Свидание с судьбой. Реквием прошлого.

      Я знала, я чувствовала каждой клеточкой своего измученного тела, что этот день настанет. День, когда мой мир — мир избитых коленок, прокушенных губ и постоянного запаха спирта — рухнет, перевернется с ног на голову и оставит меня выжженной пустыней, готовой принять любое семя, будь то боль или надежда. Это было не просто начало. Это был старт. Начало моей борьбы за жизнь, за свой выбор, за своё искаженное, дикое счастье, за которое я готова была драться до последнего вздоха.       Каин. Само имя было выковано из стали и хитрости. Мой главарь, мой куратор. С его глазами, способными видеть сквозь ложь, и ухмылкой, скрывающей десятки ходов, он был воплощением опасности и абсолютного контроля. Он был легендой, шепотом в тёмных углах, о которой боялись даже подумать. Потому что его не могли ни поймать, ни опознать, ни предсказать. Малек был тенью, я — ее отражением, а Каин — кукловодом, дергающим за невидимые нити. Мы выполняли всё, что приказывали «сверху», без лишних вопросов, без сомнений. Мы были оружием, точным и беспощадным. И в этой безоговорочной покорности высшей воле, в этом отчуждении от привычных норм, я находила странное, дикое упоение. Это было не просто отсутствие страха — это было опьяняющее чувство власти над собственной судьбой, над чужими судьбами. В мире, где меня никто не хотел, здесь я была нужна, незаменима. И мне это чудовищно нравилось.       Родители. Не люди. Призраки, терзавшие друг друга и меня. Их существование было отравлено, и я была лишь побочным продуктом этой токсичной реакции. Пьяный угар отца, его дикие крики, а затем звенящая пустота после его ухода. И медленное, мучительное угасание матери, утопавшей в бутылке, превращавшей свою горечь в яд для всего, что её окружало. Она не била меня злобно — она била меня от бессилия, от ненависти к себе, и я, маленькая и слабая, была удобной мишенью для её сломленной души.       Малек. Он появился из ниоткуда, словно мираж, спасительный и неожиданный. Словно резкий, обжигающе-холодный снег летним утром — нечто невозможное, но такое реальное, что менялось все вокруг. Для меня он был скорее легендой, чем плотью и кровью. Старший брат, о существовании которого я знала лишь по редким, едва уловимым теням в рассказах соседей. Он жил где-то там, далеко и в своём мире, мире, который казался недостижимым и чужим. Пропасть между нами была глубже, чем годы — она была вырыта отчуждением, незнанием, годами забвения. Я не видела его никогда. Но при встрече поняла, что отражение внешности моего отца была в нем. — Вставай.       Этот голос. Резкий, как пощёчина, но в то же время невероятно твердый. Он до сих пор звучит в моей памяти, отпечатанный на подкорке. Я лежала на холодном, грязном полу, среди осколков разбитого стакана и липкой лужи, пахнущей кисло-сладкой отравой. После очередной бури, поднятой алкогольной яростью матери. Свежие, жгучие порезы на предплечье, сделанные не то ножом, не то разбитой бутылкой — я уже не помнила. Кровь тонкой струйкой стекала по виску, смешиваясь с грязью и слезами, которых я уже не чувствовала. Я была лишь частью интерьера этой умирающей квартиры, никто не заметит, если я просто исчезну. Никому не нужна, никому не интересна. Двенадцатилетняя девочка, уже познавшая все грани отчаяния, готовая отпустить этот мир, который так упорно отталкивал её. Мысли о небытии, о конце всего этого бесконечного кошмара, казались единственным выходом. Я видела тонкую нить, связывающую меня с жизнью, и была готова её перерезать.       Его ладонь была теплой и твердой, контрастируя с моей холодной, израненной кожей. Я с трудом подняла свою, обтянутую цыпками и рубцами, и вложила в его. Мой палец коснулся его указательного, и мир перестал качаться. И в тот миг, когда его пальцы крепко сжались вокруг моих, словно якорь, брошенный в бушующее море, я поняла. Я была не просто спасена — я была выбрана. Я была нужна. В его глазах, которые смотрели на меня без осуждения, но с какой-то древней, непрочитанной болью, я увидела своё отражение. Не жертвы, а начала чего-то нового. Это была не просто рука брата, это была рука, возвращающая меня к жизни, дарящая цель. И за эту цель я готова была драться.

***

      Он вырастил меня. Или, скорее, он перековал меня. Из обломков чужой ненависти он создал инструмент. Первые дни были погружением в ад, где Каин, словно алхимик, изучал каждую мою реакцию, каждую искорку гнева или страха. Каждый день — это были изнуряющие часы в подвале, который пах пылью, потом и металлом. Старая, побитая груша, подвешенная к потолку на ржавых цепях, принимала на себя всю мою злость, всю мою боль. Тяжелые гантели, холодный металл турников, раздирающий ладони до кровавых мозолей. Я ела — о, да, ела достаточно хорошо, спасибо, Каин, за калории, которые превращались в мышцы, в стальную оболочку для моей хрупкой души. Этот подвал. Это не просто место. Он отпечатался в моей памяти как нечто сакральное, как матка, где я была выношена заново. Я росла там, под суровым, но внимательным взглядом Малека и Каина, как маленький, гибкий росток, который скоро должен был стать могучим деревом, способным нести на себе важнейшие задачи всего культа.       Наша задача была простой, почти примитивной в своей сути, но от этого ещё более сложной в исполнении. Месть. Мы были охотниками, и нашей дичью был некий Романов. Человек, который не просто забрал — он вырвал с корнем всё, что было у Баала. Смерть его семьи, детей, жены, а потом и всё имущество, все воспоминания. Я видела Баала лишь однажды без масок. Один раз, и этого было более чем достаточно. Бледный, тощий, с безумным блеском в глазах, его длинные, крашеные в кроваво-красный цвет волосы свисали по плечам, а на лице играла сумасшедшая, жуткая улыбка. Он был сломан, безумен, но в его безумии таилась сила, которая заставляла нас следовать за ним. Он радовался моему появлению, как дитя новой игрушке. — Ребенок, взрощенный под нашим влиянием, станет кинжалом в сердце Бориса. Она невероятна, Малек. Эти глаза, полные осуждения и жажды крови…       Я не знала, как выглядела тогда. Не видела себя его глазами. Лишь отражение в мутном, заляпанном зеркале подвала — лицо, искаженное ненавистью, покрытое свежими синяками и старыми, белыми шрамами от бесконечных спаррингов с мужчинами, которые и не думали поддаваться. Возможно, Баал был прав. Возможно, в этих глазах действительно плескалась жажда крови. Но я боролась за свою жизнь, за возможность увидеть солнце без пелены боли и слез. Моё огромное, жгучее нежелание возвращаться в то прошлое, откуда меня вытащил Малек, подкрепляло каждый мой удар, каждый выпад, каждое жесткое, отточенное движение. Мне хотелось быть достойной его спасения, принести ему пользу, доказать, что его жертва была не напрасна. Моя благодарность была выкована из стали и воли.              Однажды, во время очередной тренировки, наш спарринг на кинжалах прервался. Малек остановился, выдохнул и похлопал меня по плечу. — Ты молодец, Лэйн. Продолжай.       Его голос был глухим, но в нем прозвучало одобрение. Он снял бинты, обнажая мозолистые, жилистые руки, и потянулся за грязной футболкой. Он тренировался, как и я, в коротких шортах, с голым торсом. На мне светился мой пыльный и мокрый от пота спортивный топ, обтягивающий уже окрепшие мышцы. — Брат. — Я помедлила, кидая старые, затупившиеся лезвия на пол. Их звон гулко разнесся по подвалу. — Расскажи, за что ты борешься?       Мой вопрос не просто застал его врасплох — Малек, казалось, вообще не ожидал услышать что-то подобное от меня, от той, которая так старательно отсекала все личные вопросы. — За справедливость. И за тебя.       Малек Синклер не был многословен. Его бесстрастное лицо, казалось, было высечено из камня, и светилось такой же отстраненностью, что и по сей день. Но тогда, молодое и без единой морщины, оно выражало намного лучше его чувство. Пустота. Та самая пустота, к которой я стремилась, чтобы никто не смог разгадать моих слабостей, моих скрытых страхов, моей жажды чего-то большего.       Я подошла ближе к брату, опустилась на страшно холодный пол подвала, где он уже приземлился, и обхватила колени руками. Мы были одни. Я всегда радовалась этим одиночным спаррингам с ним. Это было единственное время, когда мы были по-настоящему близки, когда он был только моим братом, а не командиром. — А за что ты будешь воевать, сестра? — Он повернулся ко мне, и его серые глаза блеснули интересом — редкая искра в его обычно сдержанном взгляде. Иногда я задавалась вопросом, почему мы так были похожи на наших подонков-предков, без единой примеси противоположного родителя. И почему во мне так отчетливо проступали его черты, его взгляд, когда как все воспоминания напоминали мою схожесть с матерью. — За тебя. И эту жизнь, которую ты мне дал. — Я коротко ответила ему, подобно прошлой фразе мужчины.       Он кивнул, а затем его взгляд стал серьезным, почти пророческим. — Эта жизнь лишь промежуток для тебя. Выполни то, что от тебя требуется, и уйди в один тихий день, чтобы не утонуть в крови. Иначе она поглотит тебя.       Тогда, в свои шестнадцать лет, я еще не понимала истинного смысла его слов. Мне казалось, он просто говорит о завершении миссии. Я грезила о первом убийстве наших врагов, о свершении справедливости. Я жаждала доказать свою преданность, свою силу. Мне казалось, что кровь — это лишь средство, путь к чистоте. Я не могла и представить, как сильно она может запятнать. И как глубоко может поглотить.

***

— Хранительница Грехов. Моя радость, иди ко мне.       Каин всегда произносил это, его голос был смесью иронии и чего-то похожего на извращенную нежность, когда я безупречно справлялась с порученной мне работой. Он сидел за столом, в полумраке подвала, его массивная фигура отбрасывала длинную тень. В руках он держал тяжелую кружку, из которой клубился тошнотворный, приторный аромат чего-то спиртного. Меня тянуло вырвать. Непереносимость алкоголя была не просто брезгливостью — она вплелась в меня на генетическом уровне, как отвращение к яду. Каждая капля этого запаха возвращала меня в тот грязный, пьяный мир, из которого Малек вытащил меня.       Я медленно, почти крадучись, приблизилась к нему, не поднимая взгляда выше его пояса, и опустилась на жесткий стул напротив. Мой взгляд скользнул по тарелке, которую он бесшумно подтолкнул ко мне: еще горячие, слипшиеся макароны и несколько жирных, странно пахнущих сосисок. Я надеялась. Надежда была последним, что оставалось. Надежда на то, что эта еда действительно утолит жгучий голод, а не просто забьет желудок очередной безвкусной массой.       Убивать было не так страшно, как казалось бы. Нет. Первый раз. Впервые это был наемник. Один из бесчисленных псов Бориса, крутящихся вокруг его кровавой империи. Мне было всего семнадцать, я была на задании вместе с Малеком и Каином — тогда еще ученица, но уже с жалом. Нас забросили в одно из зданий Романова, чтобы вытащить нужного человека — живую карту, способную указать на местоположение нашего главного врага. Малек и Каин ушли вперед, оставляя меня одну защищать вход, словно сторожевого пса.       Мужчина. Его фигура выросла из полутьмы коридора, нацеленный пистолет блеснул в свете аварийной лампы. Он был большим, крепким, его глаза сверкали холодной решимостью. В этот момент не было времени думать, анализировать. Либо я, либо он. Адреналин взметнулся в крови, как дикий зверь, выпущенный из клетки. Страх? Да, возможно. Но больше — инстинкт. Инстинкт выживания, который Малек и Каин так усердно в меня вкладывали. Мое тело двигалось быстрее мысли. Молниеносный рывок, кинжал, словно продолжение моей руки, вспыхнул в свете, и вот уже лезвие вонзается в горло. Глубоко, точно, без промедления. Я припечатала его к грязной плитке, чувствуя, как его тело судорожно дергается, а теплая, липкая кровь фонтаном выплескивается на пол, на мою одежду, на мои руки. Она была горячей, удивительно горячей, и оставляла темный, невысыхающий отпечаток. Забрав его огнестрел — новый трофей, еще одно подтверждение моей способности к выживанию — я свистнула, как учил Малек, и через мгновение мои напарники появились из тени. Без лишних слов мы ушли, оставляя за собой лишь труп и кровавое пятно. Несколько раз меня еще благодарили за спасенную операцию. Нас чуть не рассекретили, и славно, что в нашей поганой жизни меня не винили в той оплошности, которую, к счастью, устроила не я, а чья-то чужая невнимательность.       После этого мой путь стал более четким. Я ходила уже с Каином, когда Малека отправляли по самым грязным делам, туда, где требовались пытки, допросы, выбивание информации. Его методы были… Эффективны, но я предпочитала чистоту кинжала. А уже в свои двадцать два я была самостоятельным наемником. Уважаемым. Мне платили очень хорошо, и я заслужила уважение даже от самого Баала. Тот безумный старик, наш главный культист, появлялся в нашем убежище все реже, но его признание было для меня важнее золота. Потому что это было признание моей силы, моей ценности. Это означало, что я живу, что я дышу, что я Хранительница Грехов, способная выжить и победить в этом грязном, кровавом мире.

