Введение в эльфийскую лингвистику

– Итак, кто-нибудь из вас изучал эльфийский язык раньше? – спрашивает профессор, закончив сверять присутствующих студентов со списком. Валентин, нахмурившись, отводит взгляд от пустующего места рядом: хотя на третьем курсе они выбрали разные факультеты, помимо профильных предметов у них всё ещё есть обязательные, и эльфийский – как раз один из таких. Эльфы, несмотря на то, что слывут довольно скрытной расой, предпочитающей проживать в уединении своих лесов, весьма благожелательно относятся к людям, желающим приобщиться к эльфийской культуре – тем её частям, которые не считаются секретными или запретными для посторонних. Певучий и сложный эльфийский язык лежит в основе множества заклинаний, и большая часть трактатов о целебных свойствах растений и особенностях магических видов животных также написана на эльфийском. Поэтому, хотя он не считается значимым умением среди человеческой знати (как, к примеру, гномий или гоблинский, без которых было бы затруднительно заключать деловые соглашения и торговые сделки), для магических профессий этот язык совершенно необходим. И тем не менее Арно Савиньяк отсутствует на первом занятии. – Совсем нет, – отвечая профессору, Айрис быстро мотает головой, хотя алеющие уши её выдают, и Валентин вынужден спрятать невольную улыбку за тетрадью, когда произносит в более обтекаемой формулировке: – Не систематически. Общение с полуэльфом не прошло для них даром, хотя Валентин до сих пор не знает, на каком уровне владеет эльфийским Савиньяк: общаться на этом языке в их окружении ему не с кем, а привычкой говорить с самим собой, чем зачастую грешат увлечённые исследованиями маги, тот пока не обзавёлся. У людей в ходу несколько различных наречий, но в столице принято использовать западное – на нём Арно разговаривает бегло и без акцента, хотя словарный запас его не отличается особой… возвышенностью. Эльфийские слова тоже порой проскакивают в его речи, и поначалу Айрис с энтузиазмом их запоминала и даже старалась выучить правильное произношение – пока полуэльф не признался, что все они до единого являются нецензурными. Так что да, в каком-то смысле всё ближайшее окружение Савиньяка в той или иной степени с эльфийскими выражениями уже знакомо, но признаваться в этом профессору желанием никто не горит. – Что ж, – видимо, подобный уровень знаний, вернее, их отсутствие, для эльфийского языка дело обычное, так что профессор ничуть не смущён их ответами, – в таком случае мы начнём с самого начала. Вы можете называть меня профессор Элинхим, я буду обучать вас эльфийскому языку в течение следующего года… Ещё никогда раньше эльфийский в Высшей Магической Академии не преподавал чистокровный носитель языка. Считается, что их курсу несказанно повезло стать первыми студентами у нового профессора.

