Зеркальце цвета цин

      Ци Жун не знал, сколько так пролежал, бессмысленно пялясь перед собой, гоняя в голове по кругу всякую дрянь.       За окном успело стемнеть. Судя по звукам, начался слабенький дождь — он уже не помнил, когда в Сяньлэ был последний солнечный день. Он не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости, хотя смутно припоминал, что совсем недавно мечтал об ужине и постели. Сколько прошло? Несколько часов? Плохо, если так. Он уповал на то, что, если будет долго лежать без движения, у него получится уснуть. Не вышло.       Тихонько скрипнула, отодвигаясь, створка двери. Послышались лёгкие осторожные шажки, мягкое шуршание одежд.       Он не шелохнулся, не скосил глаза — в этом не было никакой нужды. Лишь отстранённо отметил: пришла-таки. Зачем? Ци Жун не хотел ничего обсуждать. Он не был уверен, что вообще сейчас способен чего-то хотеть.       Неужели с ним теперь так будет всегда?       Острое ощущение чужого присутствия в темноте. Слева виновато прошелестело:       — Я не хотела расстроить гэгэ.       Он чётко осознавал: врёт. Именно этого и хотела. Только какой сейчас смысл спорить?       — Уйди прочь, — у него не было сил с ней препираться. Он отвернулся, вновь укладываясь на спину, и уставился в потолок.       — Цин-эр сказала, не подумав. Я…       — Уходи, — повторил чуть громче. Он не шутил и не обижался — он уже всё решил.       Если боги сулят смерть всем, кто с ним рядом, девчонке нет никакого резона с ним оставаться. Он справится и один.       — Куда мне идти? — неверяще, едва слышно. Будто надеется, что он гонит её не всерьёз.       — Я говорил с торговым караваном, что скоро уходит из города. Они согласны взять с собой тебя одну.       Вместо ответа — тишина. Почему она не уходит?       Точно. Сейчас уже, должно быть, ночь: снаружи опасно. А ещё она не выйдет сама из дома через окно — боится высоты.       — Утром я отведу тебя к ним. Иди спать.       Не послушалась. Слабо прогнулась шёлковая подстилка, кровать даже не скрипнула под её мышиным весом. На левую руку легла тяжесть. Он и не подумал сдвинуться, чтобы ей было удобнее: хочет ютиться на самом краю — её право.       Да что ей от него нужно, в конце концов? Что он должен сказать, чтобы она ушла?       Может… правду, раз уж она успешней всего прочего отворачивает от него людей?       — Это из-за меня умер Мин-гэ.       — Что? — не испуганно, а будто… слегка растерянно.       — Что слышала. Твой приятель тебя не бросал. Он погиб благодаря мне, и я занял его место, чтобы спастись из пожара, — пусть это и вышло случайно, он не собирался отрицать очевидное.       Они помолчали. Дождь тихонько барабанил по деревянной крыше.       — Гэгэ сделал это нарочно? — слишком спокойная интонация для такого известия. Это всё, что её интересует?       — Нет, — он не врёт в ответ на прямые вопросы. Какое это имеет значение? Разве ей не пора при любом раскладе бежать от него, скорбеть по покойному, клеймить душегубом — или хотя бы отодвинуться подальше, перестав прижиматься к его руке?       Хотя в последнем случае она, наверное, попросту свалится с кровати.       Она что-то невнятно пробормотала ему в плечо.       — Что?       — Не Цин-эр судить гэгэ за смерть Мин-гэ! — она чуть повысила голос. — Не после того, как она убила свою сестру.       Он моргнул, осмысляя услышанное.       Что?       Первая тусклая эмоция за последние часы. Недоумение.       Слишком невообразимо прозвучали её слова.       — Чего? — надо же, а он думал, она уже не сумеет ничем его удивить. Ошибался. — Что ты несёшь?       — Что слышал… гэгэ, — в последний момент спохватилась, смягчила откровенное хамство. Как будто ему сейчас есть дело до её тона.       Он по-прежнему не шевелился, но голова заработала с бешеной скоростью — нынешняя холодная отрешённость разума очень удачно в этом подсобила. Ци Жун нахмурился. Ни один из десятка перебранных за пару мгновений вариантов не показался ему хоть сколько-нибудь вероятным.       Второе чувство — приглушённая волна раздражения. У него ничего не складывается.       — Ты говорила, твои родные умерли от поветрия ликов. Выходит, это ложь?       Да не могла она врать. Такую ненависть не сыграешь, он бы сразу почувствовал фальшь! В чём-чём, а в ней он разбирался.       — Нет, но…       — Объяснись, — отрывисто велел он. — Кто ты такая? Что случилось с твоей семьёй?       Цин-эр шумно вздохнула. Повела плечами, подобралась, словно ей стало зябко; он не смотрел на неё, да и не увидел бы в темноте, но чувствовал движения.       — Это долго рассказывать, — тоскливо протянула она, вероятно, уже сожалея о своём признании.       Третья эмоция… что это, вялый интерес? Нетерпение?       — Мы никуда не торопимся, — ради такого он, пожалуй, даже готов отодвинуться наконец дальше от края, освобождая девчонке побольше того жалкого клочка кровати, на котором она теснилась.       Цин-эр завозилась, устраиваясь поудобнее.       Он ждал.       Она помолчала ещё, оттягивая неизбежное; наконец глубоко вдохнула. Едва ли не впервые он был готов слушать её внимательно, а не вполуха — думать о своём на этот раз не было никакого желания.       Вероятно, сейчас ему придётся вновь пробудить в себе способность выуживать из детского рассказа важные обмолвки и додумывать недостающие детали самостоятельно, собирая по кусочкам цельную мозаику. Ничего страшного. Его всегда забавляли головоломки.

***

      Парад нескончаемого идиотизма в этой истории открыла непоседливая сань-цзе — если вообще можно так уважительно назвать дурную тринадцатилетнюю девицу, которая, презирая наказы здравомыслящих родителей, регулярно сбегала из дома к какому-то дружку, помогающему лекарям в лагере для заражённых поветрием ликов в Безмрачном лесу. Вместе с пылью в складках дорожных одежд, с землёй на сапогах принесла она беду в родной дом — и первой же от неё слегла.       — Нельзя было встречаться с приятелем в менее поганом месте? С чего вообще она к нему бегала, а не он к ней? — он спрашивает риторически, памятуя о безголовости юных дев, но Цин-эр неожиданно отвечает:       — Сперва он служил солдатом под началом мужа цзецзе, и мама с папой не возражали, чтобы они дружили. Но когда его выгнали из армии, папа запретил им видеться.       Он негромко хмыкает: немудрено, разумный папа. Что такого нужно вытворить, чтобы тебя попёрли из войска Наследного принца? И спокойно ли этот юнец теперь спит по ночам, зная, что подружка променяла на встречи с ним свою жизнь?       Может, если бы девчонка сразу призналась, что подхватила кошмарную заразу, её семья ещё могла бы худо-бедно спастись. Но, как любой привыкший скрывать от строгих родичей проказы сорванец, она молчала до последнего — пока не стало совсем невмоготу. Разумеется, к тому времени хворь успела перекинуться и на домашних слуг, и на отца с матерью.       Остальные сёстры на тот момент имели все шансы выжить, в отчем доме тогда никого из них не было. Цин-эр гостила у любимой цзецзе — взрослой, что жила отдельно по причине замужества. Малышка частенько у неё оставалась; из всех сестричек самая старшая была спокойнее всех, не дразнилась, и свою мэймэй обожала всей душой. А эр-цзе, похоже, вообще у родителей появлялась нечасто: она получала образование у какого-то именитого наставника при дворе императора.       — Почему только она? — скупое любопытство. Раз есть возможность пристроить одну дочь во дворец, почему бы не сбагрить туда же остальных всем скопом?       — Матушка была недовольна, что эр-цзе разрешили там учиться. Говорила, что при дворе она стала слишком… — незнакомое, чуждое словцо.       — А по-нашему? — переспрашивает, чуть закатив глаза.       — Непослушной… своенравной, — подумав, подбирает аналоги на наречии Сяньлэ.       Цин-эр изредка выдавала подобные чудны́е словечки; он уже знал, что её маменьку папенька-купец в юности привёз из очередного торгового странствия, уплатив за невесту баснословное количество золота чужеземному народу. Если Ци Жун верно догадывался, какому именно, нескладная худоба малышки обещала с возрастом обернуться гибкой стройностью, а сама она — яркой, необычной красавицей. Ещё бы ей не попортили личико...       — …А ещё — что научилась там нехорошим словам. При мне она их не говорила, но папа, помнится, очень сердился…       Он с ленивым недоумением вскидывает бровь: где это у них при дворе можно было наслушаться брани? Всю его жизнь, куда ни плюнь, кругом были одни мастера изящной словесности, аж тошно. Похоже, родители девиц попросту решили не класть все яйца в одну корзину: каждую дочь растили и учили по-разному в надежде, что какая-то из выбранных стратегий окажется удачной. Практично до циничности... и по-своему разумно.       Эр-цзе, значит. Вторая по старшинству вредная сестрица; та, что готова была драться с неугодными женихами и видела вблизи таинственного суженого младшей. Она следующей приняла знамя глупости, когда прознала о свалившем семью недуге и решила во что бы то ни стало тайно отлучиться из тогда ещё безопасного дворца домой — в последний раз увидеть родных.       — Легкомысленная дура, — ёмко характеризует сестрицу Ци Жун. Почти его ровесница, могла бы уже хоть что-то соображать.       Цин-эр негромко поясняет:       — Мы всегда больше дружили с цзецзе, а эр-цзе и сань-цзе — между собой. Если бы только родители, она бы, наверное, не решилась, но сань-цзе…       Он фыркает: чушь, красивое оправдание беспечной глупости. Если средние дочери удались такими сумасбродными, неудивительно, что Цин-эр растили затворницей.       «А ты бы не захотел попрощаться с тем, кто тебе дорог, даже если это рискованно?» — тихонько интересуется дотошный голосок.       «Я не идиот. Своя жизнь всяко дороже».       У Ци Жуна не было таких людей. Как видно, оно и к лучшему — зато он, в отличие от некоторых, не в могиле.       «Ты завидуешь, — сочувственно шепчет невыносимый братец, — что ради тебя никто не подверг бы себя подобной опасности?»       Ци Жун не хочет больше ничего ему отвечать.       Всё ясно, эр-цзе после своей благородной дурацкой выходки была уже не жилец. Самая старшая оказалась куда разумнее и, как бы ни любила семью, к болезным не сунулась. Её роковая ошибка состояла в другом — в том, что решила вместе с сестрёнкой переехать на время смуты из дома супруга в, по слухам, хорошо защищённый дворец императора. Муженёк-военнослужащий сгинул в одной из бесчисленных битв с мятежниками, слуги в отсутствие хозяина под шумок стали разбегаться кто куда, а тут как раз поступило удачное предложение от…       — Кто такой этот ваш Мин-гэ, ты скажешь или нет? — имеет он всё же право узнать побольше о том, чьей причиной гибели стал?       — Друг цзецзе, — гнёт свою линию девчонка. — Он служил во дворце и беспокоился, что мы остались без охраны.       …от «друга», стало быть. Унылая же выходила история у Мин-гэ со старшей сестрой Цин-эр. Однако жалеть его Ци Жун и не думал — тот сам всё на свете прошляпил.       Как оказалось, цзецзе с приятелем с малолетства не разлучались. Они были ровесниками; жили в соседних домах, делили первые детские игры, вместе обучались у одних наставников. Логично, что завершиться такая нежная привязанность должна была счастливой свадьбой — ан нет, не тут-то было. У незадачливого дружка, казалось, было всё… кроме столь необходимого семье Цин-эр знатного имени, чтобы укрепить положение в высшем обществе. Учитывая, что среди хоть сколько-нибудь важных людей Ци Жун покойного не припоминал, тот явно был при дворе не более, чем мелким чиновником, и достойную пару, по мнению расчётливых родителей сестричек, составить не мог. Потому, когда к старшей дочери посватался видный военачальник, те незамедлительно ответили согласием — не дожидаясь, пока её прежний ухажёр добьётся подобных высот. Пленившемуся дивными зелёными глазами (Цин-эр как-то скромно хвасталась, что только она и цзецзе унаследовали их от маменьки) недотёпе оставалось только кусать себя за пупок, раз не хватило нахальства или смекалки, чтобы доказать родичам возлюбленной свою состоятельность как жениха.       