***

— Нужно проникнуть в дом Романова.       Слова слетели с его губ не как приказ, не как жесткое указание, а с едва уловимой, но пронзительной мольбой. В его серых глазах, обычно холодных и отстраненных, сквозила мольба, но в то же время — непреклонная вера в меня. Я видела, как страх, липкий и всепоглощающий, окутывал его разум, несмотря на его нерушимую стойкость. Это был страх не за себя, а за то, что могло быть потеряно. — Я не смогу, нет. Он защищен слишком хорошо, даже для меня. Я не увижу всех камер и ловушек. — Я твердила это себе, негромко, почти шепотом, и в каждом слове звучала истинная паника. Мой взгляд цеплялся за его лицо, ища хоть малейший признак сомнения, но его решимость была непроницаемой. В тот день мне нужно было не столько его согласие, сколько подтверждение моих собственных способностей, чтобы он развеял мою неуверенность.       Он обнял меня. Резко, порывисто, прижимая мою голову к своей груди — мягко и нежно, совершенно не похоже на Малека-воина. Его большая, теплая ладонь гладила мои угольно-черные волосы, успокаивая. Мы были скрыты от чужих глаз, и я была этому несказанно рада. Моя и его слабость, этот момент человечности, должен был остаться только между нами двумя. — Я знаю, маленькая… — Его голос был глухим, звучал где-то над моей головой. — Знаю, что ты справишься. Меня обнаружат и убьют на месте, тебя же не знает из псов никто. Твоя ловкость и осторожность отличается от мужской, и это нам на руку. — Он снова погладил меня, затем отстранился. Его серый туман глаз встретился с моими карими, и в них отразилось древнее знание. — После выполнения этого задания мы уйдем. Баалу нужно выиграть сейчас или умереть. — Малек, я… Мне страшно. — Мой голос прозвучал тихо, почти неразличимо. Страх сковал меня до невозможности, проникая в каждую клеточку тела. Мои пальцы впились в ткань его черной рубашки, судорожно сжимая ее. — Я обещаю тебе открыть последний выход из этого места, в котором ты больше никому не будешь прислуживать. Пожалуйста, дай мне ему отомстить с твоей помощью. — Его слова были вырезаны на камне, обещание свободы, выкупленное кровью.       И тогда я узнала. Узнала, ради чего он бился, что двигало его холодной решимостью. Его желание убить этого подонка, этого Бориса Романова, стереть его с лица земли. Пролить такую жгучую, горячую кровь, которую можно было бы испить словно самое желанное, самое выдержанное вино. Это была жажда мести, глубокая, как океан, и необратимая, как смерть.       Малек отстранился, его жесткие руки полностью облокотились на стол, поддерживая его. Он смотрел в холодное железо столешницы — растерянно и одновременно твердо, с той непоколебимой уверенностью, которая передавалась и мне. Моя собственная уверенность вмиг выросла, расправила крылья. Я хочу ему помочь. Я хочу отдать долг за всё, что он сделал для меня. Я хочу стать его щитом. — Ты единственная, кто осталась в моей жизни такой же дорогой и невинной.       Я знала. Я прекрасно понимала, что он говорил не о той невинности, которая давно была запятнана убийствами, запахом пороха и кровью. Брат видел во мне другое: стремление к лучшей жизни, непоколебимое доверие к его действиям и глубокое, молчаливое понимание его собственной боли. Я была той сестрой, за которую он сражался как за последний, хрупкий росток после сожжения всего леса. Не оружием, а защитой была ему. И в его словах сквозило глубокое уважение к моим способностям, к моей сути. — Агнесса была беременна. — Его голос стал глуше, почти шепотом, словно он рассказывал древнюю, священную историю. — Он нашел её, когда я работал в университете в Роткове. Она была замешана в делах Баала, как его полноправная дочь. И когда Агнесса забирала жизни нужных ему людей, он решил отомстить. Я не знал тогда, кто дал точные координаты, но после той ночи нашел его. Кассиель навсегда уснул после моих пыток. И мой путь начался. А после я узнал, что у меня появилась сестра, которую решили угробить наши родители.       И вот она, вся правда. Распутавшаяся нить, которая привела его ко мне. Кровь, месть, рождение меня заново из пепла чужой трагедии. Я была не просто сестрой. Я была продолжением его борьбы, его живым наследием. И теперь я это знала.       Моя сестра. Жена брата. Убита. Вместе с неродившимся племянником, чье существование я только что узнала. Эти слова, эти факты обрушились на меня, словно лавина, меняя мир вокруг. То, что было просто миссией, теперь стало моим делом. Это стало моим оплотом, моим священным обязательством к отмщению. Внутри меня что-то щелкнуло, переключая тумблер с «инструмента» на «мстителя». Я оскалилась, глядя на брата, на его измученное лицо, но в то же время постаралась выдать самое железное, самое нерушимое обещание, в которое только можно поверить. — Я сделаю всё. — Слова вылетели с моих губ твердо, жестко, именно так, как я и надеялась. Без дрожи, без сомнения. И Малек медленно поднял свое лицо. В его глазах смешались усталость, давно подавленный страх и жгучая, почти осязаемая жажда мести. Он верил мне. И в этот момент я верила ему. — Анна, его жена, в доме. Её можешь не трогать, она вообще не причастна к нам и не дорога Борису. Не попадайся ей на глаза, чтобы ненароком не разболтала ему. — Он говорил это с той же механической точностью, с которой отдавал приказы, но затем его рука поднялась и смахнула оставшуюся слезу — единственную, которая скатилась по его правой щеке, прочерчивая мокрую дорожку по пыльному лицу. Это было так… по-человечески, так неуместно в этом мире боли и мести, что я почти не дышала. Затем он полез в карман своей рубашки, достал сложенную в несколько раз бумажку. — Достань эти документы. Если понадобится, придется несколько раз выйти на вылазки ради достижения цели.       Я кивнула ему. Меня поразила не только его история, но и то, как глубоко он скрывал свою боль все эти годы, как много он прошел. Забрав координаты и нужные надписи из его рук, ощущая тепло его кожи сквозь бумагу, я направилась к выходу, к подвальным дверям, которые вели на поверхность. Но уверенный, низкий голос Малека остановил меня прямо у порога. — Я благодарен тебе и вытяну нас из этой игры.       Его слова эхом отозвались в холодном подвале, обещая не только месть, но и свободу. Свободу от Каина, от Баала, от этой вечной гонки, от проклятой жизни вне закона. Это было обещание новой жизни, той, о которой я грезила, даже не зная ее названия. Я знала, что вернусь. Вернусь не просто победителем, но и спасителем — его спасителем.

