Миг возвращения

Ненависть. Это понятие слишком растяжимое, и многие обесценивают его, бросая на ветер. «Я ненавижу запах табачного дыма» или «ненавижу просыпаться рано» — пустые звуки, не определяющие жизнь. Совсем другое, когда ненависть греет кровь до состояния лавы. Когда она въедается в поры так глубоко, что ты перестаешь мыслить себя без этого чувства. Когда всё, чего ты хочешь — заставить объект своей ярости захлебнуться собственной кровью. Сжечь. Выпотрошить. Растоптать. Двигаться невозможно. Даже просто дышать — больно. Каждое расширение грудной клетки отзывается острым колом под кожей. Ребра сломаны, или, как минимум, пошли трещинами. Где-то рядом раздаётся резкий звон: что-то металлическое ударяется о бетон, и этот звук наотмашь бьёт по вискам. В помещении темно и сыро, пахнет застарелой плесенью и железом. Чуе не нужно открывать глаза, чтобы понять: он в подвале штаба Мафии. В карцере собственного дома. В тюрьме, которую для него выстроил тот, кому он когда-то доверил свою жизнь. — Очухался? — голос доносится из темноты, ледяной и до тошноты знакомый. Чуя чувствует, как во рту скапливается густая, солёная слюна вперемешку с кровью. Ненависть вспыхивает с новой силой, заставляя мышцы сокращаться в судороге, несмотря на боль в сломанных костях. Он здесь. Тот, кто превратил его верность в пепел. При звуке этого голоса губы сами собой кривятся в презрительной усмешке. Хочется активировать способность, размазать этого червя по бетонным стенам, превратить в кровавое пятно, но тело не слушается. Чуя настолько слаб, что даже попытка поднять голову кажется невыполнимым подвигом. — Я подумал, ты голоден, — елейно произносит визитёр. Он сидит на стуле всего в паре метров. Тусклая лампочка за его спиной размывает силуэт, превращая Дазая в нечёткий мираж из худших кошмаров. Он расслаблен, как и всегда. В его позе сквозит ленивое, почти скучающее пренебрежение. — Выходит, моя забота была напрасной? Чуе сложно фокусировать взгляд, но он прослеживает за направлением чужого взора. У его ног валяется обглоданная кость и перевернутая собачья миска. Из груди с хрипом и болью рвётся злой, надрывный смех. — Какая же ты мразь, — выплёвывает Чуя вместе со сгустком крови. Он пробует пошевелить руками. Затекли. Суставы вывернуты, плечи ноют от долгого нахождения в одной позиции. Сколько часов или дней он прикован к этой стене? — Надо было пристрелить тебя раньше… В той забегаловке. Да. Прямо там. — Надо было. Что же тебе помешало, а, Чуя? Дазай поднимается. Он приближается медленно, совершенно без опаски, и опускается на корточки перед бывшим напарником. Между ними — всего пара сантиметров и целая пропасть из трупов. — Давай. У тебя не должно быть секретов от твоего Босса, — улыбка Дазая заставляет Чую содрогнуться от омерзения. Огай мёртв. Убит руками собственного протеже. В отличие от Чуи, старик принял свою смерть со спокойным, почти торжественным достоинством: «Всё так, как и должно быть». «Нет! Так не должно было случиться! Только не так!» — кричит сознание, пока тело бессильно обмякает в цепях. — Обычно ты куда более разговорчивый, — Дазай хмурится, и в этом жесте сквозит наигранное разочарование. — Давай же. Повесели меня. Расскажи, почему ты не нажал на курок? — Отъебись, шваль. — Вот. Так-то лучше, — тёмные глаза Дазая вспыхивают тусклым, нездоровым блеском. — Бойцовская порода! Он грубо, до хруста в челюсти, обхватывает подбородок Чуи. Вертит его голову из стороны в сторону, с холодным любопытством рассматривая лицо, перекошенное от бессильного гнева и запёкшейся крови. Дазай любуется этим зрелищем, словно редким экспонатом. — Сторожевая псина хороша, пока агрессивна. Но эта агрессия должна быть подконтрольной. Ты отлично скалишься, Чуя, но уясни одно: посмеешь показать мне зубы — лично усыплю. В его мягкой, почти нежной улыбке притаилась такая бездонная угроза, что у Чуи внутри всё леденеет. Он ни на мгновение не сомневается: Дазай не блефует. Этот ублюдок вырежет ему сердце и не поморщится. — У тебя проблемы не только с башкой, но и со слухом? Я сказал: отъебись! — Чуя пытается плюнуть ему в лицо, но в пересохшем горле лишь ком горькой желчи. — Я и не сомневался, что с тобой придётся поработать, — Дазай тяжело вздыхает, выпрямляясь во весь рост. Его тень накрывает Чую, как могильная плита. — Что ж, тогда начнём дрессировку. Тяжёлая стальная дверь закрывается с утробным стуком, окончательно отрезая Чую от мира живых. Дни превращаются в бесконечную, мучительную серую ленту. Дважды в сутки к нему спускаются те, кто ещё вчера отдавал ему честь — бывшие коллеги и подчинённые. Они приносят воду и… побои. Систематически, расчетливо, без лишних эмоций. Приказ нового Босса предельно ясен: Накахара не должен окрепнуть. Накахара должен осознать своё место и новую роль. Роль сломленного пса у ног хозяина. — Чуя-сан, вы должны принять новое положение дел, — сочувственно произносит мафиози, брезгливо стирая с кожаных перчаток следы чужой крови. — Новый Босс, он... — Ты выполнил поручение? — хрипит пленник, не давая ему закончить. Чуя сплёвывает на бетонный пол густой сгусток крови и криво усмехается, глядя на бывшего подчинённого снизу вверх. В этом взгляде столько едкого презрения, что мафиози невольно отводит глаза. — Иди. Доложи своему хозяину, что я всё ещё дышу. Изо дня в день одно и то же. Скрип ржавых петель, размеренные удары, глоток тёплой воды. Ненависть внутри не просто греет — она кристаллизуется. Арахабаки рвёт жилы, мечется в клетке слабеющего тела, словно раненый зверь, и бешено требует выхода. — Нельзя, — шепчет Чуя в глухую темноту, когда дверь закрывается. Если он позволит божеству взять верх сейчас — изломанное тело не протянет и минуты. Бинтованный упырь просчитал всё: он держит Чую на грани истощения, где на использование способности просто нет ресурса. Прошло пять дней. Чуя успел привыкнуть к постоянному, высушивающему ощущению голода. Раз в сутки, после «дрессировки», ему дозволяют справить нужду — это короткое унизительное мгновение он заставляет себя воспринимать как дар небес. Руки, скованные тяжелой цепью, ноют в суставах. Стоит креплениям у стен ослабнуть, как кисти безвольно рушатся вниз, отзываясь вспышкой боли в плечах. Сбежать? Бесполезно. Он кожей чувствует армию исполнителей за дверью. — Чуя-сан... — Тачихара неловко