Как на это замужество согласилась сама цзецзе? Хороший вопрос. Вряд ли её заставили насильно — вон, вторая сестра отказалась выходить за жениха Цин-эр, значит, дочерей к браку в этом доме неволить было не принято. Ци Жун скорее поверит в то, что надавили на чувство долга и ответственности: всё-таки старшая дочь, надежда семьи. А может, девица и вовсе не любила своего приятеля как мужчину, а выбор сделала сама — с холодной головой, из чистого расчёта? Теперь уже никто не скажет точно. Как и то, удачным ли было её решение.       — Он был плохим мужем? — он перебивает на полуслове, кажется, невпопад.       — Кто?       — Военачальник, кто ж ещё.       — Нет… не знаю, — она путается, пожимает плечиками. — Он всё время уходил в походы, я редко его видела. Цзецзе часто была одна, потому и забирала меня в гости, чтобы не скучать.       «Холодный и равнодушный, которому жена — лишь статус и украшение дома…»       Может, и хорошо, что ему самому так и не посчастливилось жениться. Кто знает, как бы у них с той невестой всё сложилось.       Подумав, Ци Жун понимающе кривит губы. Погиб на войне, значит. Тигр покидает горы, и на трон садится обезьяна — дружок старшей сестрицы не мог упустить такую возможность.       — Значит, вы переехали к её любовнику…       — Другу! — упорно поправляет девочка. — Цзецзе не изменяла мужу.       — Покойнику? Конечно, как ему изменишь-то, — отмахивается он. — Откуда ты знаешь, что у них там было?       — Гэгэ тоже этого знать не может, — твёрдо возражает она.       Крыть нечем. Он на время замолкает.       Цин-эр со старшей сестрой перебрались во дворец… туда, куда как раз вернулась после визита к родителям безрассудная эр-цзе. Зачем она это сделала, Ци Жун решительно не мог взять в толк — подумать только, мимо него по коридорам могла шастать заражённая поветрием ликов девица. За одно её можно похвалить: ни с кем особо не общалась, побеседовать близко успела только с цзецзе, а как только обнаружила у себя признаки болезни, немедленно покончила с собой.       Ну, хоть один разумный поступок. Интересно, повесилась или в чане для омовения утопилась? Цин-эр не знала, таких занятных подробностей при ней сестрица с не-любовничком не обсуждали.       Ци Жун никогда не принимал чужие истории близко к сердцу, какими бы страшными или печальными они ни были. Эта не была исключением, но из детских уст звучала... противоестественно. С каждым словом у него крепло ощущение, что девчонка просто пересказывает ему какой-то из своих кошмарных снов. Единственное, что останавливало его от обвинения в сочинительстве — он не мог поручиться, что фантазия девятилетнего ребёнка на такое способна.       Оплакивать дурочку было некогда — все силы ушли на тайные похороны. Пару следующих недель сёстры с приятелем жили робкой надеждой, что им повезло, и болезнь сгинула вместе с эр-цзе… пока на плече цзецзе не подало голос первое чудовищное личико. Надо думать, хворь так долго не давала о себе знать исключительно ради того, чтобы после обнаружения стремительно прогрессировать всего за несколько дней. Ци Жун брезгливо поморщился, вообразив, как изуродовало ублюдочное поветрие наверняка красивую, совсем молодую женщину: старшей из сестёр был всего двадцать один год от роду.       Развязку Ци Жун, честно говоря, вообще понял слабо. Не потому, что из Цин-эр вышла плохая рассказчица — напротив, её учителя могли ей гордиться: говорила она ровно и отрешённо, словно читала по бумажке... будто вся эта жуть происходила вовсе не с ней. Просто он не находил совершенно никакой логики в действиях цзецзе: хорошо, предположим, ты не хочешь долго и мучительно умирать от страшной болезни, а наложить на себя руки, подобно эр-цзе, не хватает духу. У твоей постели лю... друг детства и маленькая сестра — разве не очевидно, к кому из них обращаться с просьбой о помощи?       По всей видимости, в этой семейке чокнутыми были все. Иначе он не понимал, как так вышло, что именно малышке Цин-эр, на щеке которой уже начал проявляться крохотный лик, выпала честь добить любимую из сестёр её же кинжалом.       На этом моменте Цин-эр ненадолго замолчала, выравнивая дыхание — он не торопил продолжать. Ему самому нужно было время, чтобы переварить услышанное.       