Дима – педик

Сережа ненавидит педиков. Ненавидит за смазливые мордашки, манерные слова, обтягивающую одежду… Ненавидит за то, что один такой индивидум с бабской причёской и джинсами в обтяжку разрушил его семью. Ненавидит за то, что когда эта тварь уходила вместе с молчаливым, нервным отцом, умудрилась напоследок похлопать тогда ещё тринадцатилетнего Сережу по щеке да прощебетать совсем по-девчачьи: «Не расстраивайся, малыш, твой папа обязательно будет тебя навещать». «Надеюсь, не с тобой, отброс общества», - хмуро проговорил мальчик. Тогда отец впервые поднял на него руку. И это было ещё одним поводом ненавидеть педиков – один из них стал для отца дороже, чем он, Сережа, из-за какого-то пидора папа, столь любимый, столь родной, сделался чужим, холодно процедил: «Не прикасайся к нему», а потом ушел… Навсегда. Сережа ненавидит педиков. Дима Ицков, его однокурсник, – педик. И это причина ненавидеть Диму. Кажется, у них это взаимно. По крайней мере, Ицков вечно ёжится, опуская свои совершенно пидорские глаза, при встрече с Серёжей. Тот не против. Он очень даже за. Ему кажется, что, выливая тонны яда, сарказма и ехидства на этого скоромного, худощавого парня, он мстит отцу, мстит любовнику отца, мстит этим джинсам в облипку и дурацкой прическе, не смотря на то, что Дима не совсем такой. Он выглядит как обычный парень. Немного повёрнутый на шмоте, фриковатый, но обычный парень. У них во дворе таких пруд пруди. Но Дима - педик, значит мстить ещё разрешается. Сережа бросает сигарету на асфальт, стоит ему заприметить Ицкова. Тот в своём чёрном пальто (оно всё же, кажется Сереже совершенно пидорским) шагает по улице, пинает ногами, обутыми в вансы, мелкие камешки и покачивает головой в такт музыке – Дима вечно в наушниках. Вроде, он любит Мэнсона. В этом они похожи. Серёжа хмыкает, смотрит на тлеющий бычок, а потом шагает к юноше. Дима вздрагивает, узнав однокурсника, вытаскивает из ушей наушники и интересуется боязно: – Чего тебе? – Я… Мне… – Серёжа вдруг как-то совершенно не по-мужски теряется, смущается (и сам не знает, какого чёрта), смотрит на носки своих тяжелых кроссовок, лихорадочно пытаясь понять, почему он подошёл к сокурснику. Дима тихо хмыкает, склонив голову набок, а потом проходит мимо. Серёжа приходит в себя лишь через пару минут; вытаскивает из кармана телефон и, осознав, что пара начнётся через десять минут, спешит к дверям института, за которыми только что скрылся Дима. Он сверлит спину Димы, сидящего за первой партой, тяжёлым взглядом всю пару. Слушать препода совершенно не хочется, тот нудит о чём-то своём, сейчас далёком и глупом. Сережа совершенно точно ненавидит Диму. Не-на-ви-дит. Это слово отпечатано в сознании и полыхает красными буквами каждый раз, когда Дмитриев видит его. Дима – педик. Не совсем открытый, но убеждённый. Он с завидной регулярностью меняет парней (и Серёжа сам не понимает, почему так злится, замечая, как Дима уходит из универа с очередным смазливым мальчиком под ручку), каждый раз боязно смотря на других людей… В общем, олицетворяет собой всё то, что так раздражает Серёжу. Серёжа ненавидит чувство, которое испытывает, замечая, как белокурый второкурсник целует Диму в губы (Диме по душе блондины, и Серёжа отчего-то сердится), как темноволосый смущёно шепчет старшему что-то, при этом – Серёжа совершенно точно уверен! – мило улыбаясь. Дмитриеву кажется, что Дима подначивает его, сознательно доводит до крайностей, смеётся над ним. Серёжа ненавидит, когда над ним смеются. Ненавидит потому, что в детстве, не умея отвечать на колкость колкостью, становился объектом насмешек: из-за роста, из-за чересчур бледной кожи, из-за слишком агрессивного характера… Серёжа ненавидит себя за то, что так похож на грёбаного педика. И за то, что опять сверлит взглядом затылок Димы, а когда тот поворачивается, торопливо переводит взгляд на висящие на стене часы и отчаянно краснеет. Он снова стоит, прислонившись к стене универа, и выкуривает очередную сигарету. Серёжа не помнит, когда начал курить – кажется, как раз после ухода отца. Во всяком случае, легче всего обвинить и в этой пагубной