***

Спустя месяц Валентин уверен, что у слова "везение" есть какие-то другие семантические значения, о которых он ранее не подозревал, а повсеместное отсутствие какого бы то ни было уровня познаний в эльфийском языке – совершенно не вина чьей-то лени и необразованности. Просто эльфы – сумасшедшие. Другого объяснения тому, что вместо изучения грамматики, правил, новых слов или хотя бы алфавита они вот уже месяц повторяют, как звучит, пишется и склоняется на эльфийском слово "лес" (которое состоит из двенадцати непроизносимых рунических знаков), а также все его производные, у Валентина нет. Каждая руна к тому же меняет своё значение и даже звучание в зависимости от того, какой по порядку в слове она стоит, от того, какие руны находятся по соседству, а также от контекста, интонации, дня недели, времени года и погоды. После рунической письменности гномов, которая отличается исключительной логичностью и упорядоченностью, эльфийские руны выглядят насмешкой. Валентин никогда не жаловался на недостаток сообразительности, но прямо сейчас ему кажется, будто он пытается впихнуть в себя все учебники всех курсов одновременно. С той лишь разницей, что учебник эльфийского языка тоже целиком написан на эльфийском, и вся полученная информация образует в голове невообразимую кашу, которую его привыкший к организованности и порядку мозг тщетно силится разложить по полочкам. Возможно, так себя чувствуют нерадивые студенты, пытающиеся выучить всю учебную программу в ночь перед экзаменами, – но Валентин Придд среди таковых никогда не числился, и это ощущение ему ничуть не нравится. – Должно быть, эльфы совсем помешаны на своих лесах, вот и заставляют нас учить это слово на все лады, – недовольно бурчит Айрис, сидя вечером в их комнате и тщетно пытаясь не запутаться в конспектах Валентина. – Да нет, просто слово очень сложное, вот на нём и учат, – отмахивается Арно, и это единственный комментарий, который он делает по поводу эльфийского языка. Профессор Элинхим, видимо, за свой длительный опыт преподавания (в каком-то вскользь упомянутом учебном заведении, названия которого они либо раньше не слышали, либо не узнали его эльфийскую версию) привык к тому, что его студенты быстро теряют интерес к изучению языка, и потому не обращает никакого внимания на нарушения порядка. Ни на равномерный стук (когда Берто в середине лекции начинает биться головой о парту), ни на звучащие тут и там стоны отчаяния, ни на то, что Айрис, кажется, вообще заснула, опустив голову на сложенные руки. Валентин её не винит: факультет боевой магии предполагает усиленную физическую подготовку, включающую бег и рукопашные единоборства, как с оружием, так и без. Не привыкшая к такому уровню нагрузок Окделл, хотя и терпит их молча и без жалоб, тем не менее очень устаёт и старается использовать для сна любую свободную минуту. То, что в понятие "свободных минут" теперь входят занятия по эльфийскому языку, – вина скорее самого языка. Хотя на спящую Айрис профессор внимания не обращает, он отмечает, что спит она рядом с Валентином, место с которым начала занимать не так давно: когда им стало очевидно, что Арно на эти занятия ходить всё равно не собирается. – Арно Савиньяк… – задумчиво произносит эльф, заканчивая отмечать присутствующих студентов. – Есть ли какая-то уважительная причина, по которой он не посетил ни одной моей лекции с самого начала учебного года? Валентин был бы рад указать любую причину в качестве оправдания для друга, но Арно до сих пор не назвал ему ни одной, даже самой неуважительной, – лишь отмахивается от всех вопросов, уткнувшись носом