В детстве, когда Жун-эр слушал сказки, он всегда примерял происходящее в них на себя: а как бы он поступил в этом случае? А так бы смог? Исходя из ответа, делал вывод — герой либо дурак, либо молодец. Вот и сейчас невольно задумался: если бы тот же братец попросил его прикончить, сумел бы ли он хладнокровно пронзить клинком родного человека? Он затруднялся с ответом. Наверное, да… но это было бы крайне неприятно. Ему было бы неприятно, а каково Цин-эр? Удружила её сестрица, ничего не скажешь — кошмарами на всю жизнь в лучшем случае.       Кинжал… Ци Жун невольно нащупывает его за поясом лезвие, завёрнутое в тряпьё. Сперва он хотел примотать его к предплечью, чтобы в случае нападения было удобно выхватить, но почти сразу убедился, что скорее пропорет себе руку, чем быстро вытащит оружие. Нет уж, не был никогда воином, нечего и начинать. Получается, всё это время Цин-Цин таскалась в обнимку с орудием убийства любимой сестры? Занятный способ почтить её память. Нет, придурь в этой семье определённо была наследственной.       А рассказ тем временем становился всё бредовее. Не успела цзецзе испустить дух, как клинок у девчушки отобрал простофиля Мин-гэ, чтобы им же попытаться срезать рожицу с её лица. Его действия вполне объяснимы: Ци Жун слышал, что заболевшие так делали, иссекали гадкие лики прямо на себе и тут же прижигали раны. Не сказать, чтобы это как-то помогало излечиться от хвори, но её следы хотя бы переставали выглядеть так кошмарно — слыть многоликим было не сильно лучше, чем Безликим. Это всё понятно, а вот дальше начиналась какая-то чепуха: по словам Цин-эр, стоило юноше сделать надрез на её щеке, уродливое личико… исчезло, будто втянувшись обратно в кожу, прямо на глазах.       Порадоваться волшебному исцелению они не успели: во дворце поднялась тревога — злостные бунтовщики подожгли крышу. Мин-гэ плюнул на необъяснимые чудеса, схватил сестру мёртвой подружки в охапку и бегом кинулся к одному из известных лишь мелким чинам служебных ходов.       Да уж, денёк тогда у всех не задался. Кое для кого стал и вовсе последним — если Мин-гэ и представлял когда-то, что помрёт с возлюбленной в один день, то уж явно не так.       Поразительно, как Цин-эр — домашний ребёнок, далёкий как от медицины, так и законов движения ци — умудрилась не только не свихнуться, а даже сделать какие-то выводы из произошедшего... хоть и своеобразные. Девочка соединила кинжал цзецзе, её смерть, своё неожиданное излечение и пришла к, как ей показалось, вполне логичному заключению: её защитил дух покойной сестрицы, наделив оружие чудодейственной силой. Поэтому, когда Мин-гэ нанёс порез, болезнь пропала без следа.       Какая же редкостная чушь. Ци Жун вновь безотчётно коснулся клинка за поясом — красивого, дорогого, остро заточенного… совершенно обычного, без следа потусторонней ци. Он точно знал, что дело не в нём. Что же тогда произошло?       Он напряжённо размышлял, тараща глаза в зернистую темноту; всё лучше, чем тупо лежать и страдать ни о чём. Нет, тяжёлая ноющая пустота внутри никуда не делась, однако немыслимая история его немного взбодрила — теперь он мог надеяться, что эта чуждая отрешённость с ним не навсегда. Какие-то отголоски эмоций у него всё же остались — бледные и приглушённые, они будто пробивались сквозь толщу воды, придавленные этой свинцовой апатией. Ну и хрен с ними — только думать бы мешали.       Он пытался логично встроить услышанное во всё, что знал о недугах и движениях внутренней энергии, но картина складываться не желала ни в какую. Смерть сестры, дурацкий кинжал, поветрие ликов… Сейчас Цин-эр точно была здорова — как это получилось? Болела ли она вообще, или сестрице с дружком показалось с перепугу? Ладно, положим, не показалось. Тогда что привело к выздоровлению? Способ лечения «ткни ножиком в лик, авось рассосётся» был испробован людьми Сяньлэ неоднократно и никому толком не помог — Ци Жун как-то подслушал у братца, что, даже если отрезать поражённую часть тела полностью, совсем скоро новые лица всё равно проявятся на другой. Они же с Цин-эр уже сколько живут вместе, и за это время он ни разу не слышал в доме ничьих голосов, кроме их собственных — помнится, мерзкие болячки имели привычку противно верещать прямо на телах заражённых.       