***

      Пробравшись в роскошный особняк, словно тень, ускользающая от света, я замерла в тишине. Обычная процедура: проверить всё снаряжение, что покоилось на моем военном жилете. Каин, который ждал меня за кварталом в своей потрепанной машине, всегда заботился о таких деталях. Пистолет, несколько взломщиков, три кинжала — два на ремне брюк, один спрятанный в высоких сапогах, идеально облегающих ногу. Моя одежда — темный, облегающий костюм из эластичной ткани — сидела как вторая кожа, позволяя двигаться бесшумно и свободно. Я была невероятно благодарна за это: могла прекрасно владеть своим телом, не отвлекаясь на запасы смертельного арсенала.       Обследовав огромный, помпезный зал, затем кухню, я невольно удивлялась стремлению Романова жить как настоящий аристократ. Золото, бархат, мрамор — всё дышало избыточной, почти гротескной роскошью. Охрана была, но я обошла ее тихо, словно призрак. Однако меня удивила не столько роскошь, сколько какая-то навязчивая пустота, и этот старинный, чуждый моему вкусу антиквариат. К черту! Какая разница, как он живет, если скоро он не будет жить вообще?       Поднявшись на второй этаж, я заметила приоткрытую дверь в небольшую каморку, не иначе как назвать эту комнату. Краем глаза я увидела кровать, на которой покоилась пожилая женщина. Видимо, экономка. Заходить туда не было смысла, эта женщина вряд ли была в курсе дел своего господина. Она была лишь тенью в этом огромном доме.       Коридор. Он был длинным, слишком длинным, и пах старыми вещами, пылью и чем-то, что казалось запахом ушедшей эпохи. Словно я проходила по Зимнему дворцу, где каждый предмет хранил свою собственную, тяжелую историю. Роскошный, огромный, но предназначенный лишь для одного человека — Бориса. В этом блеске не было видно теплой женской руки, никакой домашней суеты, никакой жизни. А ведь его жена, по наводкам, была чуть старше меня. Не поверю, что ей было бы неинтересно провести здесь хотя бы легкую модернизацию, придать дому хоть немного живого дыхания.       Распахнув следующую дверь — самую шикарную на этаже, украшенную резьбой и позолотой — я медленно прошлась на корточках по толстому ковру. Мои сапоги бесшумно скользили по нему. Я благодарила всех святейших, кого только могла вспомнить, за нескрипучие половицы, за каждый атом пыли, поглощающий звук. И сразу же, в этой огромной спальне, мой взгляд упал на огромную кровать, где шевелилось одеяло. Моё сердце замерло, сжалось до размеров горошины, и в то же время стало невыносимо жарко от волнения. Маска, которую пришлось натянуть на лицо, чтобы скрыть свою личность, стремилась намокнуть от пота.       Я спряталась за массивным шкафом из красного дерева, где меня ни за что не нашли бы без целенаправленных поисков. Перевела дыхание. Мои мысли затерялись где-то, но точно не были сосредоточены на задании. Что-то было не так.       Романова не было дома. Одиночная фигура, укрытая большим одеялом, рыдала в подушку. Тихо, с надрывной жалостью к себе, с таким отчаянием, что оно просачивалось сквозь ткань и наполняло комнату. Жена.       Её длинные волосы, тёмно-русого цвета, разметались вокруг неё по подушке, подсвеченные лунным светом, проникающим сквозь тяжелые шторы. Я осторожно выглянула из своего укрытия и заметила тонкие очки на тумбочке рядом с кроватью. Плохо видит? Это шанс. Шанс, что она действительно не заметит меня. И с решимостью, которую я попыталась собрать в кулак, вскинула её, я потихоньку двинулась к приоткрытому ящику прикроватной тумбы.       Слёзы и рыдания были такими громкими, что заглушали мои шаги, заглушали стук моего сердца. Это было на руку. Я смогла бесшумно залезть в большую тумбу и, в ее глубине, нащупать холодный металл сейфа. Черт возьми, сейф. В комнате, где сейчас не спала хозяйка дома. Я влипла.       Обернувшись на кровать, потому что стоны плача начали угасать, я увидела девушку, которая, словно по наитию, привстала с постели. Она стала вытирать своё лицо от слёз, проводя ладонями по щекам. Я была права — меня не заметили в темноте. Зато её лицо, её личико, теперь отлично осветилось лунным светом.              Она была… невероятная. Густые волосы, тяжелой волной падающие на плечи, пытались помешать мне увидеть полную картину, но глаза… Глаза светились отчаянным льдом. Голубые. До изумления голубые, способные пронзить насквозь. Я была заворожена этой неожиданной красотой и оттого сковалась, застыла в одной позе, разглядывая жену моего врага. Это было так неправильно, так чуждо всей моей деятельности. Почему я почувствовала в себе предателя? Почему в моей душе, выкованной из стали и мести, вдруг проснулась жалость к врагам?       Откуда это чувство появилось? Я не верю в любовь с первого взгляда. Я не влюбилась. Но мне было до чертиков интересно узнать причину ее слез. — Да пошел ты! Сука! — Вскрикнула девушка, и её голос был полон такой ярости, такой отчаянной злости, что я вздрогнула. Она сразу же рухнула на простыни, но уже без слёз, а с пылающей злобой на лице. Я удивилась. Удивилась её зрению, которое, возможно, было не так плохо, как я подумала, и ее способности сосредоточиться на своих мыслях, игнорируя окружающий мир, но всё это заглушалось усталостью.       Мне пришлось долго стоять, застыв в этой неестественной позе за шкафом, прежде чем я услышала тихое, мерное сопение, доносящееся со стороны кровати. Сон. Её сон. Я обрадовалась ему так, словно он был моим собственным, словно я сама наконец-то обрела покой. Она была безнадежна в своей слабости, в своей беззащитности, и это, как ни странно, было мне на руку. Наконец-то она уснула.       Я, со всей осторожностью, с бесшумностью, выработанной годами тренировок, смогла открыть сейф с помощью своего взломщика. Щелчок, почти неслышный, но такой громкий в тишине комнаты, ознаменовал мой успех. Я достала нужные документы. Это то, за чем я пришла. Это был реальный шанс отдать должное Малеку, исполнить его месть, вырвать остатки жизни из Бориса.       Моё время поджимало. Каждая секунда была на счету, нужно было немедленно уйти, исчезнуть, раствориться в ночи. Но я не смогла. И это, наверное, сделало меня самой счастливой в моей будущей, тогда еще невообразимой жизни. Я приблизилась к врагу.       Наклонившись над кроватью, я чувствовала, как мой мозг включил сирену, которая кричала мне о тупости, о безумии этого поступка. Я никогда не отходила от планов на задание, выполняла всё точечно, с хирургической точностью. Но сейчас что-то во мне сломалось. Что-то дало сбой. Мне хотелось увидеть её. Рассмотреть каждый дюйм той, что плакала не так давно и теперь видела сны.       Приоткрытый рот, слегка припухший от слёз. Длинные, темные ресницы, отбрасывающие тень на щеки. Прекрасные, густые брови, изогнутые в легкой печали даже во сне. В этот момент, странным образом, я немного позавидовала выбору Бориса. И стоило бы сейчас уйти. Закрыть эту дверь, раствориться в темноте особняка и уже вернуться к Каину с добычей. С головой Романова. Прежде показать её своему дорогому брату, а после и ей — этой спящей красавице. Я не знала причины этого дикого, непонятного желания, но чувствовала всеми фибрами души, что она хотела бы этого. Возможно, где-то там, на невидимых тесемках ее подсознания.       И я прикоснулась к ней. Совсем короткое, почти невесомое, но такое нежное прикосновение к ее гладкой, теплой щеке. Прикосновение, которое она никогда не заметит, не сможет вспомнить, когда проснется. Мои грубые, огрубевшие от тренировок ладони не заслуживали этого чувства, этого момента чистой, ничем не замутненной нежности. Но оно появилось. Маленькое, зарождающееся желание помочь ей. Словно рыцарь, чертов рыцарь в блестящих доспехах, залитых кровью многих людей, пришедший спасти принцессу.       Этот день я запомню навсегда. Моё знакомство. Моё негласное, невольное знакомство с той, которая влюбила меня своими слезами и беспомощностью. Чувствовала себя последним мазохистом, ведь поймать меня могли прямо сейчас. Любой шорох, любой скрип — и вся миссия пошла бы ко дну, а я — вслед за ней. Но она. Она заслуживает всех цветов этого мира. Всех лучей солнца. Я чувствовала это. Не знаю откуда, но эта нежность к ней не сравнима ни с одним чувством, которое я испытывала за всю свою жизнь. Она была новой. Неожиданной. И опасной.       Отойдя к выходу из спальни, я снова застыла. Положив руку на дверной проём, я посмотрела на неё. Почувствовала необходимость помочь и ей. Но это неправильно, я не могла и не имела право на решения в её жизни. Не имела право и на участие в ней. Но с моих губ слетело то, что я не смогла сконтролировать. То, что будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. — Анна….

***

      Я бежала прочь. С каждым судорожным вдохом, с каждым отчаянным ударом сердца я ненавидела всё то, что заварила впервые в жизни. Хотелось биться головой об каждую стену, которую повстречаю по дороге. Эта ярость была направлена не на мир, а на себя, на свою наивность. Но мне нужно было бежать. Раствориться в этом огромном, безразличном городе, чтобы мои ноги несли меня прочь от кровавого фиаско.       Мы попались ему. Не поняли, что хитрый Романов провел нас, как неопытных щенков. Каин старался изо всех сил, его глаза горели лихорадочным блеском, когда он пытался достать нужные данные о местонахождении Бориса в ту холодную зиму. Малек предупреждал. Его голос был низким и осторожным: не стоит сейчас торопиться, нет всех нужных бумаг для его разоблачения. Нам нужно было достать те пароли и замки от всех сбережений, его цифровые ключи к империи. Но даже благодаря моим удачным, почти акробатическим вылазкам в особняк после того дня мы не имели всех нужных нам данных. Романов был слишком умен.       И вот снова. Оказавшись в ту ночь в особняке, я была не одна. Рядом Каин. И сам Баал, скрывшийся под маской, его глаза сверкали в полумраке. Я видела в нём жгучую страсть к убийству главного врага, но сейчас не узнавала его — эта решимость подавила чувство самосохранения, превратила его в слепой инструмент. Отмщение за дочь перекрыло ему глаза, сделало его уязвимым. И он поплатился за всё.       Борис. Он не знал о Баале. Не знал обо мне. Не знал о Малеке. Но он хорошо знал Каина. Они специально это сделали — создали видимость вражды, давний конфликт, задолго до моего появления в этом «культе», как они всегда это называли. Мы молились на Баала как на божество, как на мстителя, но понимали, что и он нам благодарен, что защитит нас, своих преданных. Вот только сейчас всё поменялось…       Борис находился в зале. А мы, не заметив его достаточно внушительной, рослой фигуры, крались по коридорам, в поисках недостающих документов. И тут — выстрелы. Резкие, оглушающие. Попавшие прямиком в Каина и Баала. Операция пошла коту под хвост, а я… Я потеряла своих соратников. И если бы не мои быстрые и ловкие ноги, отточенные годами тренировок, я бы лежала вместе с ними, пронзенная свинцом.       После того дня, прибежав в наше укрытие в подвал, задыхаясь от бега и страха, я всё рассказала Малеку. Его удар по стене. Громкие, отчаянные крики от безысходности. Они напугали меня так, что я съежилась, спряталась в ворохе старых матов, плача от потери. Да, странно их так называть — соратники, наемники. Но с ними я никогда не чувствовала себя лишней. В их глазах не было ненависти и злобы на меня, а лишь уважение. Мы были странной семьей. Но семьей.       Малек быстро разогнал весь культ. То, что было нашим миром, рухнуло. А мы убежали на год. В далекий Ротков, город, где когда-то была его жизнь до трагедии. Всё это время я млела от печали и тоски по прошлому, по тому, что мы потеряли. И только под конец, когда силы окончательно покинули меня, мой брат снова поднял меня. Так же, как когда-то, подростком, в той грязной квартире. Поднял и приказал жить своей жизнью. А я и не знала, каково это. Мы отошли от войны, от мести, но совершенно не знали, каково это — нормальная жизнь.       Я пропиталась спокойствием за десять месяцев. Медленно, по крупицам, я смогла восстановить свою человечность. После убийств, после жизни на острие ножа, смотреть на людей, которые вызывали агрессию, и не пытаться их прикончить, было тяжело. Требовалась постоянная внутренняя борьба. Но я справилась. И тогда Малек сказал, что нужно попытаться пристраститься к адекватности, пойти учиться куда-либо. У него было образование преподавателя, а у меня — способности к гуманитарным наукам. Мне нравилось читать, писать, погружаться в миры, не пропитанные кровью. И мы снова вернулись в тот город. Чтобы поступить в университет на учебу. Чтобы я могла начать работать. Вот только я не ожидала, что Борис Романов, наш враг, также был преподавателем. И именно в том университете.       Зачем вернулись? Там, в этом городе, была жизнь. Не его прошлое, а возможность будущего. Он не знал нас в лицо, мы имели связи с нормальными людьми, могли раствориться в толпе. Я сдала экзамены. Старалась изо всех сил забыть о тех улицах, где когда-то убегала от смерти, от себя прежней. К слову, получалось. Или мне так казалось.