в изрядно пострадавший за прошедший месяц учебник по начертательной магии и на чём свет костеря профессора Райнштайнера. Тот, отчаявшись заставить упрямого полуэльфа изучать магические разделы последовательно, начиная с простейших формул, просто-напросто выдернул из его учебника более половины страниц, содержащих самые сложные – и интересные Арно – схемы. Учитывая, что все остальные занятия (насколько Валентину известно) Савиньяк посещает, сослаться на болезнь не выйдет, и почти никакую другую причину не посчитают достаточным оправданием… – А он знает эльфийский! – неожиданно заявляет Норберт. – Да, он же наполовину эльф! – поддерживает брата Йоганн. Можно было бы предположить, что братья-оборотни обладают какой-то информацией, которая ускользнула от Валентина, но этот вопрос они на днях обсуждали все вместе, и никто на самом деле не знает, простирается ли уровень эльфийского языка у Арно дальше нецензурной лексики (потому что сам Арно на этот вопрос только некультурно смеётся и исключительно этой лексикой отвечает), так что утверждение это полностью голословное и может привести лишь к дополнительным неприятностям. Но профессор реагирует вполне доброжелательно: – Ах, так он нарэлуин? Прошу вас, скажите студенту Савиньяку, что я буду помнить об этом и не потребую от него сверх меры: если он воспитывался среди людей, нет ничего удивительного в незнании эльфийского языка, но такое количество прогулов просто неприемлемо. "Неприемлемо" – это очень слабо сказано. Любой другой преподаватель уже подал бы жалобу декану, и Арно ещё повезло, что эльф оказался настолько снисходительным. Им всем повезло, если подумать, потому что к этому моменту только Валентин упорно продолжает выполнять кажущиеся абсолютно бессмысленными упражнения по сочетанию рун, хотя профессор на каждом занятии терпеливо объясняет всё с самого начала. Никакого толку от этого Валентин по-прежнему не видит, но эльфийской терпимостью к человеческой безответственности всё же впечатлён. У самого Валентина подобной терпимости обнаруживается явный недостаток, поэтому вечером Савиньяку достаётся масштабная лекция о надлежащем посещении занятий – почти такая же суровая, какой наградил бы его Райнштайнер, будь он в курсе всех этих прогулов. И Арно ждала бы жизнь, полная отработок и дисциплинарных взысканий, отреагируй он на нотации профессора так, как реагирует на соседа по комнате: – Да сдался мне этот эльфийский! – Арно пожимает плечами, а потом жалуется: – Райнштайнер сказал библиотекарю не выдавать мне новый учебник! – Какой кошмар, да как он только смеет заставлять тебя изучать его предмет с начала, а не с конца, – сухо отзывается Валентин. – Но не переживай: если ты не начнёшь посещать занятия, то не получишь зачёт по предмету, и тогда тебя не допустят к следующему семестру, так что твоя проблема с начертательной магией решится сама собой. С горем пополам они достигают компромисса (который заключается в том, что Савиньяк обещает прийти и объясниться с профессором лично… но как-нибудь потом), и, уже собираясь спать, Валентин вдруг вспоминает: – А что это за слово, которым тебя назвал профессор Элинхим? С его текущими знаниями искать незнакомое слово в словаре бесполезно: нужно точно знать, какими рунами оно пишется, а для этого, в свою очередь, надо понимать значение. – Нарэлуин? – переспрашивает Арно и небрежно поясняет: – Дословно переводится… хм-м-м… "ничей ребёнок", как-то так. – И… что конкретно это означает для эльфов? – напрягается Валентин. – Да просто напоминание. Что я не эльф, и что относиться ко мне как к эльфу не имеет смысла.