А если расценивать поветрие не как болезнь, а как проклятие? Должно быть какое-то условие, от него избавляющее. Добровольная жертва? Кровь родного человека? Или спастись от смерти может только ребёнок? Может, всё сразу? Ци Жун ощутил лёгкое раздражение — от этой ерунды голова шла кругом. Он чувствовал, будто что-то упускает, но убей, не понимал, что именно. Если бы у него была в запасе хотя бы ещё одна подобная история исцеления, он бы мог их сравнить и выявить закономерности, а так… Слишком много уникальных случайных факторов, сходу и не поймёшь, какой оказался решающим. Или он слишком всё усложняет, а ответ лежит где-то на поверхности?       Крутя её рассказ в голове так и эдак, он неожиданно для самого себя пришёл к неутешительному выводу: все эти смерти случились из-за того, что кто-то кого-то слишком сильно любил — и совершал из-за этого бессмысленные глупости. Хорошо, что ему это не грозит: он никого не любит. Его тоже... но ему этого и не нужно.       Задумавшись, он едва не пропустил ещё одну странность в словах Цин-эр:       — Мин-гэ собирался отвезти меня к своим родственникам на запад, и…       — Постой, почему к своим? — он вновь перебивает, нахмурившись. — У тебя же есть тётка на юге.       Да и вообще, сам не мог позаботиться о ребёнке? Вот оно, значит, где закончилось хвалёное благородство несостоявшегося возлюбленного — правильно цзецзе сделала, что за него не вышла. Любимая женщина умерла, а он её младшую сестру даже в память о ней приютить не пожелал. Самому Ци Жуну девчонка вообще никто, он тоже понятия не имел, что с ней делать, когда она на нём повисла — но ничего, ужились же как-то.       Цин-эр замялась, поёжилась. Посопев, тихонько созналась:       — Я обманула гэгэ.       — Опять? — вяло удивился Ци Жун. Какой, однако, славный вечер откровений. — Что, ты никогда не была в её деревне, и мы всё-таки едем неизвестно куда?       — Была однажды, — помедлив, проговорила девочка. Он не видел её лица, но явственно расслышал в голоске натянутую, чуть виноватую улыбку. — На тётиных похоронах. Её дом стоит пустым уже несколько лет, папа всё хотел его продать, но потом передумал.       Вот оно что.       Нет, он всё ещё был слишком опустошён, чтобы сердиться. Лишь равнодушно поинтересовался:       — Почему соврала?       Она вскинула голову, глянула на него, пронзительно блеснув глазищами в полутьме. Спросила в упор:       — А гэгэ стал бы мне помогать, если бы знал, что у Цин-эр никого не осталось?       Они помолчали. Он не сразу понял, что изменилось вокруг, но потом осознал: за окном стало слишком тихо.       Верно, дождь кончился.       — Не знаю.       Может, и да — если бы счёл, что преимущества от неожиданной компании перевешивают доставляемые ей неудобства. А может, наоборот: поймав себя на отчаянном позорном желании ни за что не оставаться одному, взбесился бы и назло им обоим бросил девчонку на том холме. Сейчас уже сложно сказать, что вероятнее.       Цин-эр кивнула, наверняка лишь уверившись в том, что поступила правильно. Не успел он открыть рот, чтобы взять с неё обещание больше ему не лгать, как она вновь печально улыбнулась — в голосе сквозила обречённость:       — Я пойму, если гэгэ не захочет теперь иметь со мной дела. Может ли Цин-эр говорить о том, что вокруг гэгэ все умирают, если сама ничем не лучше? Может ли обвинять его в смерти Мин-гэ, если своими руками…       — Это не считается, — он решительно её перебивает, не желая слушать самоуничижительные бредни. — Твоя цзецзе сама не хотела мучиться, ты просто выполняла её просьбу. Она, в отличие от того же Мин-гэ, умерла бы в любом случае, так что даже я больше убийца, чем ты.       — Мин-гэ тоже не прожил бы долго, — возразила девочка с внезапной убеждённостью.       — С чего это?       