переминается с носка на пятку, ожидая, пока бывший Исполнитель закончит свои дела. Его голос дрожит от плохо скрываемого омерзения к происходящему. — Это напрасные мучения. Прекратите это. Просто… подчинитесь. — Ты всерьёз думаешь, что я так просто сдамся этому ублюдку?! — рявкает Чуя. Голос срывается на хрип, но в нем столько чистой ярости, что Тачихара испуганно отшатывается. Его рука машинально замирает у пояса, нащупывая рукоять оружия под полой куртки. Чуя провожает этот жест едким, сухим смешком. Трусы. Все они теперь боятся даже его тени. — Пристегивай, — цедит Чуя, кивая на цепи. — И проваливай к своему новому Богу. От тебя воняет псиной. Он не уступит. Как бы сильно ни хотелось вцепиться Тачихаре в глотку, сравнять штаб с землёй и лично выпотрошить грёбаного Дазая. При мысли о муках «мумии» Арахабаки внутри хищно облизывается, предвкушая пир. Чуя даёт безмолвную, кровавую клятву: он рано или поздно утолит жажду бога разрушений. Дазай приходит тем же вечером. Его шаг лёгок, на губах играет довольная улыбка, но на бледном лице отчётливо виден отпечаток усталости — груз новой власти давит даже на него. — А моя дворняжка, оказывается, страдает от чрезмерной гордости, — усмехается новоиспечённый Босс Портовой мафии, останавливаясь в шаге от прикованного Накахары. — Или тебе просто нравится ссать по углам да спать на подстилке? Выглядишь паршиво, Чуя. Дазай произносит это с приторным, тошнотворным сочувствием, от которого хочется вывернуть желудок прямо ему на ботинки. — Будь гость поприятнее, я бы принарядился, — безразлично роняет Чуя, даже не поднимая взгляда. Дазай морщится от звука его голоса — надтреснутого, хриплого и какого-то слишком резкого, как скрежет металла по стеклу. Бывший Исполнитель и правда выглядит скверно. Многочисленные побои сами по себе не страшны, учитывая природную стойкость рыжего, но отсутствие пищи и воды превратило его регенерацию в вялотекущий, мучительный процесс. Кожа приобрела сероватый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени. — Бросай свои детские игры, — со сталью в голосе цедит Дазай, и его маска мгновенно осыпается. — Твоя работа простаивает, пока ты здесь прохлаждаешься в цепях. Город не будет ждать, когда ты натешишь своё самолюбие. — Ты правда думаешь, что мне есть до этого дело? — Чуя вскидывает голову, и в его глазах, несмотря на истощение, вспыхивает опасный огонь. — Куда же делась твоя хвалёная преданность Мафии? — Дазай склоняется к нему, обдавая запахом дорогих сигарет и антисептика. Чуя глядит на него с нескрываемым вызовом, чеканя каждое слово сквозь разбитые губы: — Я и предан Мафии. До последнего вздоха. Только вот служить такому гандону, как ты, не намерен. Мой Босс мёртв, Дазай. А ты — просто пятно на его кресле. — Ладно, я понял, — негромко посмеивается Дазай, сокращая дистанцию. — Возможно, мы просто не с того начали. В полумраке тускло сверкает лезвие ножа. Инстинктивно Чуя напрягается, ожидая удара под дых, но положения тела не меняет — гордость не позволяет дёрнуться в цепях. — Это лишь мера предосторожности, — поясняет Дазай, и его голос звучит пугающе буднично. — Я знаю, тебе хватит сил убить меня в любой момент. И как бы я ни мечтал о смерти, сейчас этого допустить не могу. У меня еще слишком много дел. Замаха не следует. Острие просто прижимается к боку Чуи, холодным жалом впиваясь в ткань рубашки. — На твоём месте я бы не мелочился, — Чуя медленно переводит взгляд с ножа на застывшее лицо Дазая. — Почему бы тебе просто не перерезать мне горло прямо сейчас, а? Одной проблемой меньше. — В другой раз. Я дал тебе достаточно времени для раздумий… — Пха! Ха-ха! — Накахара заходится хриплым, лающим смехом. Острие царапает кожу, прорезая ткань, но его это совершенно не заботит. Боль кажется чем-то далёким, почти несущественным по сравнению с той яростью, что выжигает его изнутри. — «Раздумий»?! — лицо Чуи мгновенно каменеет, становясь пугающе серьёзным. — Ты совсем ополоумел, мразота? Я всегда знал, что ты конченый, но чтобы настолько… Ты превзошёл все мои ожидания. Босс? Никакой ты, нахуй, не Босс! Хуесос — вот кто ты, Дазай! Голос Накахары срывается на ор, вибрируя в тесном пространстве карцера. Голубая радужка его глаз медленно, дюйм за дюймом, затапливается кроваво-красным цветом. Арахабаки тянет когти к поверхности. — Ты убил Мори! — выплёвывает он, и слюна вперемешку с кровью летит Дазаю в лицо. — Ты хоть понимаешь это? Лично я отказываюсь это понимать! Ты подсылал ко мне МОИХ людей, чтобы они пачкали руки моей кровью! Ты заставил их предавать меня! И после этого ты правда думаешь, что я встану рядом с тобой? С предателем и убийцей? Дазай не шевелится. Он впитывает эту ярость, как губка, и на его губах застывает тень почти нежной, садистской улыбки. — Да. Коротко. Сухо. Оглушительно. Одно-единственное «да», которое подводит черту под всем, что было между ними раньше. — Ты больной, — Чуя медленно качает головой, и этот жест в кандалах выглядит как движение приговорённого. — Иначе я уничтожу Мафию, — Дазай произносит это без тени пафоса, словно зачитывает инвентаризационную опись. — Перебью каждого. И ты прекрасно знаешь, Чуя: мне это по силам. Начисто лишенный эмоций, Дазай сейчас мало походит на человека. Это всего лишь качественная пародия: знакомый облик, голос, жесты, а за ними — беспросветная, ледяная тьма. Эта тьма не умеет привязываться, она не знает жалости и не ведает сожалений. Она просто поглощает всё, что встречается на пути. И однажды Чуя совершил роковую ошибку: позволил этой тьме дотронуться до себя. Впустил её в самое сердце, а вытравить так и не сумел. Наверное, это единственная причина, по которой Дазай до сих пор дышит, стоя в двух шагах от его цепей. — Зачем тебе это? — голос Чуи звучит глухо, почти безжизненно. — Зачем тебе я, Дазай? — Мы ведь величайший дуэт в истории. Или ты успел забыть? — Осаму хмыкает, и в этом звуке нет ни капли тепла. — Кроме того… без тебя мне будет невыносимо скучно. Дазай придвигается ближе. Непозволительно, опасно близко. Чуя застывает, превращаясь в натянутую струну. Его челюсти сжаты с такой силой, что в тишине подвала отчётливо слышен скрежет зубов. — Так что? — Дазай заглядывает ему в глаза, и в его зрачках Чуя видит собственное отражение на фоне пустоты. — Мы пришли к соглашению, мой дорогой Исполнитель?

