and after all these years

      В спальне царствует ночь, чья спокойная тьма нарушена лишь мягким желтовато-оранжевым сиянием ленты под потолком.       Достаточно темно, чтобы спокойно заснуть.       Достаточно светло, чтобы осознавать, где ты и когда ты, когда просыпаешься от кошмара, что с каждым месяцем-годом всё реже, но оттого холоднее и тревожнее.       Жан шарит по простыни рядом и вздыхает, понимая, что Натаниэль давно покинул постель.       Значит, самое время пойти на поиски.       Стоит выйти в коридор, как он сонно щурится, приоткрывает один глаз и трёт второй — так, будто это поможет привыкнуть к свету.       Ни капли.       Жан прислушивается к звукам. Ни шума воды, ни шума чайника — значит, не ванная или кухня.       Мягко ступая, он двигается в сторону гостиной, откуда решил начать. Жан уверен, что Нат — там.       Спина прямая, обнимает себя руками. И пялится во французские окна.       Под лунным светом Натаниэль кажется ненастоящим. Кажется существом из сказки, что вот-вот ускользнёт в другой мир.       И Жан не знает, почему думает именно так в данный момент. Просто… чувство.       Каждый шаг тонет, гасится мягким ковром, и вот Жан на расстоянии чуть меньше вытянутой руки.       Отражение в тёмном окне говорит о многом. Например, о том, что мыслями Нат где-то далеко.       В той самой сказке, куда, кажется, вот-вот упорхнёт?..       Натаниэль не вздрагивает.       Только едва заметно напрягается, когда его рука сжимает плечо.       Жан больше не смотрит на его отражение, вместо этого буравит взглядом его затылок. Рассеянно, не прицельно, не хмуро; просто потому, что пустота в глазах Ната — напрягает? пугает?       Он прогоняет — липкий страх из собственного сердца — напряжение ладонью, когда проводит по плечу Ната. Раз, другой — пока спина не расслабляется, пока Нат не начинает чуть горбиться — так, будто его попустило.       Рассеянно же Жан дивится кудряшкам, в которых хочется запутаться. Пальцами, носом. Губами.       Каждый раз.       Потому как ему известна их упругость, их шёлк, как забавно они расправляются, тут же возвращаясь к прежнему виду.       Он поднимает вторую руку — и путается-таки, вплетает свои тонкие пальцы в этот пожар, тянет слабо.       Если Натаниэль до сих пор целует его руки, то Жан запускает в его волосы собственные — будто в дорогой роскошный мех.       Кудри знакомо оплетают; Жан массирует затылок кончиками пальцев — короткий выдох даёт понять, что всё — чем бы оно ни было — чуточку лучше.       Он сокращает то ничтожное расстояние, что меж ними есть. Прижимается со спины.       Натаниэль позволяет себе — Жан слишком хорошо его знает, чтобы глупо надеяться, что это естественная реакция — откинуться на его грудь.       Потонуть в его объятиях, его тепле, позволяет оплести себя руками.       Теперь лунный свет из окна, перед которым Натаниэль застыл, омывает их обоих.       Освободив руку от плена волос, Жан целует его в макушку.       Нат с тихим вздохом окончательно тает в его руках.       Давно бы пора перестать чувствовать такой восторг от подобного жеста доверия и привязанности, но Жан не может не.       Даже спустя годы.       Спустя все, все эти годы, когда университет позади, когда позади и годы разлуки, и игры по разные стороны — пока они не оказались в одной команде.       Наконец-то вместе. Абсолютно.       Жан оплетает его талию руками. Закрывает глаза. Потирается щекой, прекрасно зная, как Нат после заворчит: «Опять ты всё запутал!..»       — Чего не спишь? — Голос у Ната хриплый. — Поздно уже.       Жан глаз не открывает — знает, сколько времени: полтретьего ночи. Подсмотрел, когда проснулся и не обнаружил Ната рядом.       Да и вопрос бы этот лучше не ему задавать.       — А ты? — А Жан тоже хрипит. Тоже шепчет, будто боится нарушить что-то в ночи.       Нат дёргает плечом: мол, неважно. Пус-тя-ки.       Куда уж там!..       — Кошмар, — говорит Нат. Жан молчит — ждёт. И Нат начинает рассказывать: — Приснилось, что... всё пошло иначе. Что я не... Что ты тогда остался в Гнезде. — Голос с каждым словом всё глуше и глуше. Сломленнее. — Там, с Рико. Что я не позвонил Стюарту. Что отец и его люди добрались до меня. — Замолкает, а потом напряжённо выплёвывает: — Лола добралась. И, Жан, всё... Всё пошло совершенно иным образом.       Натаниэль рассказывает. О том, как его увезли в некогда родной дом; о том, как отец выспрашивал про Мэри; обо всех пытках. О том, как у Ната не получалось проснуться.       Жан — слушает. Да сжимает руки вокруг Ната лишь крепче с каждым словом.       Словно вплавить в себя хочет.       Но главное — чтобы Нат ощутил, что сон давно позади.       — Приснилось, — шёпот сквозит отчаянием, — что я потерял тебя. Потому что… — Жан слышит, как он громко сглатывает. Страшно озвучить?.. — Потому что сделал недостаточно.       И застывает. Хотя расслабился вот же, недавно.       Жан носом трётся о макушку, ведёт в сторону, касается губами виска, а затем и кончика уха.       Ему и думать на миг даже не хочется, что могло бы произойти, не похить его тогда Нат — шутка про похищение до сих пор у Жана тайно любимая.       — Ничего из этого не было.       Он шепчет ему прямо в ухо, вдыхает запах шампуня у виска — одного на двоих.       Шепчет тихо-тихо что-то нежное, что-то успокаивающее: это сон, Нат, ничего не было, рыжий лис, тебе всё приснилось, ведь ты тогда вполне удачно украл меня, забрал из Гнезда, у Рико из-под носа увёл, Нат, всё хорошо, годы спустя есть только мы.       Целует за ухом.       На него накатывает порыв нежности: Натаниэля хочется изнежить-заласкать так, чтобы позабыл обо всех лицах из кошмара, о том, что в нём произошло. Напомнить, что реальность — вот она, в их объятиях и переплетённых пальцах.       Нат, видно, решается показать лицо: поворачивается в его тисках-объятиях, вскидывает голову. Смотрит каким-то больным взглядом.       Жан моргает. Сердце колет иголкой — неправильно. Неправильно видеть такой загнанный взгляд у всегда бешеного, у всегда знающего, что делать, Ната.       Опускает взгляд ниже и замечает какой-то уж слишком странный вид его губ. Мягко касается их своими. Чует, кровь запеклась: Натаниэль дико нервничал. Целует в кончик носа, упирается своим лбом в его.       Нат выглядит хрупким, когда устало прикрывает глаза.       — Искусал?       Коротко кивнув, Нат ёрзает и обнимает его — до боли, до судорожного вдоха-выдоха. До — очередного — осознания Жаном, что тогдашнее глупое недопохищение, этот безрассудный поступок Натаниэля, реакции на который Жан опасался больше всего, — всё это оказалось неимоверно правильным.       Настолько правильным, что Нат в данный миг тычется носом ему в шею, привстав на носочки, и обдаёт горячим выдохом кожу.       И, понимает Жан, вздыхает он уже с облегчением.       — Я здесь.       — Я с тобой.