***

      Воздух в аудитории был густым и тяжелым, пропитанным пылью старых книг и запахом дешевого кофе. Для обычного студента это был бы просто скучный день, но для меня… Для меня это был ад, обернутый в обертку нормальности. Борис. Сам факт его существования здесь, на этой кафедре, с его манерной улыбкой и привычкой цепляться за каждую неверно поставленную запятую в чужих конспектах, был сюрреалистичным издевательством. Мне было не просто странно, мне было тошно видеть его в этой стезе. Его голос, некогда звучавший как приговор, теперь нараспев рассказывал о средневековых войнах. Каждое его слово, каждый жест отзывались эхом в самых темных уголках моей памяти, раздирая швы, которыми я пыталась заштопать свое прошлое.       Воспоминания пожирали меня, словно голодные звери, грызя изнутри, пока я силилась сосредоточиться на лекции. Строчки учебника расплывались перед глазами, превращаясь в кровавые пятна, а лицо Бориса, склонившегося над чьей-то тетрадью, накладывалось на образы Каина и Баала, их смех, их боль, их смерть. Он кружил рядом, такой живой, такой неподозревающий, и это невежество было самым оскорбительным. Неужели он не чувствует запаха крови, который, казалось, витал вокруг меня, исходя от меня самой? Неужели не видит хищника, затаившегося в облике студентки? Мне становилось физически плохо — желчь подкатывала к горлу, виски начинало сдавливать тупой болью, каждый нерв звенел от напряжения. Но я могла контролировать себя. Могла держать лицо, будто вырезанное из камня, и взгляд, пустой, как бездонная пропасть. Так меня учили. Так я выжила.       Но под этой мертвой маской горела маленькая, застывшая искра. Не огонек, а, скорее, обугленный уголек, который отказывался угаснуть. Это была месть. За Каина, моего наставника, моего палача и спасителя. За Баала, чьи уроки боли сформировали меня. За всё, что они потеряли из-за таких, как Романов. Эта искра не сгорала. Она ждала своего часа, медленно тлея, пока я делала вид, что изучаю историю. — Вы же знаете, что вам предстоит сдавать экзамены. Вам повезло, что веду у вас я историю, а не профессор Брок. Он устроил бы такой расспрос, что половина из группы вылетела в первую сессию. — Голос Бориса, странно, непривычно радостный, разлился по аудитории, и внутри меня всё сжалось в приступе тошноты. Он улыбался, оскалившись в этой своей новой, добродушной манере, и это было отвратительно. Кто-то из студентов, наивные, трепетные существа, встрепенулся. — А кто это? — Девушка с короткими, аккуратными волосами подняла руку, её глаза выражали искренний, чуть испуганный интерес. Как же ей повезло жить в мире, где ее самые большие страхи — это строгий профессор. — О, это мой прекрасный коллега с биотехнологий. Он ужасно чуткий преподаватель. Впрочем, моя жена вскоре тоже станет преподавателем и возможно у них появится глоток свежего воздуха.       Его слова ударили меня как обухом по голове. С улыбкой на лице Борис прошел к своей кафедре, раскладывая бумаги, а мир вокруг меня сузился до одного-единственного, обжигающего воспоминания. Моя первая вылазка в его особняк. Запах роскоши, смешанный с запахом страха. Холодный металл в руке. И заплаканная девушка, в чьих глазах я увидела нечто… родное? Что-то, что заставило меня промедлить, что-то, что запало мне в душу, став незваным, опасным гостем. Эта девушка… здесь? Его жена? Вселенная, похоже, любила играть в свои жестокие игры, сплетая немыслимые узлы. — Лэйн, останься сегодня после пар, нам нужно обсудить проект.       Его голос вырвал меня из липкой паутины прошлого. Из глубины души поднялось дикое, животное раздражение. Моя верхняя губа непроизвольно дернулась, приоткрыв кончик зуба, но я успела взять себя в руки. Лишь кивнула ему, не поднимая глаз, уткнувшись в тетрадь, пряча за этой обычной позой ураган, бушующий внутри.       Борис. Он стал стареть слишком быстро. Седой висок, тонкие морщинки в уголках глаз, усталость, которую он пытался скрыть за своейновой, фальшивой бодростью. Некогда свежий, хищный, кровожадный до своих активов, до чужих жизней, он теперь походил на доброго старика, страстно, до дрожи обожающего историю. И от этой перемены меня перекосило. Недоверие, отвращение, какой-то странный, тошнотворный когнитивный диссонанс. Какая из его личин была настоящей? Или они обе были просто масками? Интересно, как Малек смотрит на него сейчас? Что он думает, видя этого «нового» Романова? После всего, что произошло тогда, в ту зимнюю ночь, когда мы оба стояли на краю пропасти.       С Малеком мы перестали контактировать. Он дал мне старт для новой жизни, открыл дверь в этот, как он называл, «мир живых», но оставил меня пересекать порог в одиночестве. Лишь изредка его тень скользила по моему полю зрения — короткое сообщение, анонимный звонок, спрашивающий о самочувствии и моих делах. Без лишних слов, без поучений. Мы не были в ссоре, нет. Мы просто дали друг другу право прожить оставшуюся жизнь так, как хотим сами. И мне нравилось, что не было теперь даже малейшего контроля за моими шагами. Ни Каина, ни Малека. Никто не направлял мою руку, не шептал приказы в ухо. Теперь я была сама по себе. Взрослый и независимый человек. И это всё, что мне было нужно.       Оставшись после пары, как и просил Борис, я сидела одна в аудитории, застыв в кресле. Тишина давила, и каждый шорох его бумаг, каждый его вздох был для меня как гром. Мы решали над проектом. Точнее, он что-то рассказывал, а я лишь делала вид, что слушаю, обдумывая стратегию. Он крутился вокруг меня, его запах, смесь одеколона и старой бумаги, проникал под кожу. И наконец-то присел рядом, перекинув руку к дальнему от него моему плечу. Его прикосновение было легким, дружеским, но для меня это было вторжение. Каждый нерв кричал «опасность», а мышцы напряглись, готовые к рывку. — Всё так, ты делаешь правильно. Но что-то ты в последнее время без должного настроя ходишь ко мне. Стряслось чего? — Спросил Романов, его голос был на удивление искренним, наполненным какой-то отеческой заботой. О, какой же он наивный! Какой жалкий, слепой дурак. Я же могу тебя прямо сейчас убить за все твои проделки, за те тени, что преследуют меня, за тех, кого ты забрал. Я вижу твоё уязвимое горло, твой расслабленный живот, твои медленные руки. Достаточно одного движения. Ты никто в моей жизни, Борис Романов, ты лишь мишень. Ты всё то, что я хочу уничтожить. Но я не двинулась. Пока нет. — Ничего. Но… Мне стало интересно узнать про вашу жену. Вы довольно часто о ней говорите. — Мой голос прозвучал почти шепотом, намеренно тихим, чтобы скрыть дрожь, чтобы казаться невинно заинтересованной. Я не отрывала глаз от проекта, сосредоточенно изучая несуществующие детали на странице, пока каждое слово выходило из меня, выверенное и холодное. Мне нужно было знать. Про неё. Про ту, кто стала связующим звеном между моим прошлым и тем, что должно было стать моим будущим. — Спрашивай! Она у меня умничка и я горжусь ею. — Его голос звучал так искренне, так по-настоящему гордо, что это снова стало ударом. Каким образом этот человек мог быть одновременно монстром и таким… обычным? Это не укладывалось в моей картине мира, созданной на крови и предательстве. И это усложняло всё до невыносимости.       Воздух в аудитории сгустился вокруг нас, стал осязаемым, почти удушающим. Я уже не слышала отголоски прежнего урока, только его дыхание, его легкое движение, его мерзкое, фальшивое присутствие. — Кто она? — Мой голос был таким же тихим, как шорох падающего снега, едва слышным, но каждое слово внутри меня звенело сталью. Я посмотрела на него, впервые за вечер позволяя себе поймать его взгляд, и это была чистая, незамутненная сталь. Мой интерес был не просто живым — он был жизненно важным, словно кислород, словно шанс. Я хотела узнать о ней всё, что только можно. Каждую деталь, каждое слово, каждую крупицу информации, которая могла бы пролить свет на эту неожиданную нить, связывающую меня, его и ту заплаканную девушку из моего кошмарного прошлого. Раз судьба, эта жестокая шутница, дала мне шанс прожить нормальную жизнь — жизнь без крови на руках, без вечного страха за спиной — я должна была ею воспользоваться. И это не было местью ему, нет. Это было чем-то иным, куда более сложным, куда более личным. Я просто хотела видеть. Хотела увидеть это мельчайшее искажение на его лице, когда он осознает мой совсем неподдельный, настоящий интерес к его жене. Не к его деньгам, не к его влиянию, не к его власти. А к ней. К его женщине. Хотела понять, как он отреагирует на эту невидимую связь, что протянулась от меня к ней. — О, моя жена работает над экспериментами и обладает невероятным талантом в своей области. Её страсть к новому… Ох, я люблю эту живность. — Довольно промурчал мужчина, его улыбка была такой же липкой, как мед, и такой же фальшивой, как его новая личность.       «Живность»? Он говорит о ней, как о домашнем питомце, как о ценной вещице, которая его развлекает. Мне было отвратительно слышать это, отвратительно видеть, как он превозносит её, не понимая, что его слова лишь подчеркивают его собственное владение. Моя рука сжалась в кулак под столом. — И как ваши… Отношения? Ну, знаете, работать в одном месте женатой паре — опыт не из легких. — Я произнесла это нарочито глупо, растягивая слова, изображая наивную студентку, которая просто неловко интересуется жизнью преподавателя. Но за этой маской глупости скрывался острый, холодный расчет. Я знала, что рабочие отношения часто становятся кладбищем для личных. Я хотела выбить его из равновесия, заставить его показать трещину в его тщательно выстроенном фасаде.       Он как-то странно посмотрел на меня. Прищурил глаза, и я уловила в этом прищуре что-то хищное, что-то от прежнего Бориса, который мог одним взглядом оценить степень угрозы. Его тело напряглось — еле заметный микрожест, который обычный человек не заметил бы, но для меня он кричал: он что-то скрывает. Словно я знаю о нём что-то тайное. И я знаю. Я знаю о нём так много, что могла бы раздавить его одной фразой. И по его реакции, по этому мгновенному напряжению, я могла предположить, что их отношения уже давно нельзя назвать адекватными. «Меня это волновало» — нет, не волновало. Это цепляло. Это было частью моей собственной, необъяснимой связи с ней, с той заплаканной девушкой. Если она несчастна с ним, это открывает совсем другие двери, которые раньше казались наглухо запертыми. — Наши отношения, Лэйн, давно сошли на нет… Угасло всё, понимаешь? Мы никак не можем забеременеть и это гложет нас. Но я уверен, что придёт тот день, когда всё изменится. — Борис разглядывал меня, его взгляд скользил по моему лицу, словно ища утешения, или, что ещё хуже, какой-то странной исповеди.       Сошли на нет. Эта фраза пронзила меня странным, острым уколом. Не радости, не злорадства. Скорее, подтверждения. Подтверждения того, что этот человек разрушает всё, к чему прикасается. И его уверенность, его слепая вера в звучала как очередное самооправдание. Я лишь кивнула ему, безразлично, словно его исповедь была лишь частью лекции, и продолжила работу над проектом, стараясь не выдать, как сильно эта информация изменила мой внутренний ландшафт.       Наконец, работа была закончена. Каждый нерв моего тела пел от предвкушения свободы. Мы собирались вместе. Я вынужденно, со скрежетом зубов поблагодарила его за содействие, уже собираясь уходить, чтобы наконец-то вырваться из его удушающего поля. Но он остановил меня. Его рука, такая мягкая, такая… чужая, схватила мою.       Прикосновение было легким, но для меня оно было как удар электрическим током. Меня пронзил ледяной ужас, смешанный с чистой, животной яростью. Это было вторжение. Нарушение моих границ. Грязная лапа, прикоснувшаяся к тому, что я так тщательно оберегала.       Я сразу же, инстинктивно, отпихнула её, словно прикоснулась к раскаленному металлу, а мой взгляд, безжалостный и хищный, впился в его лицо. Если бы не годы тренировок, если бы не железная хватка самообладания, которая была моей единственной защитой в мире насилия, я бы сдала всё своё прошлое перед ним. Всё, что я тщательно скрывала. Мои зубы сжались. — Что вы делаете?! — Я прорычала, и в этом рычании было столько первобытной злобы, столько угрозы, что воздух вокруг нас задрожал. — Прости, я просто… Ты залезла мне в душу и я хотел пригласить тебя в ресторан. Поболтать о многом, что могло бы нас сблизить. Ты этого не хочешь? — Он спросил это так глупо! Так наивно, так безнадежно глупо, что меня прорвало. Я поражалась этой его слепоте, этому его новому, обманчивому обличью. Я не сдержала короткий, горький смешок, который вырвался из глубины груди, больше похожий на хрип. Потерла руку, где только что было его прикосновение, пытаясь стереть эту мерзкую грязь, этот отпечаток. — Нет, вы мне неинтересны. И не заходите за рамки положенного, иначе жена не будет рада своему мужу. — Я процедила эти слова сквозь стиснутые зубы, каждое из них было как удар кнута, холодное, расчетливое предупреждение. Я вложила в них весь свой скрытый смысл, всю свою неозвученную угрозу, всю свою невидимую власть. Он должен был понять. Понять, что я не просто студентка. Что я знаю о нём больше, чем он думает. И что его жена — это не просто козырь в моей игре мести, а что-то, что я, возможно, буду защищать. И благо, Борис понял это. Его лицо побледнело, он отошёл, как от удара, и я смогла уйти, оставляя за собой шлейф невысказанных угроз и обещаний, которые пока ещё тлели под тонкой коркой новой, «нормальной» жизни.

