Революцьонный держите шаг

За окном неслышно падали снежные хлопья. Разбитые часы царских лет, которые оставались на стене только как резервный материал для топки печи, молчали. Вдруг по зданию типографии разнёсся звон дверного колокольчика. Фрирен подняла голову от томика сочинений Ленина и перевела взгляд на отпечатанные бумаги, разбросанные по столу. — Вечер добрый, товарищ Фрирен! Звонкий молодой голос был слышен даже со второго этажа. Ей даже не нужно было спускаться, чтобы догадаться: сейчас Гиммель снимал запорошенную снегом шубу и отряхивал картуз. — Ты прости уж, что сразу с делового вопроса. — добродушно продолжил он. — Ты агитки напечатала? — Да. — Отлично! Завтра снесу их в Ревком на расклейку… Снизу зашуршали шаги. Гиммель подбросил пару поленьев в печку и завозился с посудой, хлопая шкафами. — Гайтер и Айзен не приходили? — спросил он. — Если бы они приходили, бутылок в погребе уже не осталось бы. — Ха-ха, и вправду. Он поднялся на второй этаж, где стоял типографский станок — достоинство их маленькой партячейки, который облюбовала Фрирен. С лёгкой руки Гиммеля второй этаж стали называть кабинетом и обставили соответствующе — письменный стол, чернильница, перья, книжный шкаф с сочинениями Ленина и любимого Гиммелем Маркса. Он уже зачитал их до дыр, а теперь заботливо передал Фрирен, чтобы она занималась самообразованием в свободное время. Когда она удивилась, что простой рабочий сумел где-то достать такие книги в разграбленном Петрограде, причём не очень подержанные, Гиммель лишь подмигнул и сказал с самодовольством, что его обаяние открывает любые двери. Фрирен не подозревала, что ради покупки книг ему пришлось сменить двухкомнатную съёмную квартиру на тесный угол около пивной. — Как день прошёл? — спросил Гиммель, окидывая взглядом письменный стол, заваленный листовками и чистой бумагой. Фрирен, не отрываясь от книги, пожала плечами. — Как обычно. — К обеду встала небось? — Но агитки-то напечатала. — Мда… — расхохотался Гиммель. — Цени нашу партячейку, Фрирен! Где тебе ещё дадут такой рабочий день? Ох, узнает кто — сразу же выгонят из рядов строителей социализма! Фрирен промолчала. «Если уж выгонят меня, то за другое…» — подумала она. Знание о том, что она дворянка и вдова белогвардейского офицера, хранилось только в её голове — и в документах, которые она сожгла вместе с отчим домом, когда в 1905 году юной девушкой бежала, не в силах найти укрытия среди вековых стен, помнящих ещё стихи Державина и пышные балы… Бежала, не совсем ещё понимая, что ей делать теперь в стране, сотрясаемой бунтами, стачками, массовыми арестами и лозунгами «Долой самодержавие!»... В юности Фрирен ещё не знала, какую сторону занять. Она пыталась найти стабильность и спокойствие там, где разрушались вековые основы Российской Империи — может, поэтому и вышла замуж за монархиста. Гиммель вот был другим — никогда не метался, не сомневался и твёрдо шёл вперёд согласно своим убеждениям. Его непоколебимой верой в победу большевиков, установление бесклассового общества и всеобщего равенства можно было только позавидовать… Гиммель будто сошёл с пропагандистских плакатов. Образцовый молодой пролетарий, пострадавший от буржуев, — когда-то он потерял мать из-за невыносимых условий труда на фабрике — теперь стал безупречным партийным деятелем, агитатором и любимцем всего рабоче-крестьянского Петрограда. Насчёт последнего, Фрирен, может, и поспорила бы: Гиммель свою славу явно преувеличивал. Однако его искренний взгляд, выражающий преданность делу и стране, не оставлял места для сомнений в бескорыстности его целей. Точно такими же глазами на Фрирен смотрела её гувернантка Фламме, позже сосланная в Сибирь за причастность к покушению на жизнь Александра III. Сейчас Фрирен вспоминала её всё чаще — ей казалось, что слова Фламме, которые она раньше не понимала, были обращены даже не в настоящее время, а куда-то далеко вперёд. И о чём только думала эта бывшая крепостная, с таким вдохновением предрекая семилетней девочке, что та сможет свергнуть царя?.. Фламме не потеряла бодрость духа даже тогда, когда покушение провалилось, а её схватили и увезли в Петропавловскую крепость: оттуда она писала Фрирен, что ей очень льстит нахождение в Алексеевском равелине, где держали декабристов, петрашевцев, народовольцев… А потом писать перестала — и не по своей воле. Родители сразу постарались замять дело и стереть упоминания о Фламме: политическая преступница в их прислуге, конечно, немало попортила репутацию их семьи. Отцу даже пришлось проситься в отставку. Злые языки заподозрили родителей Фрирен не только в