Burn and blame

      Шинобу требует, она имеет права требовать. Справедливость не дымка тумана, что рассеивается поутру, стоит рассвету ступить на землю. Демоны уползают в свои змеиные проклятые логова копить яд к следующей ночи. Храброму воину остаётся только подняться с колен и сплюнуть кровь, ожидая нового удара. Но он не отступит, покуда может дышать. Клинок ещё не обломился за сотни ударов, а кровь кипит, ожидая возмездия. За боль потерь, за сломленные судьбы и ради светлого будущего.       Так что да, Шинобу имеет права настаивать, бросать вызов самой судьбе, безрассудно привлекая внимание Доумы. Ведь не мог забыть. Не тот демон, что так сладко улыбался, говоря о цветочном аромате, о прелестном лице её сестры, таком нежном голосе, словно шёпот океана. Ком к горлу подкатывает лишь от одного воспоминания, невыносимым потоком течёт желчь прямо через рот, вместе со злостью. Слова Шинобу могли бы быть острее её клинка и похоже, так и есть.       Так уж повелось, что насекомые слабы, малы, крошечны. Смешиваются с пылью под ногами, совсем как люди перед демонами: собираются кучкой, беспомощные и жалкие. Захочешь — раздави в ладони целую горсть, и кровь польётся бурным потоком, напоминая собой гранатовый сок. Оторви маленькие крылышки, вычурные и индивидуальные, лиши любого шанса на спасение, пересчитай каждую лапку, вырывая одну за другой. Раздави, истреби, размазывай белёсую склизкую гемолимфу по земле, смешай с грязью и пусть подавятся своей пылью, которой всю жизнь дышат. Они только на это могут надеяться. Красивые, уродливые, ядовитые и безобидные - все одинаково представляют собой перед человеком жалкое зрелище.       Шинобу такая же, малюсенькая, фигурка оловянного солдатика с игрушечным мечом, больше напоминающим зубочистку. Не грозный воин, не щелкунчик которого спасёт прекрасная Клара, не кокэси с изящным узором, призванная радовать глаз. Она охотник — её оружие колчан ядовитых стрел, вода Тофаны и тисовы семена. Ступать по этой трудной тропе, где выжить и защищать других могут лишь те, кто обретает свою силу, не важно какими методами, Шинобу выбрала сама. Она почла бы за честь. Пусть будет смертоносной, ядом, от которого нет антидота. Все, кто не покаются в своих грехах, будут медленно и мучительно доживать конец своей жизни в сожалениях. Последнее, что они увидят — её сладкая улыбка, полная снисхождения. Мёртвая луна заплачет горькими слезами и умоется в реке.       Когда-нибудь она хочет увидеть такое лицо у Музана, искажённое в муках и ненависти. Поражённый своей собственной никчёмностью — у него не будет шанса на спасение. Не у того, кто его не заслуживает.       Пусть мала и не внушительна, но не слаба. Стук гэта предвещает только скорую кончину, травы под ногами отмирают столь же быстро, как след за спиной хрупкой девушки наполняется горой свежих трупов. Цветы глицинии заглушает аромат разлагающихся тел. Не отведает ли прекрасная мечница своего яда?   Сполна       У демона, что заставляет её душу корчиться в агонии, ненависти и зависти, нежная и доброжелательная улыбка, его речи чище родниковой воды, а пятно на макушке напоминает цветок ликориса. Он мерзкий — Шинобу пробирает до мурашек, выворачивает наизнанку от его голоса, от искренних подбадриваний, пока он корчится от очередной порции яда, не переставая улыбаться. Чёртова мерзость. Грязный ублюдок. Да, Танджиро. Я всегда злюсь.       Злюсь из-за того что слаба, как беспомощный младенец перед лицом истинного зла. Потому что перед второй высшей луной выступаю лишь воспоминанием о прошлой мимолётной тени, которая пропала той ночью и похоронила моё сердце. Улыбка застыла на лице гипсовой маской, я вылепила её из страдания, о котором не позволяю себе забыть ни днём ни ночью. Что бы напомнить, за что сражаюсь, не посметь сдаться. Даже помыслить об этом будет предательством.