***

      Мы познакомились слишком… непонятно. Это было так абсурдно, так противоречиво, что до сих пор отзывалось странной судорогой в груди. Я не собиралась вдалбливать в неё ту чертову дверь тогда, в лекционном зале. Я совсем не хотела причинять ей боль, не хотела видеть её испуганное лицо, искаженное слезами. Моя миссия была другой, моя цель была конкретной и безжалостной.       Но та ночь, этот мимолетный взгляд на заплаканные глаза, на хрупкую фигуру, дрожащую от страха… Она застряла в моей голове как осколок, врастающий в плоть, кружила там не один год, не давая покоя. И теперь, увидев её здесь, живую, настоящую, перед собой, вся моя вина за содеянное вдруг отступила на второй план. Ее присутствие, ее реальность, ее близость — это было как яркая вспышка света, перекрывшая все тени. Радость? Нет, это было что-то более глубокое, более хищное и одновременно более нежное — захваченность.       После того инцидента с Борисом в аудитории, когда его липкая рука потянулась ко мне, я поняла, что оставаться там было немыслимо. Мне было дико, физически неприятно учиться рядом с ним, чувствовать его присутствие, видеть его фальшивую улыбку. Это было как яд, медленно проникающий под кожу, угрожающий разрушить тщательно выстроенную стену моей новой жизни. А уж где работать и кем — меня, откровенно говоря, не особо волновало. Деньги? Они всегда были, всегда находились. Я знала, как их получить. Но желание узнать эту девушку — Анну — это желание было намного сильнее любой жажды зеленых купюр, любого материального блага. Оно было первобытным, необъяснимым, как инстинкт. Мои приоритеты сместились, и это пугало и восхищало одновременно.       Малек, конечно, был в шоке. Это был первый раз, когда я сама написала ему, чтобы сообщить о своем переводе. Обычно я просто исчезала, или он появлялся сам, как призрак. Его звонок был полон недоверия, граничащего с яростью. «Что произошло?» — спросил он, и в его голосе звенела сталь. И я рассказала ему. Рассказала о Борисе, о его приглашении, о своем ответе, о той странной, необъяснимой связи с его женой. Рассказала так, как могла бы рассказать только ему — без прикрас, но и без лишних эмоций, будто пересказывала чужую историю.       Малек был вне себя. От ошеломляющей истории, от осознания того, что я была под угрозой. Мужчина хотел прийти к нему и перерезать глотку с такой ненавистью, с такой дикой, почти первобытной злобой, что мне стало не по себе в тот вечер. Его слова, его ярость, его желание защитить меня — это было как отголосок нашей общей темной истории, нашей общей травмы. Было приятно чувствовать его заботу, эту животную, нерациональную преданность. Даже с уклоном в прошлое, даже с обещанием насилия. Это было подтверждением, что я не совсем одна, хотя и пыталась убедить себя в обратном.       Анна. Моя давняя мечта, воплощенная в реальность. Она стала взрослее, и это не делало её хуже, нет. Наоборот, это было как волшебство. Из того хрупкого, заплаканного бутона, каким я видела её той ночью, она раскрылась как самая настоящая королевская роза. Сильная, сдержанная, с достоинством. В ней не находились те черты испуганной, раздавленной девушки в спальне, нет. Скорее, это была зрелая и каменная профессорша, с острым умом в глазах и некой внутренней силой, которая чувствовалась даже на расстоянии. Меня это взбудоражило до дрожи в коленках, до странного, непривычного тепла в животе. Эта метаморфоза, эта внутренняя трансформация, делала её ещё более притягательной, ещё более… достойной.       После нашей встречи в кофейне, я, конечно, ввела её в ужасный ступор своим прямолинейным, возможно, слишком напористым проявлением интереса. Моя выдержка, которую я так тщательно оттачивала годами, неожиданно дала трещину. Хотелось защитить её. Уберечь от лап Романова, от его владения, от того гниющего брака, о котором он сам проболтался. Она заслуживала этого. Она была обязана купаться в любви, в чистоте, в том, чего я никогда не знала и не смела просить для себя. Это было почти религиозное убеждение.       А когда она предложила свою помощь в изучении микробиологии, предложила свою руку, свой ум, своё время… Я уже выпала. Мир вокруг меня замедлился, а потом ускорился до головокружительной скорости. И это был тот миг, тот судьбоносный миг, когда я узнала её историю от первого лица. Услышала её голос, её боль, её надежды. Вот тогда я ощутила те искры любви, которые просачивались в меня словно та кровь, что текла по венам у всех живых. Это было не просто чувство, это было пробуждение. Кровь, пульсирующая в моих собственных венах, казалось, вдруг наполнилась чужим, но таким желанным теплом. Это был неконтролируемый, опьяняющий поток жизни, который, как я думала, давно вымер во мне, погребенный под слоями боли и мести. Это было ощущение жизни — той самой, нормальной, человеческой жизни, о которой я так долго мечтала, но боялась к ней прикоснуться. И она была здесь, прямо передо мной, в Анне.

***

      Много времени прошло с того злополучного дня. Несколько месяцев, а казалось — целая вечность, вместившая в себя крушение одного мира и осторожное, трепетное строительство другого. Анна с Борисом порвала. Само это слово звучало для меня как мелодия, как подтверждение того, что справедливость, пусть и в искаженном виде, иногда находит свой путь. Но что действительно поразило меня, что вызвало настоящий водоворот недоумения и какого-то извращенного восторга, так это его желание как-то «помочь» жене финансово. Отдать акции. Те самые акции, которые он так бережно хранил и защищал от нас. От меня, от Малека, от всех, кто жаждал возмездия за его преступления. Отдать всё своё богатство той, которая находилась теперь бок о бок со мной? Его потенциальной убийце? Или, что ещё более абсурдно, той, кто спала рядом с его настоящей убийцей, не ведая о смертельной близости? Это было издевательство судьбы, и я не могла не улыбнуться этой её жестокой иронии.       Я видела настоящую реакцию Анны в тот момент. В тот момент, когда Борис кричал на неё, его лицо перекосило от ярости, а слова летели, как плети. Его голос, некогда звучавший для меня как приговор, теперь был лишь жалким, озлобленным лаем. И я видела, как в её глазах, в её хрупкой, но такой сильной душе отразилось всё мое прошлое. Мое желание защитить. Моя готовность уничтожить. Моя природа хищника, вырвавшаяся наружу. Я сама толком и не поняла, как мои руки двинулись. Словно по наитию, по какой-то древней, усвоенной телом памяти, я открыла тумбочку в его обычной, такой буржуазной кухне, пока мужчина и женщина ругались, разрывая остатки своего брака на куски.       Моя рука нащупала холодный, знакомый металл. Хотелось достать нож, кухонный нож, но вместо него пальцы сомкнулись вокруг рукояти пистолета. Моего пистолета. Старого друга, которого я выронила в тот день, когда попрощалась с Каином и Баалом, когда моя прошлая жизнь, казалось, захлопнула за мной дверь. Борис хранил моё чадо. Моё оружие. Мою неотъемлемую часть. Хранил как сувенир, не ведая, что это был не просто пистолет, а моя собственная тень, спасавшая меня не раз, вытаскивавшая из самых глубоких ям.       Момент был сюрреалистичным. Крики Бориса и Анны, мои пальцы на спусковом крючке, чувство, что я снова дома, в своей истинной стихии. Но на этот раз не для убийства. Для защиты. Для чего-то нового. Я унесла пистолет с собой, унося часть себя, часть своего прошлого, но уже с улыбкой на лице. Не улыбкой триумфа или мести, а улыбкой понимания. Понимания того, что моё прошлое всегда будет со мной, но теперь я сама решаю, как его использовать.       Ллойд боялась. Но боялась она не меня. Не моих темных тайн, не крови на моих руках, не того, кто я была. Она боялась нашего с ней будущего. Будущего, которое могло рухнуть под тяжестью моего прошлого. Мы много говорили. Долгими ночами, когда мир за окном спал, а наши души открывались. Я ей объясняла. Всю свою дорожку. Медленно, детально, без прикрас и смягчений. Каждое предательство, каждую рану, каждую смерть, которую я видела или причинила. Я рассказывала ей о Малеке, о Каине, о Баале, о Романове, о том, как я стала оружием и как пыталась перестать им быть. Хотела, чтобы она правильно поняла. Чтобы увидела всю бездну, прежде чем прыгнуть.       И я видела. Видела то чёртово чувство любви в глазах напротив. Не испуг, не осуждение. Любовь. Чистую, принимающую, почти святую. Это пьянило, будоражило так сильно, что я едва могла дышать. Моя собственная кожа, казалось, стала слишком тесной. Это чувство было опаснее любого яда, слаще любого триумфа. Оно разрушало меня, перестраивало, заставляло чувствовать себя уязвимой до дрожи, но в то же время невероятно живой.       А секс с ней… С ней он всегда был как острое чувство недосягаемого. Каждый раз я словно прикасалась к запретному, к тому, что не предназначалось для такой, как я. Её длинные ноги, что обвивались вокруг моей талии, не сковывали, а держали, давая почувствовать опору, невероятную мягкость. Её нежные руки, ласкающие мою кожу, были контрастом к шрамам, что покрывали мое тело, стирая боль, заменяя её чем-то новым, волшебным. Её губы, что встречались с моими с невыносимой жаждой, с полной самоотдачей, были как дверь в другой мир, мир, где не было прошлого, только настоящее. Я оказалась в её плену. В плену нежности, страсти, безусловного принятия. Это был плен, из которого я не хотела бежать. И однажды… однажды меня это убило. Не физически. Оно убило ту Лэйн, которая была оружием, убийцей, холодной и безжалостной. Убило страх, убило ненависть, убило вечную боль. И из этих руин, из этой смерти, начала рождаться новая я. Нежная, любящая, уязвимая. Живая.

***

      Мой мир, который только-только начал обретать контуры стабильности, едва успел перестать качаться, как лодка в шторм, когда я узнала о беременности Анны. Мой мир снова перевернулся. Нет, он не просто перевернулся — он хотел рухнуть, развалиться на миллионы осколков, словно древние руины под ударом землетрясения. Осознание того, что она могла быть беременной от кого-то другого — от мужчины, от чужого человека, который посмел бы прикоснуться к ней, создать с ней жизнь — убивал во мне то нежное, хрупкое чувство любви, которое я с таким трудом взращивала в себе. Это был удар под дых, острый, ледяной, и он перекрыл мне дыхание. Ревность, дикая, первобытная ревность, которую я считала давно мертвой, подняла свою уродливую голову, зашипев, как змея.       Мы хотели этого. Хотели ребенка, хотели продолжения нашей, такой необычной, такой настоящей любви. Мы проводили ночи, мечтая, рисуя в воздухе образы будущего. Но всегда между нами стояла черта недозволенного, невидимая, но прочная стена — биология, социум, чужие правила. Не мог ребенок быть от нас обеих сразу, не мог нести гены двух женщин, не мог быть плодом нашей прямой любви, нашего физического слияния. Много вариантов, где Анна могла бы выносить дитя — донор, суррогатное материнство… но только с чужими генами, лишь с её половиной, без моей. Эти мысли теряли меня. Я не хотела делить наше продолжение с кем-то другим, с чьим-то чужим, мужским кодом. Я не видела желания притворяться, делать вид, что мне не чужды рамки элементарной этики, которые диктовали, как должна рождаться семья. К черту их этику. Я не хотела компромиссов. Я хотела от неё ребенка, ребенка, который был бы наш, а не наполовину чужой.       И она сделала это. Анна. Моя невероятная Анна. Она карпела в лаборатории, втайне от меня, в тишине и сосредоточенности гения. Скрывая от меня свой эксперимент, рискованный, дерзкий, на грани дозволенного — или давно за этой гранью. Моя душа металась между страхом за неё, за её здоровье, и дикой надеждой, которая разрывала меня изнутри. И этот эксперимент, её невероятная вера, её безумная, научная страсть, привели меня к самому важному в моей жизни — нашей дочери. Той, что носила один глаз мой — такой же карий, такой же цепкий, такой же полный скрытой силы. А другой — Анны, нежный, глубокий, мудрый и голубой. Она действительно стала нашим продолжением, живым, дышащим доказательством того, что любовь может преодолеть любые барьеры, любые запреты. Моим маленьким чудом, которое не просто родилось, а породило во мне самое настоящее чувство ответственности. Ответственности не за месть, не за выживание, не за миссию. Ответственности за жизнь. За будущее. За счастье этого маленького, беззащитного существа.       Катрин. Наша маленькая дочка. Самое прекрасное имя, которое только можно было придумать. Малек, мой вечно настороженный, вечно готовый к бою брат, как-то пришел на знакомство с ней.

