Вера - не только имя...

Финал второго сезона легендарной «Битвы сильнейших» обещал стать по-настоящему незабываемым. Это Вика поняла, едва ли подъехав к воротам величественного особняка на Басманной: гул бесконечно прибывающих машин, толпа восторженно визжащих поклонников, море красивущих (каких, определенно, не делали для нее когда-то) плакатов — ну какие тут могут быть сомнения? Впрочем, Комахину тоже узнали и, кажется, вполне были рады видеть: она помахала людям с мягкой несколько растерянной улыбкой, ощущая себе не иначе, как королевой — или той самой девочкой Элли, идущей по непростой дороге из жёлтого кирпичика к Великому Волшебнику Гудвину — который, согласно канонам безумно обожаемой ее Маргариткой сказки, вне всяких сомнений должен воплотить «заветных три желания» в жизнь. Впрочем, нет. Желание у Виктории сегодня было только одно. И она не сомневалась в нем — ни капельки, ни малейшей толики процента, когда выставляла в своем телеграм-канале пост о том, ради кого время от времени «посматривала» проект и хотела бы видеть в финале; когда приобретала у своей любимой — личной почти флористики Танюши букет шикарнейших, чистых, как и ее искреннее выражении симпатии роз; когда с замиранием сердца заходила в большую, роскошную, слишком пафосную по мнению ясновидящей, «комнатку для гостей» — практически сразу заприметив там… Ту, которой около полутора лет назад великодушно, почти безысходно — а на самом-то деле — единственно верно, уступила свое место в другом, куда менее звучном, но не менее интересном проекте «Экстрасенсы. Реванш». — Ангелина! Комахина была искренне рада видеть колдовку — как и тогда, почти уже год назад на широком экране с заветным кубком победительницы — растроганную, растерянную с неподдельным счастливым блеском на дне глубоких, изумрудных, невероятно красивых глаз. Сейчас будто бы потускнели, погасли и словно наполнились болью — той самой, которая рикошетом передалась и православной ясновидящей, на краткость мгновения невольно коснувшейся сердцем сердца женщины. — Привет, привет, моя дорогая, — ответно — тепло обняла Комахину ведьма. Кажется, она была не менее рада личному знакомству с молодой коллегой — хоть и не понимала, кажется, с чего бы начать диалог. И Вика решила взять инициативу на себя. — Вы за Александра болеете, да? — Комахина видела этот вопрос вполне безобидным. Только, видимо, ошибалась — ведь Изосимова отчего-то поджала губы и почти виновато опустила глаза. — Саша тоже хороший медиум. Я буду рада его победе, правда, — и что же такое с ней происходит? Вика не понимала пока, но отчего-то считала жизненно необходимым поддержать эту странную беседу — не оставлять колдовку сейчас. — Но болею я все-таки за Владислава, — уверенно — единственно правильно, как думалось, заявила Виктория — так неожиданно и больно заметив в уголках на миг поднятых глаз…хрустальные, беззащитные капли! — Ангелина… — рука ясновидящей невольно потянулась вперед — обнять, утешить, выяснить, блин, что же случилось такое… Да остановилась на полпути, на полувздохе — на полушаге от покатых, еще сильнее, кажется, опустившихся плеч — где-то в районе ключицы — в сантиметрах от яростно, гулко трепещущего сердечка — которое вдруг отчаянно, нетерпеливо позволило — захотело показать — дать Виктории прочувствовать, чем оно терзается — о чем так желает, да не может поведать… …Первое, что открылось «экстрасенсорному взору» Комахиной — глаза. Черные, ехидные, насмешливые, горящие — страстью бесовской, нечеловеческой, яркой — на грани любви, на грани безумия настоящего. — Бабонька… — он скалился — как самый настоящий, не кормленный тысячи лет зверь. Он целовал — пылко, остервенело, можно сказать, даже грубо — но ноги отчего-то предательски подкашивались и дрожали, а низ живота горел и наполнялся свинцовой ноющей тяжестью — медовой, проклятой, невыносимой — руки чернокнижника, однако, сбросить не позволяющей — ведь касания их поднимали к самым, прости Господи, небесам — туда, где бесы его окаянные никак обитать не могли — но желали до потери сознания. До потери разума. До потери своего Ада. До потери »Руки» этой окаянной — которая не казалась уже теперь Целью всей жизни… … — Юлик, Юлик, ну давай, — она стояла уже в готзале, не смея позволить