Вставай, столб насекомого, Шинобу Кочо

Ты поклялась убить демона

      Да, нет «могу или не могу». Я должна встать, даже если лёгкие вместо воздуха заполнятся собственной кровью, если буду ползать, подобно скрюченной сороконожке. Лежать неподвижно, как потерявшая жало оса. Умирающая. Доживающая свой короткий срок, за который успела сделать так мало. Столько жизней ещё не спасла. Моя вендетта не спета, разбилась осколками ледяной крови, была раздавлена удушающими объятиями, превратившими мои кости в порошок. Оплакана слезами лживого, лицемерного отродья, что в пожирании видит спасение. Стать его частью? Не смешите. Если доведётся выбирать собственное упокоение, заберу его с собой в ад. Демона, у которого даже объятия веют холодом, в чьих глазах родилось солнце и сгорела радуга. Кто раскладывает человеческие черепа и играет с ними так увлечённо, как дети с тэмари.       Превратить его вечное блаженство в бесконечный цикл ада, где я лично могла бы остаться с ним и быть уверенной, что он никогда не будет знать спокойствия. Я буду отрубать ему руки, что обнимают меня крепче паучьего кокона, зашью рот, что извергает эти извращения о сострадании и любви. Не позволю ему смотреть таким изнеженным, восхищённым взглядом, обещающим покой и умиротворение.       Колдун, что исполнит все желания, сбережёт доверчивое и добросердечное сердце юной девушки, чья воля сильнее, чем сталь. Стоит только позволить поддаться желанию, прекрасная бабочка не вырвется из паутины сладостного миража.       А у демона родилось заветное желание, на дороге к нескончаемой жизни и цели. Он хранит любовь в ларце из костей. Черноё испорченное сердце так и желает: сожги меня дотла бабочка. Подлети на мой огонёк и давай сгорим вместе. Позволь ужалить в ответ, испить вместе яду, разделить на двоих твоё любимое явство, и тогда сладость послевкусия будет божественна. Ты вся — и тело и душа будут деликатесом, что позволили мне вкусить боги.       Доума не верит в богов, за то верит в приземлённое, в простых и примитивных людей, верит что станет их спасителем, не будучи богом. Его воспоминания так однообразны, что бабочка стала новым вздохом. Жизнью. Изящной вышивкой сашико на тёмном, изъеденном временем полотне, кручёные нити хлопка собираются в изумительную стрекозу. Она его истинная Цуру-нёбо, чьё доверие Доума никогда не предст, преклонив колени и поклявшись в верности без алтаря, почтительно касаясь губами не то мозолистых пальцев, не то журавлиных перьев.       Кочо хрипит, отвратное бульканье вырывается из груди вместо смеха. Она умудряется улыбаться демону. Заблудшему и обречённому. Подумать только, что к нему приходили в поисках спасения. Какая чушь, да он же настоящая погибель в чистом виде. Картинка перед глазами стоит ярко, как день: отчаянные люди тянут руки к сжёгшему себя солнцу, вместо того что бы молиться остальным богам. Человеческие языки разносят эту повесть невесть сколько лет: что мальчишка с борнитовыми глазами слышит небожителей. До чего смешна людская глупость и невежество. Доума их не слышит и не видит, да и сам едва ли похож на бога, хотя лик столь торжественен, словно сам Фудо-мёо в его истинном величии.       Как это не странно, Шинобу тоже протягивает руки в дрожащем объятии. Недостаточно сильно, что бы задушить, увы, но достаточно ощутимо для них обоих, вперемешку со стыдом и горечью. В конце концов, может же она позволить себе последнюю слабость? Знает же, что нет. И всё равно ищет тепла от вечного холода.       