***

      Малек прошёл в нашу квартиру не как тень из прошлого, а с двумя букетами цветов — один для меня, другой для Анны, — его движения были непривычно осторожными, почти неловкими. Встречая меня, он одарил меня самой застенчивой улыбкой, которую я только видела в своей жизни от него. Это было сюрреалистично.       Он, Малек, хладнокровный стратег, мой брат по крови и по боли, стоял здесь, в нашем уютном, залитом светом доме, с цветами и этой почти детской, несвойственной ему улыбкой. Анну он знал очень давно, это было понятно почему — их пути пересекались в университетских кругах задолго до того, как наши с ней жизни сплелись в нечто большее, да и тёмные года прошлого познакомили их заочно. Но когда мы начали свою историю, они, естественно, перестали видеться. Мой мир и его мир не должны были пересекаться. И вот теперь, всё изменилось. Только сейчас, когда Анна подарила нам ребенка, когда она стала моей женой. Носила мою фамилию, прожила беременность, разделила весь наш нелегкий, невероятный путь, его мир снова соприкоснулся с нашим.       Мужчина медлил перед дверью в детскую, его глаза нервно скользили по ней, словно он боялся нарушить какое-то невидимое заклинание. Посматривал на меня, ища разрешения, подтверждения. Анна пошла кормить дочку, которая ждала своего часа, её тихое бормотание доносилось из комнаты. А я сидела вместе с ним на кухне, с кружкой моего фирменного чая. Мой брат всегда любил крепкий кофе, я помнила это еще с наших тренировок, когда он следил за каждым моим движением, каждым ударом, каждым старанием, его глаза были острыми и требовательными. Но сейчас он сам попросил сделать ему мой чай, тот самый, ингредиенты для которого я сама собирала в лесу нашего города, — мой собственный, почти мирный ритуал. Это был тонкий, почти невидимый знак его изменений. — Как вы? — Его одиночный вопрос, простой, но наполненный смыслом, что проник в меня как нечто саморазумеющееся, нечто, что он имел полное право спросить. Я поставила кружку перед собой, скрестив пальцы на столе, как при подготовке к переговорам, вспоминая, сколько раз мы сидели так, планируя очередную операцию, свою или его. — Прекрасно. Ты как? — Такой глупый разговор. Но именно такие простые, обыденные фразы всегда сближали нас, становились нашим языком, за которым скрывались годы боли, потерь и невысказанной привязанности. И сейчас я чувствовала к нему это родное, глубинное, неразрывное чувство, которое пережило все наши ады. — Я стал дядей. Конечно, счастлив. — Малек улыбнулся, его взгляд задержался на чае, затем перевел его на меня, словно ища подтверждения. — Катрин? — Он произнес имя дочки, почти шепотом, с каким-то благоговением. — Анна придумала имя. И оно достойно её.       Я также одарила брата улыбкой, с нежностью смотря на него. Он поседел в висках, тонкие нити серебра пробивались сквозь темные волосы, но всё равно выглядел моложе своего возраста. Видимо, наша генетика, закаленная бесконечными опасностями, пошла на пользу. Но похудел сильно, его обычно крепкие плечи казались чуть опущенными, что меня напрягло. Нужно чаще видеться с ним, чтобы он не заскучал. Или, скорее, чтобы он не потерялся снова в своих тенях. Я удивилась своей же мысли. «Чтобы не заскучал». Как я изменилась? Моё прошлое «я» никогда бы не подумало о такой мелкой, «человеческой» детали. Анна и Катрин сделали меня мягкой, превратили мою сталь в нечто более податливое, способное чувствовать, переживать. Я не могла поверить, что такая трансформация была возможна. — Катрин… Мне нравится. Катрин Синклер. Знаешь… — Его голос затих. Растерянный взгляд прошелся по поверхности стола, словно он искал там ответы. Я с немым вопросом посмотрела на него, понимая, что сейчас он раскроет что-то глубоко личное. Он заглянул в мои карие глаза с печалью. Я вспомнила этот взгляд. Точно такой же, перед вылазкой в особняк Романова. Взгляд, полный предчувствия, усталости, но и решимости. Взгляд человека, который многое потерял. — Я так хотел назвать свою дочь. Нерожденную. — Его слова ударили в меня с силой невидимого кулака. Нерожденную… Он тоже потерял свой шанс на нормальную жизнь, на семью. И я вдруг увидела его не только как брата, но как мужчину, у которого были мечты, разбитые тем же миром, что и мои. — Ты… Подарила мне новую жизнь, племянницу, за которую мне хочется бороться. Лэйн.       Я встала из-за стола, приобняла мужчину за плечи, ощущая его дрожь, его хрупкость. Прислонилась лбом к его макушке, чувствуя его раскаяние перед судьбой, его горечь, его невыплаканную боль. И понимала, что ему нужно время, чтобы прийти в себя. Не вдали от нас, не в одиночестве своих теней, а рядом. Видеть эту девочку, которая вырастет и будет рада провести время не только с одним дядей Дмитрием, чья жизнь казалась такой правильной и упорядоченной, но и с другим — дядей Малеком, у которого прошлое ходило тенями каждый день. Она должна знать обоих.       Анна медленно прошла на кухню, на руках с дочерью, которая тихонько лежала и наслаждалась отдыхом после ужина. Момент нашего с Малеком откровения был прерван. И мы с братом отстранились друг от друга, увидев глубокое удивление на лице моей жены. Она не привыкла видеть нас такими. Втроем быстро собрались. Я прошла к Анне, придерживая её за талию. Ей всё ещё было тяжело ходить после родов, хоть и прошло пять месяцев, каждый шаг был для неё небольшим подвигом. — Катрин Синклер готова к знакомству. — Анна проговорила это тихо, её взгляд был прикован к Малеку. Его растерянное лицо, его замешательство, сильнее меня добивало. Это был неловкий, но прекрасный момент.       Мужчина встал из-за стола с поспешным, неуклюжим решением, запутался в своих тапочках и чуть не упал. Я придержала его, помогая прийти в себя, ощущая, как его мышцы напряжены. Он молча кивнул в знак благодарности, уже со всем чувством собранности и решимости, подойдя к Анне и нашей дочери. — Вот так держи её, она легкая. — Проговорила девушка, её глаза внимательно следили за действиями Малека, давая ему указания, но в них была нежность и полное доверие. И он со всей нежностью, что может быть присуща бывшему убийце, человеку, что видел и причинял столько зла, принял ребенка на руки, рассматривая маленькое, розовое личико перед собой. И Анна оказалась рядом со мной, уже обняв меня за талию. Волновалась, но доверяла. Истинная мудрая мать. Она знала, что делает. — Она невероятна. Девочки, вы молодцы. Такую племянницу нужно ещё заслужить. — Пробормотал Малек, его грубый палец, привыкший к спусковому крючку, нежно провёл по пухлой щечке Катрин. Она агукнула ему, и моё сердце сжалось от этого момента, от этой внезапной, острой вспышки тепла и умиления. — Ты заслуживаешь этого, Малек. Приходи к нам почаще, чтобы она знала, что у неё есть защита. — Анна говорила за меня, ведь чувствовала необходимость именно своего участия в разговоре, её голос был мягким, но твердым. Она протягивала ему руку, предлагала место в нашей новой, нестандартной семье.       Оставив после знакомства снова нас двоих, Малек допил остывший чай. И затем, с какой-то новой решимостью, попросил мою руку. Он охватил её и сжал, чтобы я внимательно слушала его. Это был жест, полный их общего прошлого, их невысказанных клятв. — Ты сделала правильный выбор, что не тронула Анну в тот день. Не знаю, чем ты руководствовалась, но сейчас я понимаю, что ты видишь свой путь и всегда достигаешь поставленной цели. — Его слова, произнесенные с такой искренностью, были самым ценным признанием. Они были не просто одобрением, а подтверждением всей моей новой жизни, всех моих мучительных решений. Он видел, что я изменилась, но осталась верна себе. Верна своей цели — а теперь этой целью была моя семья, моя любовь, моё будущее. И это значило для меня всё.