привычке того пидора. Дмитриев тяжело вздыхает, вытаскивает телефон, смотрит на время – и раздражённо шипит. Где черти носят этого пидора? Для того, чтобы успокоиться, требуется несколько минут. Сережа тяжело выдыхает, кляня свою импульсивную натуру, нервно вжикает замком на кожаной куртке, то и дело снова и снова вытаскивая телефон, чтобы убедиться, что прошла пара минут. Дима, наконец, появляется. Что удивительно – один. И Сережа шагает к нему, безжалостно наступая обутыми в баленсиаги ногами на осенние листья; те трещат и рвутся, оставаясь на асфальте золотыми и красными пятнами. Сережа и сам понимает, что листья ему вообще не сдались, что он попросту волнуется, как первоклассник на первом занятии. Но поделать с собой ничего не может. Дима не выглядит удивлённым. Он хмыкает, выгибает плохо выщипанную бровь (Сереже думается, что это совершенно по-пидорски), а потом, как не странно, демонстративно смахивая с пальто несуществующие пылинки, нахально интересуется: – Что ещё? – Каково быть педиком? – Сережа даже не смеётся и не язвит. Ему правда интересно. Правда, о том, что такой вопрос выглядит слишком странным, студент не думает. Он смотрит на явно опешившего Ицкова, нервно выстукивает ногтями по корпусу телефона и кусает губы. Хочется крикнуть Диме, чтобы он, наконец, зашевелил извилинами и ответил, потому что у него, Сережи, время не резиновое, и времени этого не так уж много. Но почему-то Сережа молчит, только сжимает телефон в ладони так, словно бы намеревается сломать. Дима вдруг усмехается по-мальчишечьи, хватает Сережу за рукав и тянет куда-то. Заинтригованный юноша следует за сокурсником. Когда его толкают в тёмный переулок, и лопатки обжигает лёгкой болью близость стены, Сережа непонимающе смотрит на Диму, только в этот момент замечая, как тот высок – на добрую голову выше точно. Почему-то Сережа сердится, и он хочет оттолкнуть Ицкова, заявить, что тот, видимо, совершенно сбрендил, растерял все свои пидорские мозги… Сережа элементарно не успевает. Дима целует его, попутно заводя руки за голову и сжимая запястья так, что у Сережи ни шанса вырваться. Он мычит, мотает головой, пытаясь отстраниться, даже кусает Диму за губу – но тот и не думает останавливаться, одной рукой продолжая удерживать руки Сережи, другой с силой сжимает его подбородок, раздвигает языком губы юноши, углубляя поцелуй. Сереже не хочется отвечать. Ему хочется сломать Диме нос, а потом… Мысль обрывается, и Сережа стонет, когда Дима, с непонятно откуда взявшейся смелостью сжимает тонкими пальцами его член через ткань джинсов; его подбородок больше не фиксируют, и Сережа может в любой момент отстраниться. Но почему-то не делает этого. Когда Дима отстраняется от него, тяжело дышащего, напряжённого, находящегося в полнейшем душевном раздрае, Сережа поднимает злой взгляд на юношу и всё-таки исполняет своё маленькое желание. Удар выходит слабоватым, его последствие – красное пятно на щеке Димы. Дима фыркает, потирает щеку, а потом улыбается самодовольно:

– Ну, узнал, каково быть педиком? – Блять, – шепчет Сережа, прижимаясь затылком к холодной стене. Он комкает собственную куртку, то расстёгивая, то застёгивая замок, и повторяет, будто бы одного раза мало: – Блять. Блять. Блять, блять, блять… Дима смеётся по-детски, и, глядя на него, Сережа думает, что этот парень вовсе не выглядит на свои восемнадцать. Ицков ловит его взгляд, склоняет голову набок, снова улыбаясь, и Сережа морщится, переключая внимание на руки сокурсника. Они бледные, с черными неаккуратноподстриженными ногтями, пальцы тонкие, с раненными костяшками, по-паучьи длинные. Дима терпеливо ждёт, пока Сережа насмотрится, а тот не находит в себе сил поднять глаза, встретиться взглядом с парнем, который только что его… Он снова матерится, обречённо прижимая руку ко лбу, а потом вздыхает и трёт собственные губы, на которых, кажется, остался едва заметный привкус мяты – Дима постоянно жуёт «Орбит». Сережа всё же поднимает глаза, смотрит на Ицкова растерянно, а потом шепчет, готовый снова ударить сокурсника за то, что он, Сережа, говорит это: – Я, кажется… мне понравилось.