вольнодумстве, но и в организованной революционной деятельности, «раз уж их гувернантки в царей стреляют». А Фрирен сидела в бабушкином муаровом платье и пила чай, пока в вишнёвом саду неумолимо стучали топоры. Она бы и сейчас пила чай, если бы он остался на полках города, погрязшего в хаосе и грабежах, — но приходилось сидеть так, без старинного платья и чая — зато с томиком «Капитала» и за типографским станком. Фрирен была вне — вне времени. Даже внешность её не затронули жизненные бури. Она осталась такой же, какой была до замужества: невысокий рост, гладкое лицо без морщин, бледный цвет кожи, густые волосы — хотя ей перевалило за тридцать. Страну охватили пожары умов и буйные волнения, а Фрирен осталась такой же спокойной, пусть больше внешне, чем внутренне. Она примкнула к большевикам — но оттого ли, что неоспоримо верила в их идеологию? Когда ей случалось посещать стачки, демонстрации, чтения постановлений, она невольно прислушивалась к своему сердцу — откликается ли оно на вдохновлённые призывы, послушно ли оно общему движению душ? Но ни слова о несправедливости старого режима, ни обвинения в сторону контрреволюционного террора и лозунги «Вперёд, вперёд, рабочий народ!» не отзывались в ней пламенным желанием борьбы. Да, она занималась партийной деятельностью — но, может, лишь потому, что в такое время, в такой переломный период в жизни страны нельзя было не занять сторону и остаться не при делах? Революция подхватывала, несла маленьких людей и сбивала их с ног, как вьюга в этот чёрный вечер кружила снежинки. Как в этом водовороте удержаться? Как выбрать правильную дорогу и не ошибиться? За кем последовать? Порой Фрирен казалось, что она так и не ответила на вопросы, терзавшие её в юности. От размышлений её отвлёк шум внизу. В дверь вместе с уличной вьюгой, безразмерными шубами и валенками кто-то ввалился, и по голосу, пропевшему первую строчку «Интернационала» было нетрудно догадаться, кто именно. — Встава-ай, проклятьем заклеймё-ё-ённый, весь ми-ир голодных и рабо-о-ов! — Товарищ Гайтер, ты что, уже выпить успел? — весело спросил Гиммель. — Обижаешь! — Гайтер хлопнул его по плечу. — Мы с Айзеном воообще-то проводили партсобрание с чтением нового декрета на Невской бумаго… пряди… бумагопряльной… бумагопрядильной фабрике, вот! — И очень хорошо его провели, судя по твоему пьяному тону. — С рабочим народом надо по-рабочьи общаться, а не по-буржуйски! Верно я говорю, товарищ Айзен? Но Айзен уже не слушал его. Он чинно отряхнул бороду от снега и прошествовал вперёд, к столам, стуча подошвами солдатских сапогов. Айзен, отставной капитан, а ныне политический комиссар, принадлежал к большевикам старой закалки: он вступил в РСДРП ещё в 1911 году. Он был одним из немногих в армии, кто не метался между политическими сторонами как во время Первой мировой войны, так и теперь, во время Гражданской. На митингах и собраниях он не говорил много, как Гиммель, но зато если высказывался, то чётко, кратко и ясно, как бы подытоживая пламенные слова оратора. Его уважали за преданность делу и надёжность, чего нельзя было сказать об его товарище. До революции Гайтер работал то ли мелким чиновником, то ли телеграфистом — Фрирен уже запамятовала — и достижений никаких не имел. Он примкнул к партии стихийно, хотя любил хвалиться своей верностью идеологии и ещё две вещи: распевать революционные песни и распивать бутылки, предназначенные «для трудящихся». Говорил он много и попусту, а на практике делал мало в противоположность Айзену, зато умел снискать расположение любого (не без помощи спиртного, конечно) и вступить в задушевный диалог с кем угодно. Он водил дружбу с половиной города, ночевал и ел тоже у знакомых, потому что не имел денег на уплату долга за комнату. — Вы поужинали по дороге? — между делом спросил Гиммель. — Хорошо, что ты вспомнил! — весело отозвался Гайтер. — Кроме фабричных харчей мы ничего с утра не ели. Айзен поддакнул ему. Гиммель поставил холодные щи разогреваться в печку. Гайтер встал из-за стола, полез в погреб и скоро выудил оттуда пару бутылок водки и торжествующе потряс ими в воздухе. — Ну, Гиммель, давай по стаканчику. — улыбаясь, сказал он. — Только если по стаканчику. — ухмыльнулся Гиммель. — А то завтра в Ревкоме мне надо быть в надлежащем виде. — Да что ты, что ты! У нас всё прилично. От стаканчика ещё никого из Ревкома не выгоняли. — Фрирен, ты есть будешь? — Гиммель подошёл к лестничному пролёту на второй этаж и задрал голову. — Нет. Я уже поела. — А просто посидеть с нами не хочешь? — Нет. — Гиммель, да оставь ты её. Не бейся о стену. — Гайтер махнул