***

Портовая мафия процветает. Под управлением безжалостного стратега организация разрастается, подминая под себя город, но сам штаб превращается в склеп. Высотки Мафии поглощают тишина и липкое напряжение. Воздух здесь всегда наэлектризован, точно занесённый топор, который вот-вот со свистом рухнет вниз, снося головы. Накахара не только сохраняет должность, но и получает статус правой руки нового Босса. Если бы не то время, что он провёл в кандалах подземелья, по городу непременно поползли бы слухи о сговоре. Но свидетели того, что творилось в подвале, яростно отрицают саму возможность союза. Для всех остальных они — лёд и пламя, скованные одной невидимой цепью. Кабинет Босса всегда погружен в темноту. Лишь настольная лампа немного разгоняет мрак, подсвечивая сгорбленный силуэт в глубоком кресле. Чуя — к своему величайшему сожалению — проводит в этом помещении слишком много времени. Вот и сейчас он пересекает кабинет тяжёлым, чеканным шагом. Стопка отчётов с сухим стуком падает на полированную поверхность стола. — Отчёты по зачисткам, — бросает Чуя, и в его голосе сквозит неприкрытое отвращение. — Западная группировка уничтожена вместе с наёмниками. Подробности прочтёшь у Хироцу. Накахара резко разворачивается на пятках, намереваясь уйти, но тихий голос из тени бьёт наотмашь, заставляя замереть на месте. — Я разрешал уходить? Дазай даже не поднимает головы. Его забинтованные пальцы лениво постукивают по краю стола в такт какому-то внутреннему ритму. Два года власти превратили его в призрака, который не выпускает свою жертву из поля зрения ни на секунду. С тяжёлым вздохом «правая рука» разворачивается лицом к Боссу. — Ах, простите мою грубость, господин мудила! Клянусь, этого больше не повторится! — Оставь это, — Дазай морщится, и этот жест кажется почти человеческим. — Я слишком устал для твоих препирательств. — Ну так выйди в окно. Говорят, прогулки помогают, — хмыкает Чуя, скрещивая руки на груди. Дазай устало щиплет переносицу. Под его глазами залегли чернильные тени, на фоне которых зрачки кажутся бездонными провалами. Он выглядит не как правитель города, а как живой мертвец, запертый в золотой клетке. — Давай выпьем, — негромко произносит он. — С чего бы мне пить с тобой? — презрение в голосе Накахары можно резать ножом. — Мне с тобой дышать одним воздухом омерзительно, Босс. Последнее слово вызывает у Дазая короткую, горькую усмешку. — Знаю. Поэтому… — он медленно поднимается с кресла и направляется к винтажному бару из тёмного дерева. Тяжёлый декантер тускло поблескивает в свете лампы. — Сегодня я предлагаю забыть о нашем нынешнем положении. Выпьем как раньше. Как бывало на заданиях. Само предложение звучит абсурдно. Как можно забыть кровь на его руках? Как этот ублюдок смеет рассчитывать на согласие после всего, что сотворил? «Ненавижу! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ДАЗАЙ! И себя я тоже ненавижу!» — рычит внутри Накахара, раздирая ногтями сознание. Чуя ненавидит себя за то, как предательски откликается его тело на это предложение. За то, с какой тягучей теплотой всплывают в памяти ночи в захудалых мотелях и дешёвый виски из пластиковых стаканов. За то, что в этой выжженной пустыне, которой стала его жизнь, он отчаянно, до боли в груди, скучал по тому Дазаю. Тому, кто ещё не сбросил маску человека. Просто согласиться кажется пыткой. Чуя фыркает, демонстрируя всё своё недовольство, но все же хмуро опускается в глубокое кожаное кресло. Дазай подходит, сжимая в пальцах два бокала и бутылку красного. Накахара знает наверняка: это лучшее, что хранится в его запасах. Рубиновая жидкость в тусклом свете лампы пугающе похожа на свежую кровь. На фоне этой густой красноты Дазай, с его мертвенной бледностью и провалами вместо глаз, окончательно становится похож на вампира, запертого в своём склепе. — И какова цель? — спрашивает Чуя, когда Босс занимает кресло напротив. — Разве у всего должна быть цель? — невинно интересуется Дазай. Он мерно покачивает бокал в руке, наблюдая, как вино маслянисто стекает по стенкам. — Разве я не могу просто захотеть провести время со старым другом? — Мы никогда не были друзьями, — сухо отрезает Чуя. Он замечает, как Дазай едва заметно сникает. Плечи Босса опускаются на миллиметр, и эта мимолётная слабость удивляет Накахару больше, чем любая угроза. — Отчего же? Мы неплохо ладили, — Дазай произносит это почти шёпотом, обращаясь скорее к вину, чем к собеседнику. — Видимо, сумасшествие окончательно отшибло тебе память, — Чуя задумчиво поджимает губы. — Ладно, пусть будет так. Не вижу смысла тебя разубеждать. — Но я хочу, чтобы ты объяснил, — мягко настаивает Дазай. Чуя замирает. Он слишком давно не слышал этого тона — без издевки, без ледяного превосходства. Это пугающе напоминает прежнего Осаму, того самого мальчишку из мотеля. Рыжий неуютно поёживается, чувствуя, как по спине ползёт холодок. — Хорошо. Мы отлично работали в команде. Понимали друг друга без слов, это правда. Но это не дружба, Осаму. При звуке своего имени Босс Мафии вздрагивает. Это движение почти неуловимо, но Чуя видит, как Дазай замирает, перестав дышать. Имя, произнесённое этим голосом, бьёт его сильнее, чем пуля. — Мы выручали друг друга, — голос Дазая звучит как сухой шелест. — Будь на месте любого из нас кто-то другой, такого успеха бы не было. — Вот это и значит — хорошая команда. Мори воистину создал разрушительное чудовище, поднявшее Мафию с колен… Слова Чуи повисают в тяжёлом воздухе кабинета. Непонятно, имеет ли он в виду их прежний дуэт или самого Осаму, превратившегося в это самое чудовище. — Знаю, я бываю той ещё