***

– …и что значит "ничей"? Он наш, вообще-то! – цедит Айрис яростным шёпотом, сверля профессора ещё более яростным взглядом. Эльф в настоящий момент стоит к ним спиной и быстрыми росчерками мела выводит руны на доске, но направленную на него негативную энергию, кажется, чувствует вполне осязаемо: он неуютно поёживается, сводя лопатки, и время от времени оглядывается, недоумевающе хмурясь. Вероятно, Валентину не стоило пересказывать Айрис содержание их с Арно разговора, предвидя подобную реакцию, но сейчас, вспоминая всё, что Савиньяк когда-либо рассказывал о повышенной склонности эльфов к эмпатии, он чувствует мрачное удовлетворение. По правде говоря, сперва Валентин собирался подать официальную жалобу на предвзятое отношение преподавателя к представителям иной расы, однако вдумчивое изучение свода правил Академии и имперского гражданского кодекса заставило его прийти к неутешительным выводам: с точки зрения закона никаких противоправных действий эльфийский профессор не совершает. Напрямую он ничего плохого или хотя бы неприятного Арно не сделал и не сказал – напротив, проявил невероятную лояльность по отношению к обнаглевшему прогульщику. Является ли эльфийское слово само по себе оскорблением – вопрос также спорный и труднодоказуемый, особенно если иметь в виду неважные (пока) познания Валентина в эльфийском языке. Но на самом деле остановили его вовсе не эти практичные соображения, а подозрение, что Арно, которого Валентин всё-таки за год совместной жизни успел неплохо изучить, вряд ли отреагирует на такое вмешательство в его личные дела положительно. Подобной силы эмоции для Валентина в новинку: раньше у него не было близких друзей, несправедливость в отношении которых взволновала бы его куда сильнее, чем нечто подобное в его собственный адрес. Будь это он сам – было бы проще: он привык прятать эмоции за маской спокойствия, не позволяя остальным понять, задели они его или нет, отвечать на колкость более едкой колкостью, на действия – другими действиями, но никак не эмоциями. Сейчас же единственное моральное удовлетворение, которое можно получить в этой ситуации, – разделить своё негодование с соседкой по парте да сверлить спину эльфа гневными взглядами, пока руки уже как будто сами собой выводят в тетради восьмую по счёту руну набившего оскомину "леса" вместе с её значениями с пятого по седьмое при условии убывающей луны. В этот раз преподаватель по какой-то причине отпускает их раньше обычного, и Валентин пользуется этим, чтобы побыстрее закончить с самостоятельной работой и отправиться в академический лазарет, где при должной степени везения и старания бывает можно напроситься на дополнительную практику к профессору Алати. Конечно, третьекурсникам ничего особо значимого там всё равно делать не позволяют, но Валентин старается пользоваться любой возможностью понаблюдать за работой профессионального целителя. Однако сегодня его внутрь не пускают: один из вечно усталых и невыспавшихся помощников скользит по Валентину невыразительным взглядом и говорит: – Целитель Матильда занята пациентом, если тебе не требуется лечение, приходи в другой раз. Сегодня студентов не пускают. На самого помощника (который вообще-то тоже студент, хотя и старших курсов) запрет, видимо, не распространяется. Но старшекурсник называет профессора Алати просто целителем, что в Академии дозволяется только тем, кого профессор готова признать уже коллегами, а не просто учениками, так что это вполне объяснимо. Самому Валентину это право ещё только предстоит заслужить, поэтому спорить он смысла не видит.

