Дом: родной и приобретенный

В ранние часы сквозь дымку испаряющихся грез Ангел кажется драгоценным. Он из яшмы и янтаря, из концентрированного солнечного света и жженого сахара, из шелка и бархата, из мимолетной ряби на воде, окрашенной закатом. Рыжая грива, укрывающая Аки вторым одеялом, точно пожарище, а веснушки, усеявшие тонкую кожу вплоть до клиньев лопаток, — искры, вырвавшиеся из огня. И все это на контрасте с хрупкой фигурой, будто выдутой из стекла, что ныне тонет в его одежде, пока Аки — в чувствах. В почти диком, рвущемся наружу желании сжать сильнее, уткнуться в горячую шею, вдохнуть медовый аромат да так и застыть — в смешавшемся сердцебиении, в запутавшихся руках, в утреннем сиянии, как в янтарной смоле. Застыть в карманной вечности.

───── ◉ ─────

Ангел не мог не привлечь его внимание. Он не приезжал в старый родительский дом со дня их смерти. Похоронил тогда не только их, но и себя — в коробке блекло-серой квартиры в большом городе, думая, что так одиночество просто не найдет его среди однотипных спальных районов. Но одиночество произрастает откуда-то изнутри. «Лучшие» студенческие годы слиплись в один комок, работа высосала большую часть его суток. И, возможно, Аки это нравилось. Нравилось, когда в голове не было лишних мыслей, только набор команд. Пыль броней укрывала что-то ломкое и уязвимое, и давать этому месту второй шанс, вторую жизнь было почти страшно. Приходилось останавливаться, тереть переносицу, глубже дышать. Он разбирал коробки, шкафы, натыкался на фотографии, словно на осколки; воспоминания просыпались, как просыпается почва под тающим слоем снега — все мягчеет, а из недр пробивается нечто субтильное и ранимое. Весь как оголенный провод, он ходил под руку с болью по слишком большому для одного дому. Двери открывались со страдальческим скрипом; Аки распахивал слепые окна, и комнаты, сросшиеся с полумраком, принимали солнечные ванны, как младенцы. Будучи в гостиной, оттирая пугающий слой черной грязи в щелях рамы, он и увидел его. Широкополая соломенная шляпа на длинных прядях; клетчатая рубашка с коротким рукавом развевалась подобно крыльям. Он шел не по проторенной тропинке, а приминал пружинистую нескошенную траву, задирал округлый кончик носа, будто принимая теплый поцелуй, и крутил сорванный одуванчик в пальцах. Аки прищурился — казалось, он смотрит на само светило, заключенное в угловатую фигуру. И «светило» обратило свой лик к нему, будто ощутив, что за ним подсматривают, улыбнулось — тонкое запястье взметнулось вверх, приветственно приподнимая шляпку — и продолжило свой путь в сторону небольшого леса. Точно чудесное наваждение. Аки провожал его взглядом, сжимая позабытую тряпку.

─────

— Чай с пирогом. Подгоревшим. Не против? — Нет, пока это сладко. Аки, унимая легкое волнение, вел его к кухне, подчеркивая любопытство, с которым Ангел рыскал глазками по сторонам. Будто он привел его в какой-то музей, а не на этакое новоселье, раз уж они оказались соседями. Но внимание, оказанное старым, местами отошедшим от стен обоям, картинам, развешанным, лишь чтобы заполнить пустоты, стеллажу с книгами и даже лесенке засечек роста на дверном косяке, ему льстило. Вдруг захотелось рассказать прошлое каждого уголка, каждой шероховатости и трещины, оправдать скол на столе детской шалостью, но Аки только жестом пригласил присесть, отгоняя от себя тягу откровенничать с едва ли знакомцем. — Значит, этот дом всегда принадлежал тебе? — Ангел закатал рукава, прижал ладони к теплым бокам кружки и, судя по предвкушающей мордашке, нестерпимо жаждал вылакать ее содержимое. — Моей семье. Из поколения в поколение. А я… В общем, мы, скорее, чужие друг другу… Ты ешь, ешь, не обращай на меня внимания. Получив разрешение, Ангел отринул скромность и вонзился в кусок пирога, слизывая выступивший джем. И, пока он наслаждался угощением, Аки — видом, удивительно домашней картиной, компанией, которую он нашел то ли из желания узнать Ангела поближе, то ли из страха остаться один на один с удушливым вечером. — Мне все было интересно, что это за пустующий дом по соседству, потому поспрашивал… Так что я тебя заочно знаю. И… о твоей потери тоже. — Ангел потер уголок губ салфеткой, не поднимая взгляд, добавил: — Прости. Но Аки только пожал плечами. — Я рад быть избавленным от объяснений. Ангел вел себя с ним так естественно, что временами опадавшая на них тишина не давила. И Аки нравилось, что они обошли все церемонности. — Мы с тобой немножко похожи. Только если ты убежал в город, то я, напротив, бежал от него. — Ангел покачивал ногой под столом, и почему-то глупо захотелось подстроить случайность: подвинуть собственную ногу, пересечь траектории и спровоцировать столкновение. — Вот как. Расскажи о себе. — Во мне нет ничего интересного, Аки. Неужели? Аки всматривался в карие глаза с желтоватым отблеском и размышлял, что ему все меньше хочется уезжать. И приручить родной дом, ставший чужим, кажется уже не таким пугающим.