занозой в… — Бываешь? — фыркает Чуя, криво усмехаясь. — О, ты слишком к себе милосерден. — Но я всегда дорожил тобой, — упрямо заканчивает Дазай, и его голос на мгновение лишается привычной монотонности. В комнате становится трудно дышать. Не от трепета момента — Чуя чувствует, как внутри закипает чистая, концентрированная злость. Вино не помогает; напротив, оно путает мысли, вытаскивая на поверхность то, что следовало оставить в подвале. — Я не мастер объясняться в чувствах, — Дазай опускает взгляд. — Так объясни свои действия, — недобро щурится Накахара. Пустой бокал с глухим стуком опускается на полированное дерево. Тонкие пальцы впиваются в кожаные подлокотники кресла так, что те жалобно скрипят. — Дорожил?! Ты шантажом затащил меня в Мафию! Ты выводил меня из себя одним фактом своего существования, Осаму! — Я не мог позволить пропадать такому ценному ресурсу, — отзывается Дазай, и в его голосе снова проступает холодный расчёт. — Тем более, Мафия стала твоим домом. Ты отлично здесь прижился. И… мне было весело. Весело. Слово бьёт под дых. Чуя чувствует, как ярость мешается с горьким осознанием правды: ему тоже бывало весело. Среди крови, взрывов и вечного ожидания удара в спину — это «весело» было единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. Они сидели в кабинете Мори, дожидаясь возвращения босса. В стерильной тишине офиса шорох обёрток от шоколадных батончиков казался оглушительным. Оба были вымотаны и злы после затяжной заварушки с наёмниками. Тело Чуи все ещё била мелкая дрожь от переизбытка адреналина, а костяшки пальцев ныли. Гора фантиков на столе росла, но голод не уходил. На полированном дереве остался последний батончик. — Держи, — Дазай толкнул шоколад ближе к рыжему. Чуя прищурился, подозрительно изучая обёртку. — С чего такая щедрость? Отравить ты бы её не успел. Напарник только буднично пожал плечами, не меняя отсутствующего выражения лица. — Я обязан подкармливать свою собаку. Чтобы не сдохла раньше времени. — Придурок, — огрызнулся Чуя, но батончик не взял. Собрание прошло в обычном ритме: крики, мелкое рукоприкладство и ледяное раздражение Мори. Как только босс отпустил их, оба вылетели из кабинета, разойдясь в разные стороны без оглядки. «Бинтованный ублюдок. Чтоб он своими бинтами удавился», — ворчал Чуя, заталкивая руки глубоко в карманы куртки. Он застыл посреди пустого коридора, наткнувшись пальцами на что-то холодное и гладкое. Вытащил руку и уставился на ту самую шоколадку. Дазай умудрился подкинуть её в карман незаметно, пока они препирались у стола. — Дурак, — Чуя едва заметно усмехнулся, глядя на помятую фольгу. — Твоё «веселье» иногда не знало границ, знаешь ли, — Чуя сверлит взглядом Дазая, который с ленивой грацией подливает вино в их бокалы. Струя рубиновой жидкости бьёт о дно с мягким хлюпаньем. — Ты всё еще сердишься на меня? — Осаму приподнимает бровь, и в глубине его зрачков вспыхивает странный, лихорадочный огонёк. — Буду честен, Чиби. Мне не жаль. Это одно из моих самых любимых воспоминаний. К чести Накахары, ни один мускул на его лице не вздрагивает. Он сидит неподвижно, застыв каменным изваянием, но внутри всё скручивается в тугой, раскалённый узел. Это странное волнение, которое он годами пытался вытравить из себя, как застарелую инфекцию, возвращается с новой силой. Дазай говорит об этом так просто, будто не эта «шутка» в вонючем мотеле стала началом его долгого, мучительного падения. — Любимых? — голос Чуи звучит пугающе тихо, с хрипотцой. — Это была самая тупая и дешёвая твоя выходка, Дазай. Обычный пьяный бред. — О, — Дазай подносит бокал к губам, глядя на Чую поверх прозрачного края. — Ты ведь знаешь, что я никогда не брежу. Даже когда пьян в стельку. Им едва исполнилось семнадцать. В тот период совместные задания стали редкостью, и новость о вылазке с Дазаем застала Чую врасплох. Дело казалось пустяковым — уничтожить склад оружия враждующей группировки. Проблема заключалась лишь в удалённости объекта: им пришлось искать крышу над головой в глуши. Перспектива ночевать под одной крышей с Дазаем не радовала, но Чуя не стал пререкаться с боссом. Их забросили в такую дыру, где о приличном мотеле не шло и речи. Единственным доступным вариантом оказался захудалый ночлег, где им выделили смежные комнаты. — Ну пусти! У меня крыша прямо над кроватью течёт, — простонал Дазай, пытаясь протиснуться в узкую щель приоткрытой двери Чуи. — Мне плевать. Спи на полу, — отрезал Накахара, удерживая дверь плечом. — Не будь таким жестоким. Я бы тебя пустил. — Я бы к тебе не пошёл, — парировал рыжий. Дазай всё же просочился внутрь. Он со скрипом отодвинул колченогий стул и, вопреки ожиданиям, сумел втянуть напарника в разговор. В комнате пахло сырой штукатуркой и пылью. — У меня, кстати, есть бутылка виски, — заговорщически подмигнул Дазай, блеснув глазами из-под растрёпанной чёлки. Не дожидаясь ответа, он сорвался с места и сбежал в свой номер за сумкой. Чуя на мгновение замер у двери. Рука сама потянулась к замку, чтобы провернуть личинку и наконец остаться в тишине, но он почему-то этого не сделал. Пили каждый по-своему: Чуя делал мелкие, частые глотки, постоянно морщась от сухого жжения в горле. Дазай же с видом знатока едва пригублял напиток, смакуя вкус и хитро поглядывая на напарника поверх края стакана. — Чу-уя… — Дазай растянул его имя так тягуче, что это не предвещало ничего хорошего. — Чего тебе? — отозвался рыжий, слегка запинаясь. Алкоголь уже начал мутить рассудок, размывая границы дозволенного. Дазай бесшумно отставил стакан на обшарпанный стол и медленно, словно хищник, начал сокращать дистанцию. Он