Ничего не могу поделать с тем, что ты съешь меня, пёструю бабочку, что носит накладные крылья. Вторую пару в память о моей покойной Канае. Небось думаешь, что теперь полакомишься нами обоими. Твоё сожаление о том, что сестра тогда избежала гибели затмилось отрадой скорого пира. Маленькое тело хрустит под мощными зубами, с характерным железистым запахом. Клыки у чудовища, или то хелицеры — мне не разглядеть. Организм полнится кислотным едким ощущением, которым я сама напоила демона. Он делится моим же ядом, предлагая отведать смерть на вкус. Она мне знакома       Губы медленно немеют от нескончаемых поцелуев, эта невыносимо сладкая пытка, как полуденная смерть на вкус. Захлёбываюсь кровью и презрением. Красные пятна жара окрашивают кожу. Остановиться не могу, но и к своему стыду, не хочу. Пусть будет так       Давай, возьми меня всю, получи целиком, каждую мою часть. Забери всю, не упусти ни кусочка. Ты пожалеешь, что возжелал меня, падший демон. Я могу обещать, что каждый вздох будет напоминать обо мне, каждое воспоминание. И та часть меня, одна из сотни других пожранных тобой, останется до самого твоего конца. Обожги меня, Доума Сожги Гори в аду Наш путь на тот свет будет усеян хиганбаной Может, желание более сильное, чем хочется признать, милая бабочка. Их у тебя так много Сбылось ли хоть одно?       Шинобу накрывала своими крыльями маленькие росточки, защищая от ветра и бурь, от невзгод, она хотела позволить им стать сильными. Каждый цветок в её поместье, каждый ребёнок — бутон, что должен был распуститься, но утопился в своих слезах. Какое горе постигнуть столько несчастий её милым крошкам. Шинобу вспоминает, как мягко гладила Канао по голове, когда та только появилась в поместье. Она не шевелилась, недвижимо лежала на коленях девушки, как жук рогач, когда ему оторвали рожки. Глазки чёрные, стеклянные — уже ничего не боится и ничем не дорожит. Без чужого слова не двинется лишний раз, позволив трепать себя, похожую на несчастное пугало. Сейчас в водовороте воспоминаний только последний взгляд Цуюри перед тем, как Доума поглотит тело Шинобу. Блеск её глаз словно разбитое стекло, наполняет грудь Кочо тугими узлами, что никогда не развязать. Ей так хочется протянуть свои руки к девичьему лицу, погладить бледные щёки, но демон сдавил её тело убивающей хваткой, обнимая цепко, словно лапками богомола.       Столп насекомого, Шинобу Кочо, бабочка-отравительница — всегда улыбается, создавая вокруг водную гладь, безмятежность, будто крылья стрекозы касаются края поверхности. Непоколебима, точно многолетние побеги бамбука, решительная и непреклонна — она хотела остаться такой в воспоминаниях своих близких до самого конца. Для Танджиро, который видит её насквозь. Он дитя чище первозданного света, без капли корысти и жадности. Как бы Шинобу хотелось быть похожей на него хоть немного. Ей, снедаемой вечной злостью, остаётся только жалить саму себя и надеяться, что собственный яд убьет её не раньше, чем это необходимо.       Мальчишке с кабаньей головой Шинобу клялась на мизинцах. Дикое существо со всеми осторожничает, непредсказуем и вечно торопится стать сильнее. Только Шинобу он называет по имени, слушает каждое наставление и она думает, что его мать была той, кто любяще укачивала его на своих руках, и пела ему колыбельные о любви. Иначе как мог он вырасти таким добросердечным? Рядом с ним ребенок со светлыми волосами, как пшеничное поле. Плаксивый и рохля совсем, боится демонов больше, чем они его. Но взгляд острый, и Шинобу знает, как опасна эта искра, если её не потушить. Когда-нибудь он станет молнией, что пересекает небеса.       Не так уж и много Кочо желала — лишь что бы эти дети не знали невзгод. Но понимала, что это невозможно. Ведь они выбрали тот же путь, что и она.       