***

      Моя жизнь. Наша жизнь. Она была полна радости, ярких солнечных бликов, смеха Катрин и нежности Анны. И, конечно, некоторых тёмных моментов — теней из моего прошлого, которые иногда проскальзывали на периферии, но на которые я научилась закрывать глаза. Это делало меня живой. Не просто живой, а восприимчивой. Восприимчивой к каждой улыбке, каждому прикосновению, каждой детали этого маленького мира, который мы построили старательно и бережливо, кирпичик за кирпичиком, любовь за любовью.       Анна росла вместе со мной. Не в смысле возраста, а в смысле понимания, глубины. Она становилась всё более уверенной, всё более открытой. Даже проявляла уже неподдельный интерес к моим странным и давним увлечениям к оружию. Сначала это были просто вопросы, потом любопытные взгляды. А однажды она рассказала о своем некотором желании, которое поставило меня в неловкое положение, заставив ощутить странный холодок внизу живота.       Казалось бы, коллекционировать холодную сталь, которую я ковала сама в мастерской — именно этим маленьким занятием я увлекалась время от времени со своим старым учителем, — совсем не странно. Это было моим способом медитации, способом укрощения внутренней тьмы, сублимации древних инстинктов. Мы хранили этот ящик, полный моих творений — кинжалов, ножей, метательных лезвий — под нашей кроватью, запирая его на сложный замок. Чтобы дочка, наше маленькое чудо, не смогла добраться до него. В будущем я обязательно поделюсь с ней своими творениями, расскажу о каждом клинке, о его истории, о том, как сталь учит терпению и точности. Но уж точно не сейчас, когда это представляло большую угрозу её жизни, её безопасности.       Но Анна. Она всегда была наблюдательной. В один вечер, когда Катрин уже спала, убаюканная нашим чтением сказок и поцелуями, я сидела на полу у кровати, протирая сталь одного из кинжалов. Полировала его до зеркального блеска, и этот ритуал успокаивал меня, очищал мысли. Анна, заметив моё занятие, присела на кровать, её движения были грациозны и бесшумны. Она стала медленно изучать мои действия своим любопытным голубым взглядом, в котором горел неподдельный интерес. Я коротко ей улыбнулась, поцеловав в висок, её кожа была тёплой и нежной. — Солнышко уснула? — Я со всей теплотой спросила её, продолжая своё дело, чувствуя её близость, её спокойствие. — Конечно. Катя наигралась сегодня с тобой.       Она называла нашу дочь Катей. Меня это умиляло каждый раз. Особенно когда Анна на улице звала сначала дочку «Катрин!», а после добавляла к подбежавшей девочке, полной энергии, «Катя». Ей шло это ласкательное прозвище, оно было таким же мягким и уютным, как сама Анна. Но я не смела перенимать эту привычку, оставив её своей жене. Это было их маленькое, особенное дело.       Я хмыкнула с гордостью исполненного долга родителя. Кинжал был безупречен — чистый от отпечатков пальцев, без единой пылинки. Моя работа была закончена. И Анна, не дожидаясь приглашения, забрала его из моих рук. Она вблизи рассмотрела сталь, провела пальцем по лезвию, осторожно, почти любовно. И тогда она произнесла слова, которые заставили мой мир замереть. — Такая опасность страшит и… возбуждает.       Мой стук сердца, казалось, был слышен даже спавшей дочери за двумя стенами, сквозь сон. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, обжигая. Я медленно сглотнула, пытаясь найти свой голос, свой центр. Наклонила голову, задавая немой вопрос, который застрял в горле. — Чего? — Мой голос дрогнул, а рот не смог сомкнуться, застыв в немой гримасе удивления.       Анна хихикнула, её смех был низким, полным тайны и игривости. Она покрутила нож в руках, её глаза, такие синие, такие глубокие, посмотрели игриво на меня. В них горел огонек, которого я раньше не видела. Огонек вызова, страсти, чего-то дикого и нового. — Знаешь, мы могли бы сыграть в игру.       Я слышала, как внутри меня что-то сжалось — сначала от режущего ужаса, потом от удивления, потом от того странного притяжения, которое всегда было рядом с ней: с Анной. — К-какую? — И в этой простой, заикающейся фразе прогремело всё моё прошлое: выстрелы, холод стали в ладони, лица тех, кому я была и палачом, и спасителем. Я представила самый страшный сценарий: она — охотница, я — жертва, обезоруженная и уязвимая, и эта мысль должна была бы отбросить меня назад. Но не отбросила. Потому что она была не охотницей. Она была нежностью, и в этом противоречии голова моя плавилась.       Она легла на кровать, кинжал прислонила к горлу — не для того, чтобы резать, а как будто чтобы показать, что граница может выглядеть красиво. Я смотрела, как тупая сторона касается кожи, и думала: надо быстро убрать всё остальное, спрятать ножи, говорить о безопасности, о границах. Я — Лэйн — должна была быть рациональной, холодной, как металл. И всё же доверие подталкивало не к отторжению, а к замедленному дыханию, к вниманию, к проверке себя на предельную границу.       Когда она заговорила про наёмную убийцу и мою жертву, я выпучила глаза. Смех? Насмешка? Это было болезненно слышать, как будто кто-то вернул меня назад и поставил напротив зеркала, где видны все шрамы. Я проговорила грубое: — Что ты творишь? — Не от гнева, а от обиды; и тут она изменила тон. Она притянула меня, взяла моё лицо в ладони и потребовала смотреть в глаза. В её взгляде не было издёвки, там был страх потерять меня и желание испытать нас.       Она объяснила: не высмеивает, хочет «поиграть», расширить нашу интимную карту. И я — тупое дитя прошлого — успокоилась. Сколько можно вести войну с тенью, которая следует за мной? Пошло оно к чёрту, это прошлое. Я позволила себе сдаться к поцелую, крепко обняла её за ноги, втянула в себя тепло её тела. Поцелуй стал мостом: от опаски к удовольствию, от настороженности к доверию.       Но в каждом моём движении всё равно сидела привычка к контролю. Я держала ситуацию под контролем: чувствовала её дыхание, следила за руками, за мельчайшими признаками дискомфорта. Её ответы — тихие, задорные, искренние — убеждали меня, что она рядом добровольно.       Я позволила себе быть одновременно уязвимой и сильной. Её тело обвилось вокруг моего, а в голове звучало странное сочетание: забота о дочери и желание показать жене пределы доверия. Я вытащила нож — не потому что хотела причинить боль, а потому что знала: иногда металл помогает упорядочить страхи, сделать их осязаемыми. Провела лезвием между грудей, но держала его боком — сталь сверкнула, и в этом сверкании было больше ритуала, чем угрозы. — Не боишься? — Спросила я и в голосе своём слышала больше заботы, чем возбуждения. Бояться было нельзя; бояться значило вернуть прежнюю Лэйн, ту, что закрывала всё и вся за створками чёрного железа.       Она улыбнулась хитро, чуть дерзко: — Что же это за маньяк… — И в этой шутке была и игра, и признание. Её слова — маска, но за ней — искренний вызов — Ты искала меня, выслеживала. А я, наивная и неопытная, хожу по тёмным улицам… — И я поняла, что здесь нет игры «охотник-жертва», здесь — признание: оба мы приносили в эту постель своё прошлое, и оба решали, кто сегодня в ответе за безопасность.       Я прижала лезвие сильнее. Я не дала прошлому превратить момент в катастрофу, поэтому контролировала каждое нажатие, словно оттягивала нужный момент. И поцеловала её, с глубиной и явным желанием заполучить своё.       Мои губы, обжигая кожу, исследовали каждый изгиб её тела, двигаясь всё ниже. Холодное лезвие кинжала, такое чуждое в этом ложе нежности, лежало рядом, напоминая о силе, которая сейчас обратилась лишь в трепет и нежность. Она снова прижалась ко мне, всем сердцем открываясь, даруя полную свободу чувств. Каждое её дыхание, каждый её вздох становились музыкой для моих ушей, музыкой, от которой я таяла.       Её грудь, нежная и полная жизни, отзывалась на каждое моё прикосновение невероятной чувствительностью. Для неё, прошедшей через материнство, каждый такой момент был одновременно и болью, и невыразимым наслаждением. Но сейчас, когда мои губы касались этих сокровенных мест, где ещё недавно была её дочь, она находила в этом нечто большее, чем просто удовольствие. Это было извращение, возможно, но мысль об этом только усиливала моё собственное возбуждение. Наши встречи были редки, я уважала её путь, но эти мгновения… эти моменты полного единения, полного доверия, когда её наслаждение отражалось во мне, делая меня ещё более желанной. Я видела, как она млеет, и от этого сама погружалась в сладкую истому.       Отняв кинжал от её шеи, я почувствовала, как моё собственное сердце замирает от предвкушения. Легкое прикосновение, едва ощутимое давление, и её стон, такой полный страсти, пронзил воздух. О, боги, как я ненавидела себя за то, что так легко поддавалась этим звукам, за то, что каждая её нота любви и наслаждения отзывалась во мне такой же страстью, но одновременно благодарила за эту возможность — слышать и чувствовать её так глубоко.       Я сняла её халат, и мир вокруг нас будто остановился. Остатки шёлкового белья слетели с её тела, обнажая её мне полностью. И я, медленно, осознавая каждое движение, начала раздеваться сама, наблюдая за её томным взглядом, что скользил по мне. Мне нравился этот дикий, первобытный взгляд — он проходил по моим мышцам, закалённым в мастерской, по тем, что я развивала на площадке, где воздух был полон детского смеха, но где я находила своё уединение. Мне нравилось, что каждый раз она видела меня как будто впервые, с новой волной желания, ещё более глубокого, чем прежде.       Скинув футболку и топ, что служили мне символом домашнего покоя и свободы, я осталась в одних шортах. Затем я прижалась тазом к её, надавливая всё сильнее, чувствуя, как между нами разгорается огонь. Она откинула голову назад, отдавшись волне наслаждения, её руки нежно касались моих бёдер, моих рук, что покоились на её талии. — Такая расслабленная жена лежит… — Прошептала я, прикусив нижнюю губу, и в голосе прозвучала нотка игривой, но глубокой любви. — Катрин утомила тебя, или это я так будоражу своё солнышко?       Её глаза распахнулись, полные нежности и страсти. — Только ты, моя любовь. — Ответила она, её голос дрожал от переживаемых чувств. — И я хочу, чтобы ты взяла то, что тебе по праву принадлежит.       Проникать в неё было самым лучшим чувством. Я будто ощущала все её мысли, желания, что сковывали каждое моё движение в ней. Она закатила глаза от удовольствия, совсем тихо постанывая подо мной, а я с триумфом доставляла ей расслабление и пик возбуждения, что приблизился до невозможности быстро. — Тише, Анна, я здесь. — Ей приходилось напоминать, что всё же в нашей квартире существовало маленькое создание, которое видела сны один за другим. Я замедлила движения пальцев, а после и вовсе вытащила их, пристроившись рядом.       Мне не хотелось, чтобы сейчас она напрягалась и доставляла мне удовольствие. Она знала мой взгляд — просящий отдыха для неё, а не самоотдачи, потому, хоть и спросила немым вопросом о продолжении, я медленно помотала в стороны голову. Ей неприятно каждый раз, когда я отказываю, но во мне было желание доставить спокойствия и отдыха своей жене

***

      Словно невидимая, но всеобъемлющая нить, всегда присутствовала во мне одна особенность. Моя способность к полному, поглощающему вниманию — дар, который я не позволяла себе включать на постоянной основе, но именно он, словно якорь, удерживал мою жизнь в спокойном, размеренном русле.       И всё же, стоило мне впервые увидеть нашу дочь после её первого дня в первом классе, встретить этот сияющий, горящий радостью взгляд — и все мои внутренние фильтры и защиты мгновенно рассыпались, а внимание полностью сфокусировалось на ней.       Она была абсолютно счастлива. Это чувство, чистое и искреннее, было для меня диковинкой. В моём собственном детстве никто не проявлял такого внимания к моей школе, к моим оценкам, к моим маленьким победам. Что уж говорить о новых знакомствах…       Катрин бежала ко мне, её огромный рюкзак покачивался на спине, а фиолетовая лямка небрежно сползала с плеча. Я только что вернулась из своей библиотеки, где после диплома по криптографии нашла убежище среди неизведанных книг. Не стремилась быть преподавателем, хоть предложений хватало. Моя душа жаждала тишины, погружения в шелест старых страниц, разгадки древних надписей, что казались мне самой увлекательной головоломкой. Катрин заметно подросла, и теперь в ней так явно проступали мои черты. Но этот голубой огонёк — вечное, нежное напоминание об Анне. А угольно-чёрные волосы и лёгкий азиатский изгиб лица, точно, от меня. Не от той матери, что просиживала дни за бутылкой, без всякой искры жизни. Нет, это была я — та, какой я могла бы быть, бегущей навстречу своей маме с радостными новостями и чистыми, светлыми эмоциями. И моё сердце переполняла невыразимая нежность и гордость оттого, что я смогла подарить своей дочери то, чего у меня самой никогда не было.       Подхватив её на руки, предварительно перекинув её рюкзак на своё плечо, я нежно поцеловала девочку в щёку. Несколько часов разлуки казались вечностью, хотя утром мы втроём провожали её в школу. — Так интересно было! — воскликнула дочка, крепко обнимая меня за шею, пока мы шли к машине. Чёрный седан немецкого происхождения, строгий и элегантный, словно отражал мой внутренний мир — скрытый, но благородный в своей изысканной красоте. — Что же такое произошло? — с улыбкой спросила я, заражаясь её бурным восторгом. — Сначала была математика, но она такая скучная… А потом, потом! Мы рисовали лошадей! Я нарисовала самого красивого мустанга!       Мы отдали Катрин в художественную школу, потому что ещё с раннего возраста её талант к рисованию превосходил сверстников на несколько шагов вперёд. И мы не прогадали — она могла пропадать там часами, и мы часто покупали перекус, терпеливо ожидая её в машине. — Как здорово, солнышко. Покажешь мне дома? — Конечно! А мама когда приедет? — с ноткой сожаления спросила дочь, когда я усаживала её в детское кресло на заднем сиденье. Её бантики слегка растрепались, но по лицу было видно, как прекрасно она провела время. Я беспокоилась, что ей будет не по себе в новом месте, в новом коллективе. Дети в этом возрасте порой бывают так жестоки. — Мамочка приедет завтра, ей нужно закончить работу над проектом вместе с мистером Броком. Но мы не унываем! — Я села за руль и протянула ей любимый шоколадный батончик. — Только не говори маме, — заговорщицки приложила палец к губам, хитро улыбаясь ей. Она весело рассмеялась, и в моей груди разлилось тепло. — Хорошо!       Мы медленно ехали по дневным улицам. Мои руки, после работы в мастерской, ещё ощущали лёгкую усталость. Вчера я выковала новый, необыкновенный инструмент, который однажды подарю Катрин. В день её рождения в областном городе нашли старый метеорит, и тогда я сразу поняла, что именно должна сделать. Это было не оружие в привычном смысле, не для самозащиты, а скорее символ, дань прошлому нашей семьи, запечатлённая в металле. Я была уверена, она поймёт мой подарок. — А тебя… спрашивали о том, почему у тебя две мамы? — Мне было интересно услышать её ответ, ведь не только дети, но и даже молодые учителя редко сталкивались с таким. — Да! — с сияющей радостью ответила Катрин, уплетая сладость и глядя в окно. Я хмыкнула, ожидая продолжения. — Алекс и Сара сказали, что это круто!       И я, не переставая улыбаться, везла нас домой, чтобы подарить этой девочке игры и беззаботную радость жизни. Моё единственное желание — дать ей испытать все прелести детства, лишь бы она была счастлива.