упёрся руками в облезлые подлокотники кресла, нависая над порозовевшим лицом Накахары. Воздух между ними стал тяжёлым, пропитанным парами спирта и пылью. — Готов поспорить, ты ещё никогда не целовался. — Хах?! Конечно, я… Какое тебе вообще дело? — Чуя попытался огрызнуться, но голос предательски дрогнул. Розоватые щеки вмиг стали пунцовыми, а в расширенных зрачках плеснул неосознанный страх. Дазай выглядел слишком довольным; он не скрывал торжествующей улыбки, загоняя жертву в угол. — Ох! Что это? Неужели ты собирался соврать? — Ничего я не вру! — выдохнул Чуя, вжимаясь лопатками в жёсткую спинку кресла. — Докажи, — Дазай откровенно забавлялся, ловя каждое рваное движение его грудной клетки. — Ч-что? Как я… — Поцелуй меня. И я сразу пойму, первый это раз или нет. Дазай оказался так близко, что его кожи касалось загнанное, горячее дыхание рыжего. Накахара внезапно утратил всякую способность к сопротивлению, будто его волю парализовало этим прямым, немигающим взглядом. Он как заворожённый пялился на чуть приоткрытые губы напарника. Предохранитель внутри щёлкнул. — Или ты боишься? — Осаму нажал на «спусковой крючок». Ухмылка Дазая исчезла под губами напарника. Чуя действовал неуклюже, с каким-то отчаянным, злым надрывом, будто бросался в пропасть. Первый поцелуй. Пьяный, одураченный и окончательно запутавшийся Накахара судорожно вцепился в воротник чужой рубашки, сминая ткань до белых костяшек. Пальцы Дазая, холодные и цепкие, скользнули к его затылку, удерживая, не давая отпрянуть, когда первый шок прошёл. — Ох уж этот Чуя, — Дазай усмехнулся прямо в его припухшие губы, обжигая дыханием. — Ничего. Я тебя научу. Они целовались всю ночь напролёт, неумело оглаживая угловатые, ещё по-подростковому резкие тела друг друга. В тесном номере, пропахшем пылью и дешёвым алкоголем, эта невинная ласка положила начало душевным терзаниям, которые будут преследовать Чую годами. Каждый вдох Дазая, каждое мимолётное касание губ запечатывалось в памяти Накахары как клеймо. — Чудесно, что для тебя это прекрасное воспоминание, — Чуя чеканит слова, и в каждом звуке сквозит яд. — Жаль только, что я не могу вырвать его из своей памяти с корнем. Потому что меня, Осаму, от него тошнит. — Глупый Чуя, — Дазай усмехается, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. — Как тогда ничего не понимал, так и сейчас остаёшься в блаженном неведении… Воздух в кабинете внезапно тяжелеет. Ощущения становятся пугающе похожими на тот промозглый вечер в мотеле: тот же запах алкоголя, та же опасная близость хищника и то же тягучее, постыдное предвкушение внутри, от которого сводит мышцы. «Приди в себя! Не смей поддаваться!» — приказывает себе Накахара. — Возможно, я был глуп. Но я был подростком, — спокойно соглашается Чуя, и это спокойствие стоит ему огромных усилий. — Что до сегодняшнего дня: мне просто впадлу копаться в чувствах психопата. Уволь. — А ты думаешь, психопаты способны на чувства? — Дазай мгновенно оживляется. Его глаза вспыхивают нездоровым, лихорадочным интересом. — Я польщен, Чиби. Твоё доверие к моей человечности просто трогательно. Накахара не поддерживает этот фальшиво-весёлый тон. Он осушает бокал одним длинным глотком и ставит его на стол с резким стуком. — Не знаю. И, честно? Мне плевать, Дазай. Ты стал другим, и я тебя больше не знаю. Тот парень остался в том мотеле. Просто скажи, чего ты хочешь добиться этим разговором? Что тебе от меня нужно на этот раз? Чуя подается вперед, сокращая дистанцию. Он хочет увидеть хоть тень правды в этих пустых зрачках, но натыкается лишь на собственное отражение в темноте. Улыбка мгновенно исчезает с лица напротив. Пустота — вот единственное слово, которым Чуя может описать это выражение. Отражённый свет лампы в зрачках Дазая делает их почти живыми, но сам человек внутри давно потух, оставив после себя лишь выжженный остов. — Ты. Всё, что мне нужно — это ты. Тьма пожирает всё на своём пути, и она никогда не насытится. Отобрав у Чуи всё, что было ценным, Дазай готов высушить его без остатка. Но разве у Накахары осталось хоть что-то ещё? Он принадлежит Осаму как верный пёс, который скалит зубы, но покорно сидит на цепи. Его сердце бьётся ради процветания Портовой мафии, ради Босса, ради этого чудовища. Оно давно отдано в бесчувственные, забинтованные руки. Как бы ни росла ненависть внутри — от себя не убежать. Он любит монстра. Нет. Того, кого этот монстр поглотил. — И… как мне это расценивать? — голос Чуи едва заметно дрожит, и он мысленно проклинает себя за эту секундную слабость. — Я ведь сказал: я не мастер объясняться в чувствах, — мягко отвечает Дазай, не сводя с него немигающего взгляда. — Наверное, это… признание. «Чертов Дазай! Если это очередная уловка, клянусь, я вырву тебе гортань», — пульсирует в висках. Чуя резко подается вперед и подхватывает со стола бокал Осаму, выпивая остатки вина одним глотком. Его движения становятся плавными, пугающе ленивыми. Дазай внимательно следит, как Исполнитель обходит стол и приближается к его креслу. Прикосновение к подбородку обжигает даже через кожу перчаток. Подпускать Чую так близко — смертельно опасно, и Дазай это знает. Выражение лица рыжего остаётся нечитаемым даже для величайшего стратега. Осаму едва успевает удивиться, когда Чуя резко отстраняется и направляется к дальней стене кабинета. Он нажимает на скрытую кнопку за резной деревянной панелью. — Годы идут, а твой сценарий всё тот же: заговорить зубы, приправить спиртом и подразнить. Молодец! — хмыкает Накахара. Он бросает последний взгляд на силуэт в кресле и скрывается в темноте открывшегося потайного прохода.