Умирала, раздавленная собственной гордостью. И даже тогда не прекращала улыбаться — пытаясь доказать себе, Доуме и всем всем вокруг, что никогда не поддастся отчаянию. Может по одиночке насекомые жалкие и безвольные, как люди в глазах демонов, но эти бессмертные упыри не смогут заметить, как оказались в ловушке. Когда незначительные муравьи собираются в кучку, они способны одолеть паука.       Улыбайся, Доума, пока ты ещё можешь. Наслаждайся вечностью, что утекает сквозь пальцы и знай, что даже ты не переживёшь укус чёрной вдовы. Прими весь яд, прими меня всю, возьми меня. Желай так яро, что не сможешь удержаться, бери больше, чем сможешь проглотить. И тогда я обязательно встречу тебя вновь. Недооцени насекомое и будешь съеден заживо Ох маленькая бабочка, похитительница демонических душ       Луна баюкает Шинобу на руках, под своим сердцем , словно самое драгоценное сокровище, даже когда она уже не чувствует этого. Отпустить кажется немыслимым — теперь вся его. Ни с чем несравнимая радость, биение сердца в неподдельной страсти и восхищении. Как у неё получилось? Как так легко взяла его душу в плен? Доума оказался совершенно сражён и не жалел об этом ни мига. Мёртвое столько лет сердце забилось в сладостном и горьком чувстве, разгоняя кровь. Желание поглотить и стать частью одного целого было сильнó, как никогда. Ожидание томления в бесконечном одиночестве наконец сменилось ярким светом.       Так мы никогда не разлучимся. Останься со мной, будь моим светом, что отражает луна. Моей прекрасной Чанъэ, что заключена в царице ночи, пока бессмертие не упадёт обломками на землю. Вечность будет укачивать тебя в своих руках, покуда я ей приказываю. Не бойся ни холода, ни голода, ни боли, ведь я никогда не оставлю тебя. Ах милая, милая бабочка, знамение нашей любви и смерти.       Сколько еще несбыточных желаний может просить исполнить жадное создание? Доума столетиями наблюдал за самыми разными людьми. Как они впадают в свои пороки, тонут в вязком и тягучем желании, как движимые эмоциями отрекаются от той добродетели, что с почитанием внимали у своих предков. Обнажили свою звериную натуру. Не поступятся тем, что бы идти по чужим головам. Но всё равно они заслуживают спасения, жалкие, никому ненужные создания. Какая невероятная добродетель. Если так посудить, Доуме стоит уготовить место в организации охотников. Какая глупая, предательская и совершенно нерациональная мысль. Даже не смешно совсем. Если Шинобу когда-нибудь попробует сказать подобное, пусть ей сразу отрежут язык. Кто-то горит крошечным огоньком во тьме указывая другим путь и сжигая кошмары, а кто-то и есть этот кошмар.       Но стоит в памяти промелькнуть девочке с в розовом платье и бамбуком в острых зубах, чьи руки горят огнём чтоб бы исцелять других, так всё тело дрогнет от ощущения глубокого заблуждения. Чувство противнее ненависти — лицемерие, в чём Кочо обвиняет демона. А сама она чем лучше? Вынашивает чужую мечту, словно свою собственную столько лет, держится на слабой вере в лучшее. В что-то светлое среди постоянных изъянов и грехов. Незуко смогла доказать своей добротой и силой воли, что демон может побороть и жажду крови и солнце. Противно признавать что он похож на неё       Но ты вовсе не алчная, нет. Великодушна и щедра, словно цветущий побег жимолости       Доума ведь совершенно пустой. Фианит, преподносимый как драгоценность. Колба в которой скапливается пыль и солнечный цвет, выжженное цветочное поле, сухая земля, что не отзывается под прикосновением теплом, словно шрам на этом мире. В его душе никогда не прекращаются бури и дожди, словно все бедствия девяти планет бушуют в его душе столько лет. Ужасающие познание температуры, дожди из стекла и кислоты, и ураганы уничтожили все живое.       