себе дышать — не смея позволить себе надеяться даже на то, что предоставят ей Силы в следующую секунду. Что предоставит он — какой-то странный в последнее время, отстраненный, сейчас скалящейся отчаянно, зло, по-другому. — Давай вслед Руденко баллы Марьянке — и закончим уже! Закончим. Да. Только для Ангелины уже все было кончено. — Я желаю победы Саше, — и это было совершенно искренне. Сашка молодец. По крайней мере, он не предавал. Не обнимал. Не шептал ее имя в страстном, нетерпеливом экстазе и не обещал сделать все для того, чтобы «они вместе стояли в финале». Он всегда был с ней честен — и заслуживает победы хотя бы поэтому. … — Не надо… Не надо лезть тебе туда, девонька, — ее вырвали из видений практически силой — силой руки, упрямо, судорожно, почти возмущённо упирающейся в грудь ясновидящей. Колдовка была растеряна, обескуражена, почти разгневана. Колдовка почти не плакала — и это можно было считать маленькой победой Виктории. — Я… Сама разберусь. Сама, — невыразительно хлюпнула носом Ангелина и Комахина сочла за благо отстраниться — хорошо, что в комнату как раз вошёл тот, с кем ясновидящая задружилась еще со времен «Реванша» — простой деревенский парень — Саша Саков. С ним и посмеяться можно, и дела обсудить бытовые, и детишек, почти ровесников, а главное — не думать более о колдовке — о ее удивительном, пылком, так сокрушительно и резко завершившемся романе — с тем, кого Вика сейчас должна будет идти поздравлять. Поддерживать. Нет, она все также была готова. Как ни крути, чернокнижник-то он хороший, сильный — хоть и к его человеческим качествам у Комахиной теперь появились вопросики… — Виктория… — Череватый, кажется, был видеть ее искренне рад. Но она тем же энтузиазмом не отозвалась — она человек прямой и честный — а уже после все остальное. — Владислав, я правда, искренне, от всей души, желаю вам сегодня взять первое место, — проклятый ком давил горло и мешал сказать все твердо — так, чтобы Влад понял все, как надо, как оно было в ее голове. — Кубки, награды — это все дело наживное, у вас это все еще обязательно будет. Но есть то, что гораздо, гораздо важнее золотой «Руки». И вы это знаете. И вам нельзя, ни в коем случае нельзя это упустить, понимаете? — Череватый вдруг опустил голову на грудь, отчаянно, смиренно, виновато — совершенно неожиданно, уверенно, смело позволяя православной ясновидящей увидеть все то, что было скрыто — то, что так тяжело и больно приходилось ему держать в себе — без шансов быть понятым, услышанным, и прощенным… … — То есть я должен буду поддержать кандидатуру Марьяны? — Владислав сидел в темном, по ощущениям — пугающе-знакомом кабинете. Дубовый стол, дорогая мебель, куча всевозможных бумаг. Кажется, Вика была здесь — еще давно, до Реванша, когда подписывала какие-то документы. — Но как же?.. — рука чернокнижника привычно потянулась к подбородку — в жесте глубокой беззащитной растерянности. Нет, он всегда очень хорошо относился к Романовой — и был искренне благодарен ей за все, что она сделала для него в первом сезоне, но… Как же его Ангелина?.. — Владислав, вы «Золотую Руку» хотите? — ультимативным тоном вопрошала худощавая рыжеволосая женщина (кажется, она являлась кем-то из главных редакторов), не переставая копаться в какой-то красной папке, даже не думая поднимать на чернокнижника глаз. — Вот и вопросов лишних не задавайте. Народ, знаете, не без монтажа и усилий, но можно будет убедить в том, что обиженные фан-базы резко сплотились — и решили дать победу, например… Шепсу? — рука сжала подбородок до боли, до побелевших костяшек, почти до хруста челюстей — а севший в предсмертный хрип голос проронил лишь дебильное: — А с Райдос что? Она же от своего не отступится… Строгий, не оставляющий никаких шансов на новые вопросы — возражения, взгляд, едва ли не прожег — буром не прорубил в мужчине дырку. — Разберёмся. Ступайте. Он послушался. Он вышел. Он сделал все, как надо — как завещали ему когда-то его жаждущие их безусловной победы Силы; собственное, израненное всем, кем только можно, эго и некогда изучаемый в школе закон инерции — не позволяющий резко и спонтанно изменить направление — в приоритет внезапно случившемуся новому, незнакомому — и, кажется, единственному теперь дорогому… Далее следовал