***

Глава Портовой мафии обречён на жизнь в стенах штаба. Так когда-то заключил Мори и спроектировал спальню, скрытую за дубовой панелью кабинета. Хорошее ли это решение? Когда валишься с ног от изнеможения — да. Когда единственный выход отрезан твоим потенциальным убийцей — едва ли. Как и сам кабинет, спальня выдержана в тяжёлых, давящих тонах: преимущественно бордовых, цвета запёкшейся крови. Воздух здесь спёртый, неподвижный, пропитанный пылью и чем-то стерильно-холодным. — И каково это — спать в комнате, похожей на карикатурный бордель? — Чуя обводит помещение презрительным взглядом, не скрывая брезгливости. — Сносно. Если научиться не обращать на это внимания, — Дазай отзывается почти бесцветно. Взгляд голубых глаз бесцельно блуждает в пространстве, пока неминуемо не натыкается на Осаму, замершего всего в паре метров. Свет здесь ещё тусклее, и Дазай кажется совсем прозрачным, истончённым, как старая киноплёнка. Похолодевшие пальцы тянутся к пуговицам на сером жилете. Дазай делает шаг вперёд, сокращая и без того призрачную дистанцию. Между ними вибрирует ток — густой, ядовитый, замешанный на годах взаимного истязания. — Позволишь мне? — голос Дазая звучит так тихо, что Чуя едва различает слова за шумом собственной крови в ушах. Накахара не двигается. Его тело превращается в натянутую струну, готовую лопнуть от любого прикосновения. Он смотрит на забинтованные пальцы Осаму, замершие у верхней пуговицы его жилета, и чувствует, как внутри поднимается знакомая волна тошнотворного омерзения. И тут же — следом, обжигая внутренности — накрывает та самая, вытравленная годами потребность. «Это не он. Тот Дазай мёртв. Ты сам его похоронил», — кричит рассудок. Но пальцы Осаму действуют медленно, почти неуверенно, и в этой мимолётной заминке Чуя вдруг видит тень того подростка из мотеля. Это бьёт под дых сильнее любого удара в подвале. — Конечно, Босс, — Чуя скалится, но в его оскале больше боли, чем яда. Он с силой приваливается лопатками к стене, подставляясь под чужие руки. Это похоже на добровольную казнь. Каждое движение Дазая — как снятие слоя кожи. — Можешь так меня не звать? Хотя бы сейчас… — Дазай морщится, и его пальцы на мгновение сбиваются с ритма. Чуя молчит. Он закрывает глаза, потому что видеть это лицо — застывшую маску власти — невыносимо. Он хочет чувствовать только руки. Холодные, сухие бинты, которые пахнут так же, как пять лет назад. Он позволяет Дазаю раздевать себя, презирая себя за каждую секунду этого соучастия, за то, как его кожа предательски откликается на этот интимный жест. Дазай упирается левым предплечьем в стену прямо над головой Накахары. Его правая ладонь ложится на плоский живот Чуи, и тот невольно вздрагивает от этого внезапного жара сквозь тонкую ткань. — Разве ты не этого добивался? Соблюдения субординации? — Чуя усмехается, глядя в пустые зрачки Босса. Каждое слово даётся с трудом, пробиваясь сквозь вязкое марево желания. — Думаю, сейчас можно сделать послабление, — Дазай произносит это почти в самые губы, обдавая Чую запахом терпкого вина. Он целует Накахару — резко, напористо, вышибая из него остатки воздуха. Его губы действуют с какой-то пугающей, алчной жадностью. Чуя пытается сопротивляться, сжимает зубы, но память о той давней ночи в мотеле оказывается сильнее гордости. Он открывается, впуская горячий язык, позволяя ему по-хозяйски оглаживать небо, и этот контакт заставляет колени подгибаться. Жилет Чуи соскальзывает с плеч, брошенный на пол как ненужная броня. Накахара сам стряхивает его, помогая Дазаю, который уже принимается за пуговицы рубашки. Всё происходит так же голодно, как в их семнадцать лет, но теперь этот голод отравлен ядом прожитых лет. Каждое касание Дазая, каждое движение его забинтованных рук сводит с ума, и Чуя, проклиная свою слабость, уже готов поверить: перед ним Осаму. Тот самый придурок, вызвавший в нем эту чудовищную, противоречивую смесь из чувств. Тот, кого он любит со всей ненавистью, на которую способен человек. Чуя вцепляется пальцами в плечи Дазая, сминая дорогую ткань его пиджака. Это не объятия — это попытка удержаться на краю пропасти, в которую Осаму затягивает его за собой. Он переступает через собственное омерзение, через память о подвале, отдаваясь этой болезненной, алчной потребности почувствовать хоть на миг, что они всё ещё живы. Пальцы, привыкшие к металлу и рукоятям ножей, с силой вцепляются в лацканы пиджака. Он срывает его с плеч Босса с каким-то ожесточённым, злым нетерпением, слыша, как жалобно трещит подкладочная ткань. Следом летит чёрная рубашка — пуговицы градом рассыпаются по ковру, и Чуя вонзает пальцы в ворот, обнажая то, что Дазай скрывал за броней своего статуса. Ткань расходится, открывая мертвенно-бледную кожу. Она лишь немногим темнее, чем повязки, покрывающие её плотными кольцами. Чуе не нужно видеть — он и так знает о каждой отметке, спрятанной под этой марлей. Его ладони, грубые и горячие, ложатся на холодную грудь Дазая, и тот едва заметно вздрагивает от этого контраста. Удивительно, как человек, так истово ищущий смерти, раз за разом умудряется проходить мимо неё. Ножи, пули, осколки снарядов — Дазай подставлялся под всё, что могло его убить, но жизнь цеплялась за него с какой-то извращённой настойчивостью. Либо этот ублюдок слишком везучий, либо сама судьба издевается над ним, отказываясь исполнять его единственную заветную мечту. Чуя скользит ладонями вниз, к поясу, чувствуя под пальцами рельеф рёбер и неровные края бинтов. В этом жесте нет нежности — только алчное, болезненное желание убедиться, что под всей этой чернотой и властью