Демон принимает свою жестокость за спасение. Ничего не может дать, не может получить. Его сотни последователей видят в нём Мессию, но это не трогает струны его пустого сердца ни капли. С самого начала был таким. Не было жаль глупых родителей, невозможно привязаться к соратникам, насладиться вкусом плоти на языке. А хотелось ведь       Словно заезженный механизм он верил в праведность своих действий и шёл по этому пути много лет, так и оставшись пустой оболочкой.       Так скажи же, что должно случится, что бы стало жаль его? Того в ком крохи живого теплились слишком давно и долго, уже выгорев дотла. Вопрос в пустоту и даже не для самой себя, Шинобу никогда не ответит на него. Не терпится увидеть, как разозлит Доуму её жалость.       Но только взгляни на эти губы, облитые бензином. Обжигающе горячо прикасаться и слышать мягкие трепыхания. Что-то горькое и цепкое, липкое просыпается внутри, неведомое демонам.       Доума улыбается так, словно снял солнце с неба и приказал светить только для него одного. Гнев и ненависть в глазах маленькой мечницы режут воздух, но та не может отрицать ту дрожь, когда сотрясаются мышцы и кости, рушатся принципы. Доуме так хочется сломать эту решимость, оторвать чудное блестящее кимоно от тела, вцепиться в кожу клещом и испить до последней капли крови. Лишь бы она просила остановиться или наоборот, молила о большем. Попроси о снисхождении, маленькая бабочка, и я брошу мир к твоим ногам.       Конечно она не попросит, упрямая вертихвостка, но Доума не остановится, и однажды решимость разрушится и распадётся на части. Когда она предстанет перед ним, словно видение, с вплетёнными в волосы бира-кандзаси, длинными развивающимися рукавами, словно река Сумидо. Хакама никогда не омрачит её вид. Как же она прекрасна — химэ-сама с биракан, лепестки украшают веер сэнсу, словно живые. Искусство каллиграфии не было таким изящным, каким была она — вся одетая в шёлк, расшитый сусальным золотом. Шинобу воплощение самой жизни, ведомая смертью за руку. А смерть в лице бездушного демона, влекомая жадностью и алчностью, отбрасывает все пороки и кается а грехе, стоит его госпоже улыбнуться.       И пропадаёт, потому что бессмертие кажется такой малостью с её короткой смертной жизнью. О нет, она нужна Доуме навечно, скрытая в его белоснежном замке Химэдзи, окружённая спиралевидным лабиринтом. Не для того, что бы не сбежала, а для того, что бы была в безопасности. И когда солнце взойдёт, окрасив кровавую резиденцию, ошмётки плоти и сад костей разверзнуться над кровавым морем. С шипением и бульканьем пузырится алая суспензия, аки котёл с несчастными душами, что проклинают своего благодетеля. И только Кочо будет стоять в центре, нетронутая белоснежная магнолия. Протянет свои ладони демону сердцееду, отдавая своё собственное нутро. Такое крошечное и деликатное, схожее с Ясакани-но магатама. А ему отрадно, словно бы благословение получил ищущий напутствия, помилования удостоился отъявленный преступник. Всё для тебя, маленькая бабочка. И жизнь, и смерть и вечность поднесу. Прошу. Упади же в мои объятия и ничего не бойся.       А Шинобу и не боялась никогда. Шла навстречу судьбе с гордо поднятой головой. Пусть от неё не останется ничего, даже праха, лишь бы ощутить вес отрубленной головы на руках. Прижать к сердцу, как трофей, гордо покинув белый свет с знамением исполненной мести.       Улыбалась, рассыпавшись костями на подоле кимоно, пока демон целовал губами лоб. Тёплым объятием, не то кровью, выписал приговор. Лепестками покрылось замёрзшее озеро в бесконечной крепости. Луна сегодня и правда красивая