***

– Любопытно, – говорит профессор Алати на следующий день и замолкает, уставившись на Валентина нечитаемым взглядом тёмных глаз. Ещё несколько минут этих наблюдений обещают ему неизбежное опоздание на следующее занятие, но профессор велела задержаться после лекции по основным методам магической диагностики болезней, и уйти без её разрешения нельзя. – Любопытно, нет никаких признаков, – повторяет профессор после паузы, а Валентин наконец ощущает лёгкое покалывание вдоль позвоночника и понимает, что всё это время его аура подвергалась тщательной проверке – без использования вербальных заклинаний, магических пассов, рунических систем и прочих приспособлений. Это проявление высококлассной магии, и в другой раз Валентин обязательно бы впечатлился, но прямо сейчас его куда больше интересует, с какой целью его вообще взялись диагностировать. И насколько сильно он теперь опоздает на лекцию по защитной магии. – Никаких признаков чего именно? – спрашивает Валентин, когда за последним высказыванием профессора Алати не следует ничего, кроме ироничного прищура и насмешливого покачивания головой. – Признаков склонности к спонтанным сглазам, – продолжают сверлить его пронзительным взглядом, который из любопытного вдруг становится почти угрожающим. – Обычно это можно определить по типу нестабильности энергии. И тем не менее мне вчера пришлось снимать сильнейший сглаз с профессора Элинхима. Это… новость. У Валентина действительно никогда не было склонности к сглазам: это сомнительной ценности умение либо является врождённым (и даже тогда с трудом поддаётся контролю), либо требует нескольких лет напряжённого обучения – что, по общему мнению, совершенно того не стоит. На взгляд Валентина, из всего их курса с наибольшей вероятностью сглазить может Селина Арамона – но несмотря на периодически возникающие у других студентов подозрения, настоящих доказательств пока что ни у кого не нашлось, а сама девушка с негодованием отвергает любые обвинения. – А какое к этому имею отношение я? – осторожно интересуется он. – Видишь ли, при таком сильном единовременном ударе по чужой ауре на ней непременно отпечатаются следы твоей собственной, – тон профессора не оставляет сомнений в том, что именно эти следы она там и обнаружила. – Особенно если воздействие было непреднамеренным и бесконтрольным. Чувство растерянности Валентину непривычно. Как правило, он знает, чего ему следует ожидать если не от окружающих, то, по крайней мере, от самого себя. – Я никогда не стал бы намеренно… – многолетняя привычка быстро брать себя в руки внезапно даёт сбой, когда он пытается вспомнить, что конкретно предусматривают правила Академии в случае магического нападения на преподавателя: просто отчисление или вмешательство отдела по борьбе с магическими преступлениями? – Если бы я думала, что ты сделал что-то намеренно, мы разговаривали бы совсем по-другому… Ты знаешь, что будет, если сильно сжать пружину, а потом резко отпустить? – внезапно меняет тему профессор. Валентин терпеть не может давать очевидные ответы на очевидные вопросы, но прилагает все усилия, чтобы это не отразилось на его лице, когда говорит: – Полагаю, пружина разожмётся обратно. – И чем сильнее ты её сжимал, тем резче она будет разжиматься, и тем выше вероятность получить этой пружиной в глаз, – продолжает Алати свою мысль, не обращая внимания на реакцию студента. – Это – то, что происходит с твоими эмоциями, когда ты годами подавляешь их, а затем в какой-то момент твой контроль вдруг соскальзывает. У обычных людей это может привести к истерике или драке, но у магически одарённых эмоциональные всплески сопровождаются магическими, особенно если они не знают, как дать выход своим чувствам каким-нибудь другим способом. И если чувства негативные, прилететь "пружиной" может в кого угодно. Профессор смеривает молчащего Валентина взглядом, точно желая убедиться, что он достаточно внимательно слушает, и заканчивает: – Профессор Элинхим не собирается выдвигать обвинения против кого-то. Переживает, что студентам слишком сложно у него учиться, и теперь думает, как упростить программу. Он хороший преподаватель и славный парень, таких нечасто встретишь, – произносит профессор строгим тоном, будто описывает какую-то редкую и не поддающуюся лечению болезнь. Да, славный парень, хороший преподаватель. Просто немного расист. Эка невидаль. – Да, вот именно так это и происходит! – профессор Алати проводит рукой по воздуху вокруг головы Валентина, точно очерчивая одной ей видимые всполохи магической энергии. – Не знаю, чем тебе не угодил эльф, но настоятельно рекомендую найти какой-нибудь более приемлемый способ выплеснуть негативные эмоции. Некоторые люди, например, говорят о них, попробуй, вдруг сработает, – это звучит как откровенная насмешка, но заканчивает профессор жёстко: – Если это повторится… Так легко ты не отделаешься. – Это не повторится, – твёрдо отвечает Валентин. – Уж надеюсь. Всегда обидно терять перспективных учеников. Свободен.