всё ещё бьётся сердце. Пусть даже оно бьётся только для того, чтобы Накахара мог его однажды остановить. Дазай не сопротивляется. Он закидывает голову, подставляя шею под тяжёлый взгляд Чуи, и на его губах застывает всё та же пустая, выматывающая улыбка. Он позволяет вскрывать себя, как старую рану, упиваясь тем, как яростно и отчаянно Чуя переступает через своё «нельзя». Лежа на смятых бордовых простынях, Чуя вздрагивает. Каждое прикосновение языка и губ к его коже — от лодыжек вверх по внутренней стороне бедра — отзывается электрическим разрядом. Накахара с силой тянет воздух сквозь зубы, когда Дазай намеренно царапает клыками его выступающие тазовые косточки, оставляя красные борозды. — И кто из нас тут собака, падкая на кости? — выхрипывает Чуя, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Ты сегодня превысил лимит дерзости, — Дазай на секунду отрывается от росписи чужого тела. Он отстраняется, чтобы оценить плоды своих трудов: розовеющие пятна на рёбрах и подтянутом животе Накахары выглядят как карта нанесённых поражений. — А что, «послабление» уже не действует? — Чуя скалится, но его голос срывается. — Заткнись, Чуя, — Дазай усмехается, и в этой усмешке сквозит пугающее, нездоровое обожание. И Чуя затыкается. Всё его внимание схлопывается в одну точку — там, где ладонь Осаму собственнически сжимает его член. Дазай поднимается выше, осыпая поцелуями вздымающуюся грудную клетку, попутно наращивая темп рукой. Его язык мажет по острым ключицам, по напряжённой шее, пробуя на вкус пот и ярость Накахары. — Мой, — шепчет Дазай в самое ухо задыхающемуся Чуе. Голос звучит как приговор. — Всегда был и будешь. Мой инструмент. Мой пес. Моя погибель. В спальне становится невыносимо жарко, воздух кажется густым и маслянистым. Чуя чувствует, как его внутренности плавятся в этом огне. Напряжение внизу живота становится нестерпимым, заставляя его выгибать спину, впиваясь пальцами в матрас. Он на грани, и эта грань пахнет пеплом. — Посмотри на меня, Чуя, — тихо требует Дазай, ловя губами сорванные вздохи рыжего. Чуя открывает глаза. Голубая радужка подёрнута влажной пеленой бессилия и жара. Сейчас они так похожи на море — то самое, бескрайнее и холодное море, от которого Дазай когда-то не мог отвести глаз. И сейчас, глядя в этот шторм, Осаму впервые за два года чувствует, что он всё ещё не до конца мёртв. — Осаму… — выдыхает Чуя, и в этом имени — вся его капитуляция. Несколько рваных движений руки — и Чуя содрогается, впиваясь зубами в собственную губу до первой крови. Дазай не выпускает его, пережидая, пока судорога оргазма утихнет. Но не даёт опомниться: его ладонь опускается ниже, настойчиво и грубо надавливая на вход. Пальцы Накахары стискивают простыни до скрипа, когда первая фаланга с трудом проскальзывает внутрь. — Будь хорошим мальчиком, отведи руку назад, — шепчет Дазай, и в его голосе слышится опасный оскал. — Мог попросить ещё более убого? — фыркает Чуя, подчиняясь. Под подушкой его пальцы нащупывают скользкий пластик упаковок, тюбик и… холодную сталь ножа. — А ты подготовился, — в голосе Чуи звенит напряжение. Дазай либо не замечает этой искры, либо намеренно игнорирует её, сосредоточившись на своём ритуале. Тюбик оказывается в руках Осаму. Смазка делает экзекуцию менее мучительной, но не менее унизительной. Погружая один палец, затем второй, Дазай не прекращает отвлекать Чую рваными поцелуями и бессмысленным шёпотом. Без этого шума подготовка кажется невыносимо долгой и пустой. Наконец мышцы перестают сопротивляться. Чуя ловит себя на том, что это давление внутри становится почти желанным — особенно когда Дазай намеренно сгибает пальцы, задевая чувствительную точку. — Еще… — выдыхает Чуя, подаваясь навстречу этому вторжению. Дазай исполняет требование с какой-то механической точностью. Накахара выгибается, сдавленно стонет и вгрызается зубами в край подушки. Он настолько поглощён этой вспышкой внизу живота, что не замечает, как Осаму добавляет третий палец, окончательно растягивая его. Сегодняшняя ночь срывает покровы. Здесь больше нет соперничающих детей, мечтающих утереть друг другу нос. Нет юношей, прячущих сложные чувства за яростью. Исчезают обиды, страхи, само предательство. На один короткий, украденный миг можно забыть о реках крови и остывшем теле Огая. В первый и последний раз позволить себе захлебнуться тем, что грызло изнутри столько лет, не давая спать и отравляя воспалённый мозг. Сквозь гул в ушах до Чуи доносится сухой шелест разрываемой упаковки. Секунда — и Дазай нависает над ним, тяжёлый, горячий и пугающе настоящий. Только сейчас, когда Дазай медленно заполняет его, до Накахары доходит вся чудовищная неправильность момента. Он не должен быть здесь. Не должен цепляться за эти широкие плечи, вжимая врага в себя до хруста в рёбрах. Не должен любить его — только не после подвала, не после крови Огая, не после всего этого пепла! Но он любит. Любит так сильно, что это чувство выжигает внутренности. Чуя двигает бёдрами навстречу, с силой полосуя ногтями бледную спину Дазая. Вонзает зубы в его ключицы и шею, пытаясь оставить хоть какой-то след, пока Осаму двигается внутри него. Слишком чувственно, слишком глубоко — совсем не так, как это сделал бы нынешний бездушный Босс. — Я всегда буду твоим, — шепчет Дазай, выбивая из Чуи сорванный, хриплый стон. — Ты можешь меня ненавидеть. Можешь проклинать. Считать самой большой ошибкой в своей жизни… Только помни меня. Эти слова режут по живому. Это самое желанное и самое горькое, что Чуя мог услышать в этом бордовом склепе. — Ты прекрасен, — губы Дазая прижимаются к его влажной