***

      Время пролетело с предательской скоростью, и это чувство не давало мне покоя. Как бы я ни старалась быть рядом с семьей, счастье, видимо, обладает свойством ускорять ход времени. Я и не заметила, как наша дочь, та самая малышка, что бежала ко мне навстречу после первого школьного дня, вошла в нашу квартиру, держа в руках чемодан.       Детская, когда-то бывшая её надёжным пристанищем, за годы превратилась в отражение её души. Катрин увлекалась музыкой, сочиняла песни, которые делила со своим блогом, радуя нас с Анной каждый день. И, что самое удивительное, поступила в медицинский. Я не могла найти связи между её творческой натурой и такой тяжёлой профессией, но Анна, с её мудростью, объясняла: Катрин многогранна.       Дочь стала настоящей красавицей. Приехав из далёкой столицы к нам, уже зрелым, но по-прежнему нежным в своих семейных отношениях, Анна первой бросилась к ней. Она целовала её, обнимала, получая в ответ такую же искреннюю, глубокую любовь. Я же, замерев в дверях спальни, ощутила странное, почти пугающее чувство — страх перед неизведанным.       Она уехала рано, в шестнадцать, чтобы получить лучшее образование. Мы видели её только на фотографиях, потому что она просила «подождать». Ей хотелось удивить нас своим взрослением вдали от дома. И если я просто тосковала, то Анна буквально изводила себя беспокойством за Катрин. Слава богу, Малек и Дмитрий, которые по счастливому совпадению перевелись в тот же город по работе, могли приглядывать за ней.       Я уважала её желание, но моё беспокойство, моя внутренняя потребность защищать, не давали мне покоя. Я скучала, как и Анна, но по-своему, более сдержанно. Мы с женой проводили много времени вместе, отложив работу в первые месяцы. Ездили на море, в горы, исследовали города. Так мы лечили душу от тоски по ней.       И вот она передо мной. Некогда маленькая, ниже меня, хотя в нашей семье я всегда была самой высокой. А теперь даже кроссовки на низкой платформе не спасали моё положение. Длинноногая, высокая, статная, с распущенными длинными волосами — она так напоминала Анну. Хотя черты лица, всё же, были мои. Она слишком сильно повзрослела за эти два года вдали от нас. — Мама? — Обращение, брошенное в пространство, прозвучало как тихий вопрос. Я — мама. И это до сих пор отзывалось в висках напоминанием о всём пройденном пути. Катрин смотрела на меня с удивлением. Может, мои волосы, которые Анна уговорила меня вернуть к родному цвету, смутили её? Или она заметила те едва уловимые морщинки, что появились от постоянного беспокойства? — Катрин. — Я протянула ей руки, всё ещё пристально изучая её взглядом. Я делала то же самое, пока Анна тихонько хихикала, наблюдая за нами.       Ох, Анна. Она не меняла свою внешность, разве что чаще собирала волосы в строгий пучок. Такая нежная и одновременно стальная. Мне хотелось сейчас же обнять и расцеловать и её.       В следующее мгновение я оказалась в объятиях взрослой дочери, крепко сжимая её. Я даже приподняла её, ведь сила, закаляемая в мастерской, никуда не делась. Мы все рассмеялись, и Катрин, с удивлением похлопав по моим твёрдым плечам, попросила остановиться. — Ну, мама, спокойно! Вредно же! — Я хмыкнула, медленно опуская её на пол. — Вредно не хотеть этого. Господи, как же ты выросла.       Мы сидели в гостиной, окутанные мягким светом настольной лампы, пока за окном сгущались вечерние сумерки. Катрин, вернувшаяся к нам лишь на короткий визит, делилась своей жизнью, и каждое её слово мы ловили с жадностью. Она рассказывала обо всём: как поначалу было невероятно сложно перестроиться на бешеный ритм столичной жизни, как непросто давались новые знакомства в огромном городе, где каждый казался таким взрослым и независимым. В её голосе проскальзывала лёгкая грусть, когда она вспоминала те первые месяцы, но тут же её глаза загорались гордостью, когда она упоминала, как стала победителем в городской олимпиаде по анатомии, поразив всех своим глубоким знанием предмета. Моё сердце наполнялось тихой гордостью за её упорство и блестящий ум.       Но самым ярким, самым сияющим моментом в её рассказе было то, как она нашла свою любовь. «Нашла своего человека.» — Так она сказала, и в этих словах звучала такая юность, такая нежность и свет, что не было никаких сомнений: Катрин была безвозвратно, до глубины души влюблена. Я, обнимая Анну за плечи, ощущала её тепло рядом, и мы обе, затаив дыхание, наблюдали за дочерью. Катрин, сидя напротив, изящными движениями длинных пальцев насыпала сахар в чай, и в этой простой, обыденной сцене я видела нечто большее. Эти пальцы — тонкие, аккуратные, такие плавные в своих жестах — они были не моими, грубыми, привыкшими к молоту и металлу. Они были её. Моей Анны. И каждый их жест был продолжением той грации, той утончённости, которую я так любила в своей жене.       Наконец, Катрин подняла на нас взгляд, и в нём вспыхнула решимость. — И я вас приглашаю к себе на две недельки. — Тепло произнесла она, и эта фраза, такая простая, прозвучала как мелодия надежды. — Как раз познакомитесь с ней.       И боги. В этот момент я снова увидела глубину её взгляда. Гетерохромия, подарившая одному глазу голубой оттенок Анны, а другому — мой карий, сейчас казалась порталом. В нём отражалось всё, что мы с Анной пережили до её рождения: вся боль потерь, вся всепоглощающая любовь, что нас связала, вся печаль расставаний и вся невыразимая радость обретения друг друга. Я видела в ней отголоски самой себя — ту решимость, ту силу духа. А Анна, прижавшись ближе ко мне, казалось, видела в ней отголоски своего собственного пути, своего изящества, своей нежной мудрости. Мы не могли оторвать от этого взгляда, он притягивал и рассказывал историю, которая была старше самой Катрин. — Разве Агния готова к знакомству? — Мягко, но с легкой ноткой осторожности поинтересовалась Анна, её голос был полон заботы. Агния. Имя этой девушки, ставшей любовью нашей дочери, звучало так нежно. Признаться честно, я всё же думала, что Катрин выберет мужчину. Они всегда окружали её, начиная со школы, где за ней увивались самые видные парни, заканчивая университетом, о чьих студентах она иногда вскользь упоминала в телефонных разговорах. Я никогда не была против мужчин — это было бы лицемерно, учитывая, что вокруг меня были прекрасные друзья-мужчины. Просто сама я их никогда не любила… в ином, романтическом плане. Моё сердце давно и бесповоротно принадлежало Анне. — Конечно! — Катрин возбуждённо воскликнула, вырывая меня из размышлений. Её глаза сияли, а на лице играла уверенная, счастливая улыбка. — Я ей много-много раз рассказывала о своей семье, о вас! И она чертовски долго ждёт вашего приезда!       В её словах звучала такая неподдельная радость, такая искренняя уверенность, что все мои последние сомнения, все тревоги и вопросы растворились без следа. Это было не просто приглашение, это было признание, открытие нового этапа в её жизни, в который она с готовностью впускала нас, самых дорогих ей людей. Мы с Анной переглянулись, и в наших глазах читалась общая, безмолвная клятва: мы будем рядом, всегда.       Моё сердце, обычно такое сдержанное и привыкшее к железу, откликнулось на эти слова Катрин волной тепла, разливающейся по всему телу. Я поймала взгляд Анны, и в её глазах увидела то же предвкушение, ту же безграничную радость, что и в себе. Все тени сомнений, все тревоги, что сопровождали нас, когда Катрин решила уехать так рано, растворились в этом моменте чистого, искреннего счастья. Мы прошли через годы ожидания, через редкие, но драгоценные телефонные звонки и фотографии, через борьбу со своей собственной тоской, зная, что это был её путь, её выбор. И теперь, видя её такой взрослой, такой самодостаточной и глубоко влюблённой, мы понимали, что все жертвы, все преодоления были не напрасны. — Тогда мы с удовольствием примем твоё приглашение, дорогая. — Голос Анны звучал нежно, и она ласково коснулась руки Катрин. — Две недели в столице, да ещё и с тобой… это будет прекрасное приключение.       Я лишь кивнула, не в силах сдержать улыбки, что расцвела на моих губах. Мои черствые руки, привыкшие к молоту и раскаленному металлу, сейчас казались такими неуклюжими, такими неспособными выразить ту тонкую, всеобъемлющую нежность, что переполняла меня. Но я могла обнять, и я крепко обняла Катрин, а потом и Анну, чувствуя, как крепко связаны мы трое невидимыми, но прочными нитями, выкованными годами любви и верности.       Через несколько дней мы уже сидели в скоростном поезде, мчащемся к столице. За окном проносились поля, утопающие в зелени, и густые леса, а в моей голове, словно лента старого кино, прокручивались все годы, что мы с Анной прожили вместе. Начало нашего пути, такое неопределённое, полное осуждающих взглядов и скрытых шепотов. Наша маленькая квартира, которая тогда казалась целым миром, нашим надёжным убежищем. Первые шаги Катрин, её звонкий смех, её рисунки, которыми были увешаны все стены, как драгоценные фрески. Мы строили семью не по шаблону, не по чьим-то правилам, а по велению сердца, по крупицам собирая своё счастье, защищая его от внешнего мира, учась доверять друг другу и безоговорочно верить в свою любовь.       И вот теперь мы ехали к нашей повзрослевшей дочери, которая, подобно нам, построила свой собственный мир, так похожий на наш, но уже с её собственными, неповторимыми красками. Страх перед неизвестным, что мелькнул у меня в спальне, когда я впервые увидела её взрослой, теперь сменился приятным, волнующим предвкушением.       Когда двери вагона открылись, и Катрин встретила нас на перроне, моё сердце радостно затрепетало. Рядом с ней стояла девушка — невысокая, с копной тёмных кудрявых волос и самыми добрыми, искрящимися глазами, что я когда-либо видела. Агния. Её улыбка была чуть застенчивой, но такой искренней и светлой, что мгновенно развеяла любые остатки моей внутренней настороженности. — Мамы, это Агния. — Представила Катрин, сияя от счастья, её рука нежно легла на поясницу Агнии, словно оберегая. — А это мои мамы: Анна и Лэйн.       Анна тут же обняла обеих, что-то нежно шепча им на ухо, её глаза светились безграничной любовью. Я, медленнее, но с не меньшей теплотой, пожала руку Агнии. Её ладонь была мягкой и тёплой, совсем не такой, как мои, привыкшие к грубой работе, но в её прикосновении чувствовалась внутренняя сила и уверенность. Я увидела, как её взгляд ищет Катрин, как они обмениваются этими тонкими, едва уловимыми жестами, полными нежности и глубокого понимания. Это была любовь. Чистая, юная, светлая, именно такая, как Катрин и описывала.       Вечер прошёл в их уютной квартире, наполненной смехом, рассказами и невероятным ароматом домашней еды, которую Агния, как оказалось, готовила превосходно. Мы говорили обо всём: о Катринских успехах в анатомии, о её новых песнях, о планах Агнии, которая, кстати, изучала архитектуру, что так хорошо сочеталось с её мягким, но вдумчивым характером. Я видела, как они дополняют друг друга, как их взгляды переплетаются, как они делятся секретами через полуслова. Анна сидела рядом со мной, её рука лежала в моей, и время от времени она сжимала её, безмолвно выражая свою глубокую, невыразимую словами радость.       Глядя на них, на эти две молодые души, нашедшие друг в друге утешение, вдохновение и нерушимую поддержку, я понимала, что наш путь с Анной не был пройден зря. Все битвы, что мы выигрывали у общества, у собственных страхов, у предубеждений — всё это было ради того, чтобы Катрин могла быть собой, могла любить свободно, могла строить свою жизнь на фундаменте искренности и доверия.       Поздним вечером, когда девочки уже убирали со стола, Анна прильнула ко мне. — Она счастлива, Лэйн. — Прошептала она, и в её голосе звучали слёзы нежности, которую она не могла сдержать. — Да, моё солнце. — Ответила я, целуя её в висок, чувствуя её тепло и мягкость, ощущая, как её ладонь крепче сжимает мою. — А это всё, чего мы когда-либо хотели.       Мир, который мы строили для нашей дочери, оказался ещё прекраснее, чем мы могли мечтать. Катрин не только нашла своё призвание и свою любовь, она стала символом нашей победы — победы любви над предрассудками, победы счастья над всеми невзгодами. Её смех, её сияющие глаза, её нежная рука в руке Агнии — это было самое прекрасное завершение, самое достойное заключение к нашей истории.             Нашей истории, в которой каждый шрам был запечатан любовью, каждая слеза высушена нежностью, а каждое утро начиналось с веры в то, что завтрашний день принесёт ещё больше света. Наша семья, теперь уже большая и крепкая, смотрела в будущее с тихой, но непоколебимой уверенностью, что любовь всегда находит свой путь и всегда побеждает.