***

Валентин не привык испытывать чувство негодования за другого человека (полуэльфа). Он, если подумать, даже за самого себя его испытывает редко и обычно справляется с этим, устраняя причину негодования, но вот разозлиться из-за кого-то ещё… Да к тому же так сильно, чтобы эта никак не выраженная эмоция вылилась в неконтролируемый магический выброс – это вовсе дело неслыханное. Валентин не знает, что думать по этому поводу, – поэтому решает пока не думать и вместо этого пользуется советом профессора Алати по перенаправлению негативных эмоций в другое русло. Не в разговоры, конечно же, нет – он просто с таким ожесточением берётся за подготовку к завтрашнему занятию по эльфийскому, что вернувшийся с лекции Арно только недоумевающе косится в его сторону и, несколько раз открыв и закрыв рот, так и не решается что-нибудь прокомментировать. Может быть, потому что Савиньяк слишком хорошо понимает это настроение: сам он садится прямо на пол и с мрачным выражением лица вырывает оставшиеся листы из уже и так похудевшего на две трети учебника по начертательной магии, а затем принимается расставлять начерченные в них простейшие элементы и конструкции на полу в одному лишь ему понятном порядке. Они выливают каждый своё собственное разочарование в молчаливую сосредоточенную работу до самого вечера, и это странным образом помогает. А следующим утром Арно приходит на занятия по эльфийскому. Он влетает в аудиторию за минуту до начала лекции, и первое, на что обращает внимание каждый из студентов (помимо самого факта присутствия Савиньяка на этом занятии) – острые уши, впервые не скрытые под головным убором и даже не спрятанные под причёской, – вечно лохматый полуэльф соизволил убрать волосы в высокий хвост с тремя вплетёнными в него на эльфийский манер косичками. Конечно, спит Савиньяк без шапки (почти всегда), но раньше Валентин не то чтобы тщательно его рассматривал: вряд ли Арно завёл привычку прятать уши ради того, чтобы его пристально разглядывали из праздного любопытства, поэтому Валентин никогда не заострял на нём своего внимания. К примеру, золотую с красным камнем серьгу в верхней части уха он до сих пор ни разу не замечал. Сейчас эта серьга находится прямо у него перед глазами, так что есть возможность разглядеть её в мельчайших подробностях – таких, как тончайшая руническая вязь на гранях продолговатого камня. Всё потому что Арно, недолго думая, уселся за свою обычную парту, игнорируя тот факт, что на его привычном месте сидит Айрис, так что теперь Валентин зажат между этими двумя и вынужден слушать бесконечные вопросы, которые Айрис задаёт Арно не таким уж и тихим шёпотом, и одновременно оборонять свою тетрадь с конспектами от внезапно воспылавшего любопытством полуэльфа. Впрочем, его попытки вырвать конспект из рук Валентина длятся недолго, потому что в аудиторию заходит профессор Элинхим. Быстро скользнув взглядом по рядам студентов, он останавливается на Арно, а затем прикладывает ладонь к груди и слегка наклоняет голову в формальном эльфийском приветствии – если только информация, почерпнутая Валентином накануне из какой-то книги об эльфийских традициях, достоверна. Или, может быть, написавший книгу человек всё понял неверно, запутавшись в странной эльфийской системе чтения рун, и Савиньяк, поднявшийся с места, чтобы ответить профессору зеркальным жестом, сейчас обменивается с ним не приветствиями, а оскорблениями – в случае с эльфами, как понял Валентин, никогда нельзя быть уверенным наверняка. Впрочем, об этой мысли он почти сразу забывает, потому что за следующую четверть часа его картина мира претерпевает куда более существенные изменения, чем те, что могла бы внести в неё внезапная смена причёски соседа по общежитию. И дело даже не в том, что Арно заводит с профессором разговор на чистом эльфийском: несмотря на то, что никто не был до конца уверен в том, воспитывался ли их полуэльфийский сокурсник в основном людьми или эльфами, вероятность последнего всё же была велика, поэтому Валентин не удивлён. Нет, поражает его другое: – Нарэлуин Арно, – говорит профессор. – Полагаю, это я, – отвечает Арно. Отвечает на эльфийском. Конечно, Валентин не понимает весь их дальнейший разговор целиком. Но он с растущим изумлением обнаруживает, что улавливает смысл отдельных слов – слов, которые он не узнавал намеренно, но успел запомнить, пока изучал со всех сторон набившие оскомину сложные руны из слова "лес". Простые слова, к которым прибавляются знакомые звукосочетания, также выученные походя. "Сейчас вторая четверть луны, осень, солнце не дошло до зенита", – мелькает в голове, внося корректировки в восприятие услышанного. Нет, Валентин не понимает весь разговор целиком, но он понимает достаточно слов, чтобы уяснить контекст: Арно приносит извинения за отсутствие на занятиях, и – здесь приходится судить больше по жестам и общей логике происходящего – договаривается с профессором о зачёте без посещения. Судя по всему, успешно, потому что сразу после этого, подмигнув возмущённой Айрис и помахав Валентину рукой, Савиньяк уходит, оставляя своего соседа кипеть от негодования. Потому что совершенно ничего – ни преподавательская этика, ни банальное воспитание – не помешало эльфу называть Арно "ничьим ребёнком" прямо в лицо. И ещё потому, что дурацкая, лишённая всяческой логики и здравого смысла эльфийская система обучения действительно работает. И это раздражает едва ли не больше, чем необходимость по этой системе обучаться.