Ну и дела. Неужели он что-то прослушал?       — Он же заразился поветрием от цзецзе, — с грустью пояснила она, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Почти сразу, но у него лики успели появиться только на ноге. Он хромал, гэгэ не заметил?       Честно говоря, не обратил внимания. В их единственную встречу ему было немного не до того.       Так что же получается, бедолага Мин-гэ был обречён, и его смерть вовсе не висит на Ци Жуне тяжёлым грузом? Он, как и Цин-эр, просто облегчил участь умирающего?       Мелочь, конечно... но приятно знать, что его совесть на самом деле ещё чище, чем он думал.       Он чуть повернул голову: Цин-эр уже пару минут сопела и нервно теребила его рукав, явно набираясь смелости.       — Хочешь что-то сказать — говори.       Получив разрешение, она тянуть не стала:       — Ты взял меня с собой только потому, что чувствовал вину перед Мин-гэ?       — Нет, — не раздумывая, ответил Ци Жун. — Без тебя было бы скучно.       Он не кривил душой: из одного только чувства вины он в жизни бы ничего не сделал. Тем более, что вины как таковой тут особо-то не было. Почуяв, что сяо ятоу вот-вот снова раскроет рот для ещё какого-нибудь каверзного вопроса, он перебил её первым пришедшим в голову своим:       — А ты никак от меня не отвяжешься только потому, что у тебя больше никого нет?       Тьфу ты. Зачем только спросил — и без того очевидно, что да. И что она ответит, тоже ясно: наверняка соврёт из вежливости, чтобы он не… чтобы не что? Не разозлился? Не обиделся и не прогнал вновь?       Если она сейчас скажет «нет», он разочаруется — но не удивится. Если «да»… Вот тут он и сам не знал, чего от себя ожидать. Испытает ли досаду — или зауважает её за честность? Почувствует ли вообще хоть что-нибудь?       Отчего-то он малодушно надеялся, что она всё же солжёт.       Девчонка вновь его удивила:       — Не только, — она уверенно мотнула головой и неожиданно призналась: — Гэгэ очень похож на эр-цзе. Она тоже вечно ругается и злится, но, если Цин-эр что-то натворит, всегда помогает и родителям не говорит… не говорила… — её голосок надломился.       Напрасно он беспокоился, что ребёнок будет раздражать его громким нытьём. Он бы и не понял, что происходит, если бы не до боли впившиеся ему в руку пальчики (до боли?), да не намокший рукав на его плече, в который она вжалась лицом. Цин-эр плакала практически беззвучно — горько и безнадёжно, как плачут, когда уже ничего не исправить.       Ци Жуну стало неуютно. Ощущение было лёгким, но неприятным, похожим на… беспомощность? Он не понимал, как должен реагировать: попросту не знал, что он может сделать в такой ситуации. Что-то сказать? Зачем? Слова бессмысленны, ими никого не вернёшь. Он просто молча лежал и ждал, когда она успокоится, слабо удивляясь про себя: девочку, которая только что совершенно бесстрастно и без запинки рассказала о гибели всей своей семьи, сломило упоминание сестры в прошедшем времени.       Казалось, прошла вечность, прежде чем она затихла: шмыгнула носом пару раз напоследок, перестав дрожать всем телом. Он только сейчас заметил, что в комнате посветлело — неужели неизменно пасмурное весь последний месяц небо прояснилось, и в окно заглянула луна?       — Цин-эр хотела сказать…       — М?       — Если гэгэ важно, чтобы его кто-то любил, — несмелый, едва слышный шёпот ему в плечо, приходится напрягаться, чтобы разобрать слова, — ему необязательно ждать этого от богов.       Ци Жун резко вдохнул, не найдясь с ответом.       Равнодушная пустота внутри, с которой он успел свыкнуться, натянулась, как струна, оглушительно зазвенела и треснула, сметаемая обжигающей волной; из груди по горлу прокатился тугой комок, он зажмурился — по щекам наконец потекли горячие, приносящие долгожданное облегчение слёзы. Пошевелился — левую руку тут же закололо иголочками, Цин-Цин успела ему её отлежать; с трудом согнув локоть, уложил ладонь на худенькую спину, неловко прижав крепче к себе.       Две изломанные, израненные, никому не нужные в этом мире души.       …Может, это им никто не нужен?