щеке, собирая солёный привкус бессилия. — Что бы между нами ни было… я рад, что мы встретились. — Ч-что ты… — Чуя пытается осознать смысл этой эпитафии, но сознание плывёт. Движения Дазая становятся резче, быстрее. Он жадно следит за каждой мимолётной реакцией на лице Накахары, буквально впечатывая его образ в подкорку, записывая на сетчатку, боясь, что это выветрится, когда всё закончится. — Я был глупцом, пытаясь приручить тебя, — выдыхает он, наращивая темп. — Замолкни, Дазай! — рычит Чуя, затыкая его поцелуем, потому что слышать это «прощай» в каждом слове невыносимо. Чуя больше не пытается скрыть слез. Они обжигают щеки, смешиваясь с потом и солью. Его ладонь мёртвой хваткой сжимает горло Дазая прямо под челюстью, чувствуя, как там, под кожей и бинтами, бешено бьётся пульс. В расширенных зрачках Осаму Чуя видит не пустоту, а саму жизнь — яркую, концентрированную и невыносимо болезненную. — Это правда ты, Осаму? — выдыхает он, и в этом вопросе — вся его надежда и весь его крах. На лице Дазая расцветает та самая юношеская улыбка. Краски, покинувшие его четыре года назад, на мгновение возвращаются, стирая маску Босса. Это долгожданное, мучительное возвращение домой. Удовольствие мощной волной проходит по телу, затапливая жаром каждую клетку. Осаму глухо, надрывно стонет, кончая следом. Он устало обмякает, всем весом придавливая Накахару к пропитанным потом простыням. Тишину нарушает только их рваное, свистящее дыхание. Слышно, как шуршит ткань, когда Дазай медленно сползает с Чуи и садится на край кровати, спиной к нему. Его лопатки, обтянутые бледной кожей и бинтами, кажутся острыми обломанными крыльями. — Ты ведь понимаешь, что эту ночь ничто не должно омрачить? — спрашивает он, и его голос звучит пугающе трезво. — Я не стану этого делать, — голос Чуи дрожит, слезы застилают зрение. — Ты должен, — Дазай произносит это как сухой факт. — Черта с два! — Чуя подрывается на кровати, в голосе прорезается ярость. Осаму оборачивается. Впервые Чуя видит на его лице такую невыразимую, чёрную тоску, что воздух в лёгких застывает льдом. — В этом мире только тебе я могу довериться, Чуя. Только тебя могу просить об этом. — О! — Чуя захлёбывается злым смехом. — И ты решил подарить мне возможность отомстить?! Ты хочешь, чтобы я стал твоим палачом?! — Нет, — Дазай медленно качает головой, и на его губах застывает нежная, почти прозрачная улыбка. — Будучи монстром, я хотел попросить об этом человека. Кого-то настолько сильного, что в своей ненависти он сумел найти место для любви. — Это слишком жестоко, Осаму… — выдыхает Чуя. — Я знаю. Прости меня. Над Йокогамой занимается серый рассвет, пока в тёмной, лишённой окон спальне, неподвижно лежат двое. Они изучают лица друг друга, запоминают узлы пальцев и рваный ритм сердец. — Еще немного. Побудь со мной ещё немного, — шепчет Чуя, укладывая голову Осаму себе на плечо. — Я буду с тобой всегда, — отвечает тот, медленно прикрывая глаза. Тонкие пальцы Чуи нежно расчёсывают мягкие каштановые пряди. Он продолжает гладить Осаму по острым плечам и спутанным волосам, пока Дазай наконец не чувствует нарастающее давление на своём горле и в груди. Чуя мелко, судорожно вздрагивает. Красное сияние, охватившее его тело, мелко дрожит. — Отмени… прошу тебя, отмени это… — шепчет Чуя, оставляя короткие, сухие поцелуи в его волосах. Осаму лишь сильнее стискивает рыжего в объятиях, позволяя остаткам воздуха покинуть лёгкие. Его губы беззвучно, одними лишь контурами, формируют последние слова: «Я буду ждать тебя. Только не торопись ко мне». В спальне по-прежнему двое. Но тишину теперь нарушают лишь захлёбывающиеся всхлипы и бешено колотящееся, одинокое сердце Чуи, сжимающего в руках бездыханное тело. Тьма наконец поглотила то, что ей принадлежало, оставив пса охранять пустой сосуд.

***

Двое подростков коротали время в неприметной круглосуточной забегаловке. Хозяин за стойкой вмиг распознал клеймо: эти двое работали на Мафию, и связываться с ними не стоило. На двери быстро появилась табличка «Закрыто», пока напарники методично уничтожали горячие вафли в липком сиропе. — Хироцу отправил за нами водителя, — лениво растянул слова Дазай. Он сидел, откинувшись на спинку ободранного дивана, и размеренно вращал барабан своего револьвера. Сухой металлический треск разрезал тишину пустого зала. — Спрячь эту хуйню, — нахмурился Чуя, не отрываясь от еды. — Не хватало ещё, чтобы ты мозги себе вышиб прямо на стол. — А что? Хочешь сделать это сам? — Дазай ухмыльнулся, и в его глазах блеснуло что-то по-настоящему жуткое. — Конечно, — рыжий откинулся на спинку, морщась от каждого щелчка взводимого курка. Звук крутящегося барабана действовал на нервы похлеще зубной боли. — Смотри, Чуя! Дазай резко продемонстрировал заполненный патронами барабан. Он с сухим лязгом защёлкнул его, снял оружие с предохранителя и, не моргая, приставил ствол к собственному виску. — Стой, придурок! — Чуя подорвался с места, опрокидывая чашку с остывшим кофе. Раздался сухой щелчок бойка. Выстрела не последовало — только раздражающий, надрывный хохот Дазая. — Ха-ха-ха! Видел бы ты своё лицо! — Осаму буквально задыхался от смеха, отбрасывая револьвер на липкий стол. — Кретин… — злобно прорычал Накахара. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Его внимание привлёк резкий свет фар, разрезавший ночную тьму за окном. Оба спешно покинули кафе, оставляя на столе недоеденный завтрак и запах оружейного масла. Уже сидя в глубине салона машины, Дазай задумчиво произнес, глядя в окно на пролетающие огни: — Однажды я умру от твоей руки, Чуя. Это будет хорошая ночь.