молчаливый трагический уход Ангелины из готического зала. Слезы, которые чернокнижник едва ли сумел сдержать. Ее слезы — несдержанные, горячие, безнадёжные — переходящие в чудовищную, бесстрастную, нещадно царапающую душу осколками суровых северных льдин, холодность — оставляющую вместо чувств порывы промозглого питерского или карельского ветра… «Прощай» — тихо, безлико сказала она, мимоходом, точно старого друга, похлопав замершего в омертвении Владислава по плечу. Вика не видела — знала уже, что не рыдал он — скулил у ее подъезда щенком побитым, брошенным — да так и примёрз бы к лавочке — если б не добрые люди, своевременно узревшие в сём «изваянии» именитого чернокнижника. Обогрели. Спасли. Тело. А душа… Что от нее осталось-то? Она, поломанная, горемычная, едва ли еще не совсем потерянная, сейчас смотрела на ясновидящую изможденными, больными, умоляющими глазами — но что она, Вика, могла теперь сделать? Все уже было сделано. Или… Нет? Как бы там не было — она обязана попробовать все изменить! И, быть может, спасти — получилось же у нее в прошлый раз — хотя больше тогда помогла Вера… * Но Вера — это ведь не просто имя, правда же? А Ангелина все еще верит. Очень, очень хочет верить — как бы отчаянно не убеждала себя сейчас в том, что никогда не простит этого засранца. — Я и хочу, Владислав, пожелать чтобы ты… Как бы там ни было, не предавал себя, — эти дурацкие слезы уже лились через край — и все уже бежали к ясновидящей с платочками. — И тех, кто тебе действительно дорог. Далее следовала пелена бурных, едва ли объяснимых кому-либо (и даже самой себе) слез. Невероятно длительное (а быть может, оно и должно быть таким) ожидание выхода победителя — рядом с Сашкой и той самой, все также печально-задумчивой женщиной — совсем не серчающей на Комахину и, кажется, совсем не надеющейся на какой бы то ни было, положительный исход… А исход был действительно позитивным — по крайне мере, по мнению многих. Владислав победил. Комахиной очень, от всего сердца хотелось подойти к чернокнижнику — горячо поздравить его с получением заслуженной «Руки» и… Хорошенечко «оттарабанить» этой «Рукой» по башке — ведь этот, радостно носящейся с заветной наградой, негодник, не захотел услышать ее — а значит, колдовка верила в него напрасно… *** — Ну, как все прошло? — поцелуй и объятия мужа казались самыми желанными, самым необходимыми на свете — теми, что важнее всех золотых и даже платиновых «Рук» мира. Вот они, руки — живые, любимые, настоящие — уже наперебой тянутся к ясновидящей, чтобы помочь раздеться, прикоснуться, обнять — взять свою заслуженную порцию тепла и внимания, которые она, такая поганка, не смогла сегодня им предоставить. — Мамочка, а ты что мне принесла? — принцесса-Маргаритка кружилась аки снежинка на позавчерашнем новогоднем утреннике, да так и стремилась запрыгнуть на ручки. — Мам, а ты Шепса там видела? — Видела-видела. Дайте мне хоть снять сапоги, ё-мое! — весело, совершенно искренне смеялась Комахина, переодеваясь во все простое, домашнее, да не забывая при этом то и дело тискать родных. Как же она их все-таки любит! Как же она счастлива, что когда-то, в далеком две тысячи лохматом году выбрала семью — и не на секунду не усомнилась в его правильности. А Владислав… Бог ему судья. Он еще обязательно пожалеет о своем решении — как и Ангелина обязательно встретит человека, с которым все-таки будет счастлива. Который выберет ее — также, ни на секунду не усомнившись…

***

А утром следующего Виктория совершенно неожиданно обнаружила среди восхищенностей-просьб, ожидаемо заполонивших её личку «ВК» после выхода на «публику», сообщение от давненько спустившегося «вниз» диалогов, пользователя… «Ангелина Изосимова»! В нем не было светских банальностей, слез, обвинений во вчерашнем «несанкционированном вторжении» — даже излюбленных колдовкой (исходя из опыта прошлого непродолжительного общения) голосовых. Было лишь единственное, разбивающее сердце в осколки и собирающее его обратно фото с изображением двух сцепленных в одно целое, до боли знакомых рук — на фоне того самого, так замозолившего глаза Виктории, золотого «Кубка». «Спасибо за то, что поверила, девочка» — родилось уже на глазах у Комахиной — так нелепо и сентиментально опять полных слез…