рукой. — Лучше послушай, что мы на фабрике давеча узнали. Говорят… — его голос понизился до заговорщического шёпота. — Аура в городе. Гиммель, не дойдя до стола, остановился. — Быть того не может! — Истинно так! Все об этом судачат. От красноармейцев узнали, говорят. У Ауры этой законы простые: либо присягаешь ей, либо расстрел… — Врут всё. Не могли её банды прорваться сквозь оборону Красной армии. Аура — и в Петрограде? Айзен, ты должен знать. Когда ты был в части, ни о чём таком не докладывали? — Никак нет, товарищ Гиммель. Телеграмм не получали. — Вот и я уверен, что это не более, чем пустые слухи. — Гиммель ухватом достал из печи горшок со щами. — Ты же знаешь, Гайтер, сейчас время неспокойное — народ наш всего боится… Но нам беспокоиться нечего: мы под надёжной защитой Красной армии. — Пожалуй, что так. — сказал Гайтер, наливая себе щи в тарелку. Жестяная ложка гулко стучала по внутренней стороне горшка. Он откупорил бутылку водки и разлил всем по кружкам, а затем поднял свою. — Ну, давай выпьем. — А за что пить-то будем? — За ответный террор против контрреволюционных белогвардейский банд! — патетически провозгласил Айзен. — За террор не надо. Лучше выпьем за скорейшее наступление мирного времени и торжество свободного труда! — улыбнулся Гиммель. — Да, так действительно лучше. — подхватил Гайтер. — Ну что, за мир и труд! — За мир и труд! Они чокнулись стаканами. За окном второго этажа продолжал кружить и свистеть ветер. Помимо хлопьев снега, за стеклом ничего нельзя было разглядеть: фонари разбили во время уличных боёв ещё в прошлом году, а жители свет в домах не зажигали: то ли боялись грабежей и погромов, то ли не имели средств на свечи. Фрирен перелистывала страницы, стараясь держать книгу поближе к тускнеющему огарку. Она поправила платок и поплотнее закуталась в шаль. Где-то внизу раздавались голоса её друзей и звон кружек, беседа то затухала, то разгоралась опять. Время снова потеряло своё значение.

***

Свеча дёрнулась последний раз и погасла. Фрирен со вздохом отложила книгу, а потом крепко зажмурилась и быстро поморгала. Глаза болели, как, впрочем, и всегда из-за чтения при слабом свете. Она поднялась из-за стола и поставила книгу на полку. Тем временем на первом этаже пришёл черёд песен. Гайтер с Гиммелем вразнобой выводили «Рабочую Марсельезу», а Айзен вторил им густым басом. — Вставай, подыма-айся, рабочий наро-од! Вставай на врага, люд голо-о-одный! Фрирен зевнула и, задержав взгляд на молчащих часах, ступила на деревянную лестницу. Она спустилась, глядя себе под ноги, и сразу направилась к вешалкам с верхней одеждой. — Фрирен, а, Фрирен, мы сейчас как раз твою песню споём, из твоих времён! — весело предложил Гайтер. Он уже порядочно захмелел, судя по красным щекам и пустой кружке. — У нас тут разговор зашёл… Ты выглядишь, как пятнадцатилетняя девочка, а сколько тебе лет на самом деле, никто не знает. Я всё спросить хотел, не ты ли была среди тех, кто Александра второго убили? Фрирен ничего не ответила. — А может быть, ты и на Сенатскую площадь выходила? — улыбаясь, поддакнул Гиммель. Он держался куда увереннее, хотя выпил явно больше, чем обещанный стаканчик. Гайтер захихикал. — Ну что за глупости. — скучающе проворчала Фрирен, разматывая шаль. — Ладно-ладно, извини. — сказал Гиммель. — А мы всё же споём! И так, «Народовольческий гимн»! — Гайтер стукнул кружкой о стол. — Как там начиналось? Ох, забыл уже. Ладно, тогда припев будет. Если погибнуть придё-ётся, в тюрьмах и шахтах сыры-ых, дело, друзья, отзовё-ё-ётся на поколеньях живых! — Мне кажется, что там пелось «Дело всегда отзовётся» — подал голос Айзен. — Да какая разница-то! Обращение к друзьям лучше звучит, как по мне! Фрирен уже не обращала внимание на их разговор. Она надела салоп, повязала сверху шаль, и хотела было уже взяться за потёртую жестяную ручку двери, как её окликнул Гиммель: — Фрирен… Заночуй сегодня здесь, ладно? Уличные беспорядки, бои и всё такое… — тон его голоса звучал уже не весело, а обеспокоенно. Она обернулась. — Ныне на улице всегда беспорядки. Ты же сам не поверил в эти глупые слухи про банды Ауры. — Да, но… — Ты же прекрасно знаешь, я стреляю из маузера лучше вас вместе взятых, и это не хвастовство. — Я просто беспокоюсь за тебя… Фрирен непонимающе посмотрела на Гиммеля, чуть-чуть наклонив голову. Он обречённо вздохнул и опустил взгляд в кружку. — Ладно, поступай как хочешь. Она пожала плечами и вышла за дверь. Вьюга охватила её, но не растрепала волосы: платок надёжно удерживал их. Она медленно побрела по пустой запорошенной улице домой, борясь с сильными порывами ветра.