***

Арно он застаёт в их комнате. Тот сидит на полу в полюбившейся позе и методично разрывает на мелкие клочки вырванные ранее из учебника листы. – Ты целый месяц жаловался, что тебя лишили почти всех схем из учебника, а теперь рвёшь и то малое, что осталось? – хмыкает Валентин. – Это не схемы, это просто мелкие детали настоящих чертежей! Они все часть чего-то большего, что мне не показывают! Мне как будто шоры на глаза надели, и я могу смотреть только туда, куда позволят! – агрессивно отвечает полуэльф, раздражённо запуская руки в волосы и стягивая шнурок, удерживающий их в хвосте. Излюбленную шапку он надеть не успел – она лежит на столе, и Валентин, не удержавшись, спрашивает: – Зачем ты прячешь уши? Все и так знают, что ты полуэльф. – Ты просто на первом курсе не общался почти ни с кем и в общежитии не жил, вот и не видел, как мне здесь первые дни проходу не давали, – фыркает Арно и добавляет, явно передразнивая кого-то: – "Ой, а ты настоящий эльф? А можно ушки потрогать?" Ещё и ожидали, что я буду вести себя так, как должны "настоящие эльфы" по их мнению: разговаривать с растениями, петь песенки и питаться то ли росой, то ли лунным светом – и кто только всю эту чушь придумал! – выдав эту гневную тираду, полуэльф внезапно успокаивается: – Хотя ты прав, теперь-то в шапке, наверное, нет особого смысла. Я просто уже как-то привык в ней ходить. – Тогда сегодня зачем снял? – У эльфов считается ужасно невежливым закрывать чем бы то ни было уши во время разговора: ты как будто даёшь понять, что предпочёл бы не слышать то, что тебе говорят, – поясняет Савиньяк, и Валентин не выдерживает: – А называть тебя так прямо в глаза – это очень вежливо? – Как "так"? – удивлённо вскидывает бровь Арно. – Нарэлуин. Ничей, – он почти выплёвывает это слово. – А, ну да, это тоже вроде как правило, – он пожимает плечами, будто в этом нет ничего особенного. – Я ведь говорил: это напоминание. – И зачем профессору нужно напоминать тебе, что ты не эльф? Он опасается, что ты вдруг забудешь? – Не эльф и не человек, – поправляет его Савиньяк, – и он напоминает это не мне, а себе. – И зачем ему напоминать об этом себе? – теперь очередь Валентина скептически вскидывать бровь. Он чувствует раздражение с тех самых пор, как впервые услышал оскорбительное эльфийское слово, а спокойная реакция Арно лишь усугубляет ситуацию, и раз уж профессор Алати считает, что подавление этого раздражения вредит здоровью если не самого Валентина, то его окружающих, то, может быть, есть смысл попытаться выразить немного больше эмоций, чем обычно. Арно это, похоже, замечает. По крайней мере, взгляд его из беспечного вдруг становится цепким и внимательным, когда он отвечает, явно подбирая слова, чего обычно за ним не водится: – Ну хотя бы затем, что он видит, сколько мне лет: эльфы могут определять возраст по глазам. И по эльфийским меркам я ещё подросток, которому, конечно, не место в Магической Академии, и с которого никто не станет спрашивать, как со взрослого. Поэтому он напоминает себе, что хотя я и выгляжу почти как эльф, на самом деле я не эльф, и относиться ко мне следует как к зрелой личности, а не как к неразумному ребёнку. А также, что хотя я и наполовину человек, я на самом деле не человек, и эльфийская культура мне не чужая. Это не оскорбление, это то, что эльфы придумали, чтобы не допустить несправедливого отношения к полукровкам, потому что нас не так уж и много, и хотя мы живём дольше людей, эльфы-то бессмертны: большинство из них не успевает привыкнуть к нам настолько, чтобы потом обойтись без этого напоминания. Это… На самом деле в корне меняет дело. Но устыдиться своих слишком поспешных выводов о личности профессора Валентин не успевает, потому что Арно добавляет: – Ты ведь тоже руководствовался этим соображением. Если бы тогда, на кладбище, ты отнёсся ко мне как к эльфу или как к человеку, ты не стал бы переделывать под меня эту схему, – Савиньяк указывает пальцем себе на спину, где, как хорошо известно Валентину, всё ещё красуется шрам, оставшийся с той памятной ночи. – И я бы, наверное, умер или остался калекой. Поразительно, насколько эта мысль простая и как долго она при этом ускользала от внимания Валентина. Ему, пожалуй, нужно немного времени, чтобы всё обдумать, поэтому он молча кивает и оставляет Арно дальше уничтожать остатки своего учебника. Раздражение, мешавшее ясно мыслить последние недели, исчезает так быстро, словно его никогда не было, но вместо досадных выводов о собственном недостойном поведении Валентин думает о другом. О дурацкой, лишённой всяческой логики и здравого смысла эльфийской системе обучения, которую любой нормальный человек посчитает сумасшествием, неприменимым для использования на практике: вместо того, чтобы последовательно двигаться от простого к сложному, изучить сразу самое сложное, чтобы простое – всего лишь часть этого сложного – изучилось в процессе как будто само собой. И ещё о том, что Арно, конечно, не эльф. Но он и не человек. Ноги сами приносят Валентина в библиотеку, где Райнштайнер почему-то не догадался распространить свой запрет на выдачу определённых учебников студенту Савиньяку и на студента Придда. Это очень удобно.

***

Он оставляет абсолютно целые учебники – сразу за третий, четвёртый и пятый курсы начертательной магии – на столе Арно с короткой запиской: "Мне не нужно будет напоминание. Я больше не забуду". Ещё через неделю профессор Элинхим, к счастливому облегчению всех без исключения – даже в лице Валентина – студентов, вдруг решает перейти к более традиционным для людей методам обучения и начинает учить их самым простым рунам. Если Валентин и видел накануне, как эльфийский профессор вёл долгую содержательную беседу с неким полуэльфом, он оставляет это наблюдение при себе.