча кладет в чашку в чужих руках пакетик, заливает горячей водой. Гоголь делает глаток и все так же тихо спрашивает: -Ты чего тут забыл вообще в одиннадцать-то вечера? -Чай, как видишь, – безэмоционально говорит Федор. -А я тебя, – с довольной улыбкой протягивает собеседник. Достоевский давится чаем и, не в серьез осуждая, смотрит тому в глаза. -Мне такой сон снился, Федя, ты не представляешь! – восклицает Гоголь, ставит чашку на стол, и продолжает, – Я был капитаном корабля! Там вокруг таки-и-е волны, а я стою такой на палубе с биноклем! Он вскакивает на стул, хватает со стола какой-то непонятно откуда там взявшийся лист бумаги, сворачивает его трубочкой и прислоняет к глазу, осматривая окрестности кухни через круглое отверстие, словно бинокль. -И я смотрю, а там пираты! И я такой: "В атаку-у-у!", – он эмоционально взмахивает рукой, случайно задевая кружку в руках Достоевского. Тот вновь закашливается, а потом обнаруживает, что  пролил чай на одежду. -Слушай ты, капитан недоделанный! – он протягивает руку в сторону, дает Николаю несильный подзатыльник, но сам тут же с криком валится со стролешницы на Гоголя, не сумев поймать равновесие. Оба падают на пол. Николай смеется, а Достоевский, видимо смирившись со своим положением, растягивается на полу и смотрит в потолок. -А не надо было руки распускать, – с наигранной обидой произносит Гоголь. -А не надо было в мою чашку соваться, – с такой же интонацией отвечает Федор. -Ой-ой-ой, – передразнивает собеседника Гоголь, – Чего ты такой грустный вообще? Он нависает над безразличным лицом лежащего, выжидает пару мгновений и слабо тыкает тому в бок. Федор тут же ойкает и вздрагивает. -Эй, это запрещенный прием! -А кто сказал? – с довольной ухмылкой Николай вонзает свои пальцы в ребра и так уже замученного жизнью Достоевского. Кухня заливается смехом. Тот с трудом отталкивает от себя наглеца, и Гоголь, сдавшись, падает на спину рядом с Федором. Они лежат молча. Слышно только прерывистое дыхание Достоевского и отдаленный рев моторов машин, изредка проезжающих за окном. -Смотри, там паутина в углу похожа на дерево, – Николай указывает на потолок. -Какая еще к черту паутина?! У нас отродясь пауков не было! -Ой, да не кипятись ты. -Да и не собирался.