─────

Если ностальгия не была к нему милой, то Ангел водил его по знакомым местам, как первооткрыватель. Так Аки узнал, что ему нравится смотреть сквозь листву старого дуба на солнце и собирать букеты из колосьев. И разве это не интересно в нем? То, как он снимал обувь, чтобы ощутить щекотку травы под ступнями, пожевывал сладкие цветы клевера и переступал живую дорожку муравьев, чтобы не навредить крохам. Внутренний мир Ангела был прост. Он не отличался сложными лабиринтами и не прятался за колючей проволокой. Бескрайний, как раскинувшиеся от горизонта до горизонта поля, что взращивали бесхитростные желания и незатейливые радости. Не было для него большего счастья, чем раскинуться на берегу озера подбитой пташкой и слушать шепот земли; не было жажды сильнее, чем вдоволь наесться, покопаться в саду и затеряться среди высоких деревьев, подпирающих небо. И Аки без злобы позавидовал, Аки взалкал жить так же непринужденно. Он всюду следовал за ним. Ложился под бок, прислушивался к почве, но, видно, был еще слишком невежественным, потому четко улавливал лишь дыхание Ангела, срывавшееся с приоткрытых губ, что нет-нет да изгибались в маленькой, скользящей по ним улыбке, точно ветер особо ласково коснулся щек. Шел босиком след в след, путая тепло пригретой травы с теплом, оставленным чужими шагами, чувствуя непривычное волнение им насладиться не через посредника. Пил родниковую воду с его ладоней, сложенных лодочкой, едва удерживая себя от того, чтобы, вобрав последнюю каплю, не уткнуться в них носом. Ведомый им погружался в прохладное озеро, оставив всю одежду кучей у его кромки, сжимал под водой тонкие пальцы и ощущал себя таким уязвимым, ибо прежде — увиденным. Увиденным такой неземной красотой, что, будучи и так некрасноречивым, Аки терял все слова — глядел только без стеснения пристально, потому что забывался в моменте, а Ангел не спешил журить и прятаться — склонял голову набок, изучал в ответ. Свет золотил водную гладь, высветлял участки кожи, будто подсказывая сделать акцент, задержаться взором. Аки щипком ловил рыжие локоны, которые липли к нему, когда Ангел подплывал ближе, кружил вокруг, пока не остановился за спиной, обняв за плечи и спросив: — Покатаешь меня?

─────

Ангел всегда казался ему эфемерным. Его бы в пупырчатую пленку, наклейку поверх «осторожно, хрупкое» и хранить под замком. Но забери у Ангела просторы неба и полей, облака, в которых он искал силуэты, теплое озеро, в которое плюхался с разбега, — он завянет. Наевшись ягод, Ангел растягивался, как ленивый кот, поперек его вытянутых ног; майка задиралась, обнажая полоску кожи, и Аки неуверенно касался талии, прощупывал арки ребер, будто искал швы. Ангел не возражал, изредка вяло жаловался, мол, щекотно, но не дергался и даже не открывал глаз. Это давало возможность чуть пристальнее вглядеться в мягкие черты, сочетавшие в себе что-то и от мужского, и от женского, и позволить себе фривольную мысль о губах, которым ягодный сок придал особый малиновый оттенок. Если он дотронется до них, испьет ли хотя бы каплю этой жизни, которую источал Ангел даже в своем празднолюбивом существовании?

───── ◉ ─────

Аки не спешит двигаться. Крепнущие лучи клинками рассекают воздух и стекают по стенам; он поднимает руку и кончиками пальцев расталкивает пылинки в дорожках света. Вновь чувствовать что-то, помимо первостепенных потребностей, похоже на перерождение, на восстание из горки пепла, которой ты был незаметно для всего мира. И Аки чувствует так много. Иногда от этого перехватывает дыхание, иногда ему требуется чуть больше времени, чтобы во всем разобраться, а иногда он подчиняется еще не полностью понятному языку, не думая. Как вчера… Вчера кажется ему ненастоящим — всего лишь морок от солнечного удара. Хотя день не был солнечным; Ангел прибежал к нему сквозь дождь, придерживая в подоле футболки омытые яблоки — спешил поделиться ранним урожаем. Белая футболка липла к плоским груди и животу, рот живо шевелился, что-то ему рассказывая, а Аки не слышал... Плоды попадали, раскатились в разные стороны, когда он втянул Ангела в дом, запрокинул его голову и впился губами, как оголодавший... Сердце вновь волнуется, когда Аки вспоминает все от самого первого дня, вспоминает, как Ангел подставлял личико под поцелуи, как очаровательно тянулся к нему, вставая на носочки… Ангел сонно шевелится, потягивается, растопырив конечности в разные стороны, и с охом соскальзывает с его груди. Почти растерянно он поднимает голову из облачка одеяла, путается в волосах и морщится так, будто только что изобрели утро и навязчивое солнце. Но прорезавшая межбровье морщинка быстро разглаживается, когда Ангел встречается со взглядом Аки, нежным и ждущим. И все вдруг кажется таким правильным, таким настоящим. Все по своим местам. Аки дома. — Доброе утро, Аки… — Доброе, Ангел.